Мидгардсорм

Я лишился всего, но я всегда оправлялся.

Шипами испещрены ушедшие годы.

Какие слова тебе нужны, чтобы понять?

Но знай, что я поклялся тебе в этом,

Я никогда не брошу тебя.

Этот дар, на который я претендовал, не для меня.

      Гермиона проснулась из-за солнечных лучей, падающих на закрытые веки. По тому, каким ярким был свет, проникавший сквозь занавешенное окно в комнате сына, и по внутреннему часовому механизму она могла сказать, что было, скорее всего, позднее утро — более позднее, чем время их с Алдуином обычного пробуждения.       Алдуин.       Она посмотрела на своего мальчика, спящего на боку, спиной к ней. События прошлой ночи в какой-то степени потрясли их обоих. Столкновение её магии с магией Риддла разожгло инферно, которого она никогда раньше не испытывала. Там точно было презрение. Негодование, скорбь и, конечно же, гнев. Она никогда не встречала Тома Риддла, но знала его другое страшное имя, и одно это возродило слишком много болезненных, грустных и горько-сладких воспоминаний.       Несмотря ни на что, эти эмоции никогда не могли пересилить её желание спасти сына. Болезненное чувство страха и потери поднимало свою уродливую голову там, где она похоронила его в самых тёмных уголках своего прошлого. Будь то знакомые, друзья или, что ещё хуже, семья; тяжесть утраты для каждого была разной, но она всё равно чувствовала её глубоко в своих костях, в самой своей душе, и каждый раз она заставляла себя выползать из её мутных глубин больше, чем в прошлый.       Хогвартс — не более чем груда обломков.       Рона больше нет.       Джинни, Фреда, Джорджа и остальных Уизли больше нет.       Луны, Хагрида, Люпина и всех членов Ордена Феникса больше нет.       Её родителей больше нет.       Гарри больше нет.       И она уже никогда их не вернёт.       Можно сказать, что и по прошествии многих лет она была очень знакома с одиночеством. В конце концов, именно её окаменевшее сердце и чувство независимости позволили ей выжить и раскрыли её способности — она и не подозревала, что они на самом деле скованы. Поскольку книги были ограниченным источником информации, ей приходилось прибегать к мышлению, творчеству и инновациям.       Но, несмотря на свои претензии и принятие многообразия красок мира, который отнял у неё всё, она всё ещё тосковала по тем старым узам, которые не давали ей полностью погрузиться в отчаяние.       Это была горько-сладкая реальность: мир продолжит двигаться вперед, несмотря на все свои трагедии.       Она никогда не планировала заводить ребёнка, но Алдуин дал ей новую причину жить. Не имели значения причина или цель его рождения, он — её сын, её семья. Она готова поджечь весь мир, если это приведёт к тому, что он сохранит улыбку на своём лице и избавит её от мук одиночества, на которые она когда-то себя обрекла.       Потому что гораздо проще умереть за кого-то, чем жить ради него.       Однако инферно потухло до жалких угольков при виде Алдуина, сжавшегося в комочек в ближайшем углу гостиной.       Она так и не смогла задать свои вопросы. Она и подумать не могла. Ведь как она могла подвергнуть его ещё большему эмоциональному стрессу?       Последний раз она видела, как Алдуин плакал, когда ему было четыре года. Он тогда споткнулся, когда бегал, и ободрал колени и ладони.       Прошлой ночью он плакал во сне, и она не могла найти в себе силы расстаться с ним и уйти спать в свою комнату.       Она чувствовала, как горит её ожерелье. Оно горело, когда её сын находился в тяжелом состоянии. Хотя кольцо, на создание которого она потратила немало часов, гарантировало его безопасность, оно не было панацеей от всех бед. Последний раз оно горело, когда Алдуин слёг из-за болезни и начал голодать.       Рука нежно прочёсывала его чёрные локоны, лишь слегка волнистые по сравнению с её пышными кудрями. Какими бы уложенными они ни были большую часть дня, они всегда легко растрёпывались, когда он спал. Это была одна из немногих схожих с ней внешних черт.       Перед её мысленным взором промелькнул облик молодого Волдеморта, и она не смогла сдержать укола негодования, скрутившего её живот.       Она поднялась с кровати и наложила на него беззвучные диагностические заклинания, чтобы убедиться, что с ним всё в порядке. Не обнаружив ничего плохого, она направилась к двери, намереваясь освежиться и приготовить себе чашку (или две) чая, чтобы справиться с нервным напряжением, вызванным событиями последних двадцати четырёх часов.       Она не видела, как открылись глаза Алдуина в тот момент, когда закрыла за собой дверь.

***

      — Что ты делаешь, Ал?       Гермиона склонила голову набок, с любопытством глядя на сына. Они ужинали на крыше дома, в котором она снимала квартиру в течение последнего года. Это был их последний день в Испании перед отъездом в Египет. Сеньор Хоселито Гутьеррес был рекомендован ей Постино, когда она рассказала ему о том, что ей нужен мастер портключей для перемещения между странами, и он доказал, что достоин войти в её короткий список партнёров после ряда деловых операций с зельями и деньгами. До сих пор она путешествовала только по континенту, но теперь наконец решила выйти за его пределы.       Путешествия на такие большие расстояния требовали других средств передвижения. К ним относились маггловские коммерческие авиарейсы и судоходный транспорт, а также специализированные каминные сети, разрешённые для международных перемещений. Единственная проблема заключалась в том, что для этого требовались документы, удостоверяющие личность, и бумажная волокита, которую она считала слишком утомительной. К тому же она не хотела оставлять за собой бумажный след, который однажды может обернуться неприятностями. Ни ей, ни её сыну документы были не нужны. В конце концов, они не так важны. Уже давно, ещё в те времена, когда она пыталась выжить, её моральные принципы в отношении незаконной торговли вылетели в окно.       Это всё ещё тревожит её: как она знает, где искать, кого искать и когда выслеживать. Утешало лишь то, что те, на кого она охотилась, всё равно были на грани смерти. И сейчас инстинкты подсказывали ей, что следующая добыча будет в Египте.       — Слушаю музыку, — ответил Алдуин. Его глаза некоторое время были закрыты, а ладони приложены к ушам, чтобы лучше слышать звуки.       — Музыку? — Гермиона оглядела всё вокруг них.       Богатое культурное искусство маггловской Барселоны оказало большое влияние на волшебников. Она подумала, что для них с Алдуином это хорошая возможность изучить другую культуру и познакомиться с их собственной магией. Внизу улицы были полны жизни с близлежащим ночным рынком и ресторанами.       — Ты о фламенко? — ей самой пришлась по душе эта живая музыка и танцы. Этой формой искусства в Испании наслаждались как магглы, так и волшебники, без всякой дискриминации.       — Нет. Я имею в виду музыку, исходящую от людей.       Гермиона замерла. Её шоколадно-карие глаза расширились и взглянули на мальчика, сидящего напротив неё в том же положении, что и до этого.       — Ты... можешь это слышать? — осторожно произнесла она в изумлении. Хотя это было скорее утверждение, чем вопрос.       Она не думала, что такое возможно. Будь всё как раньше, она бы посмеялась над этим просто потому, что так не бывает.       — Угу, — Алдуин кивнул, после чего наконец открыл глаза и положил руки обратно на колени. На его лице засияла широкая улыбка. — Это магия, верно? Музыка, которую я слышал.       Действительно. Однажды он спросил её, откуда берётся магия, и она рассказала ему то, что обнаружила ещё до его рождения: Магия исходит из Души, и у каждой души своя песня.       — Да, — она сглотнула. — И ты... часто её слышишь?       Он покачал головой.       — Только если я захочу и если очень постараюсь. Но твоя песня — лучшая из всех, мама! Мне нравится слушать её больше всего!       В её сердце потеплело от такого восторженного и искреннего признания. Под чёрными чернилами в тёмных глазах Алдуина всегда сверкала искорка, когда он был искренне взволнован и увлечён чем-то.       — Спасибо, Ал. Это очень мило с твоей стороны.       На его щеках, всё ещё по-детски пухлых, проступил румянец.       — Мама, а ты знаешь ещё кого-нибудь, кто тоже может её слышать?       Улыбка Гермионы померкла. Она сама не могла это услышать и очень сомневалась, что в этом мире есть кто-то ещё, кто может. Это открытие способностей её сына лишь укрепило тот факт, что он уникален во всех смыслах этого слова.       Она перевела взгляд на улицы внизу и ответила:       — Только одного.       Краем глаза она заметила, как он оживлённо поднял голову:       — Правда? Как ты с ним познакомилась?       — Я его разбудила.

***

      Непрерывный бьющий в голову поток воды расслаблял Гермиону, пока она стояла под душем. Это не могло передать то ощущение погружения под воду, но вполне мог заменить его. Ей нужно было что-то, чтобы остыть.       Прошлой ночью она впервые за долгое время дала волю эмоциям, но сейчас... сейчас ей требовался спокойный, рациональный разум.       Закрыв глаза, Гермиона составила мысленный список фактов.       Во-первых, Алдуин существует, и она всё ещё чувствует тягу к охоте.       Это означало, что ей по-прежнему нужно работать для получения награды, что ей ещё предстоит заслужить её. Хотя как именно она сможет узнать, что достигла своей цели, только предстоит выяснить.       Во-вторых, Том Риддл тоже существует.       Разве её сделка не была основана на нём? Ведь именно он был сутью всего. Он был причиной, по которой ей пришлось заключить это соглашение.       Неужели она сделала что-то неправильно? Неужели за последние десять лет она что-то упустила? Неужели она потерпела неудачу?       Нет.       Потому что если бы это было так, они бы узнали и сообщили ей. Для них был бы... нехарактерным отказ от своего слова. Тем более что они получили бы от этого большую выгоду.       Значит ли это, что Риддл как-то связан с получением её награды? Но они сказали, что она может получить свою награду, как пожелает. Значит, в Риддле не было необходимости... но и говорить, что встреча с ним была стечением обстоятельств, тоже неправильно. Ведь если он существует, что тогда говорит о её награде?       Как он вообще мог узнать о них? Формально ни её, ни её сына не существует.       Она ошибалась, будучи уверенной в возвращении в Британию. Даже не задумалась о том, чтобы заранее проверить существование Риддла, — она была слишком озабочена собственными демонами и воспитанием сына.       Была ли в этом её вина? Охота была задана здесь, на её родине.       В-третьих, Том Риддл — отец Алдуина.       При одной только мысли об этом по спине Гермионы пробежал холодок.       Подступивший кисловатый привкус желчи был тревожном звоночком, заставившим её сглотнуть.       Это действительно плохо.       Она прижалась лбом к кафелю, ощущая, как по голове разливается прохлада.

Она видела его в центре. Его фигура была прямой и жёсткой, а неуловимая тёмная дымка окружала его, как защитный барьер. Под его ногами неподвижно лежали трупы. Их кости выпирали из кожи там, где когда-то была плоть. Увядшие, как сухие листья; одно прикосновение — и они превратятся в пыль. Когда она назвала его имя, Алдуин повернул голову и улыбнулся ей через плечо. Ярко и беззастенчиво. Не обращая внимания на бойню. Он направился к ней, припрыгивая на ходу. При этом игнорируя обилие еды, разбросанной вокруг него.

      Она резко сжала зубы.       Воспоминание? Предчувствие? Она не могла точно сказать, но точно знала, что в этом был виноват Алзихенд. Ничтожное разумное существо. Конечно, она никогда бы не вытащила это воспоминание из собственного хранилища по доброй воле.       Ал уже должен был проснуться.       Позволив своему разуму очиститься от всего и вся на мгновение, Гермиона с наслаждением приняла душ и не спеша приготовилась к тому, что наверняка ожидает её за дверью спальни.       — Дайте мне сил, — тихо произнесла она желание-молитву, прежде чем повернуть ручку своей двери.       — Ал?       По большей части она испытывала тревогу, потому что такая ситуация произошла с ними впервые. По крайней мере, когда Ал заболел, её мысли были сосредоточены только на том, как избавить его от симптомов. Однако в этот раз у неё были сомнения, и она не совсем понимала, что с ними делать, поскольку позволила материнскому инстинкту взять верх.       Её сердце сжалось при виде сына, сидящего на табурете у пианино. Растрёпанные волосы, пижама — он явно не позаботился о том, чтобы освежиться. Это было ужасно показательно, потому что Алдуин всегда приводил себя в порядок... прежде чем пожелать ей доброго утра.       — Утро, мама, — сказал он с лёгкой усталой улыбкой, не поднимая глаз, и она обратила внимание на отсутствие слова «доброе» в его приветствии.       Гермиона сглотнула ком в горле, почувствовав внезапную сухость.       — Утро, Ал. Что бы ты хотел на завтрак?       Он повернул голову обратно к большому инструменту и невидяще уставился на клавиши, прежде чем ответил:       — Я не голоден.       Она почувствовала себя так, словно ей только что дали пощёчину.       Как бы она ни была обеспокоена его предпочтениями и необычным аппетитом, Алдуин никогда не отказывался от её еды. Это означало лишь то, что её сын пострадал от событий прошлой ночи сильнее, чем она предполагала сначала.       Вместо того, чтобы сказать что-то ещё, Алдуин поднял руки над белыми металлическими клавишами и нажал на них.       Гермиона непроизвольно скрипнула зубами от резкого тона, который он пропустил после одной последовательности.       Какое-то время она просто стояла на месте. Наблюдала за тем, как её сын то и дело промахивается и берёт очередную неверную ноту, заставляющую его начинать всё с самого начала.       Музыка для Алдуина была больше, чем хобби. Она была его страстью и отдушиной. Он очень гордился своим талантом. В музыке он мог свободно использовать магию и практиковать контроль над ней. А ещё она была его средством самовыражения. При всей своей очаровательной вежливости и умении говорить почти обо всём, он лучше всего проявляет свои истинные чувства в музыке.       Она знала это, ведь он её сын, а она — его мать.       И сейчас, слушая его сбивки и неверные ноты, она понимала, что нужна ему.       Но как утешить ребёнка?       Должна ли она просто подойти и обнять его, как Гарри, когда они навещали могилу его родителей в Годриковой впадине в канун Рождества?       Просто обнять его и прошептать, что всё в порядке?       Нет. Это оскорбило бы его. Алдуин — умный ребёнок, не только начитанный. Простого похлопывания и шёпота с обещаниями будет недостаточно, чтобы ему стало лучше. Он мал, он всё ещё ребёнок, но их путешествия помогли ему повзрослеть раньше большинства детей его возраста.       Ей нужно было, чтобы он заговорил и выразил то, что чувствует. Хоть она и догадывалась, что это за чувства, будет лучше, если он сам расскажет о том, что его беспокоит.       Но сначала нужно, чтобы он заговорил.       Её грудь поднялась и опустилась от глубокого вдоха, а после она подошла к табурету. Алдуин заметил её приближение и лишь на мгновение замешкался, прежде чем сдвинуться вправо, чтобы освободить ей место. Сердце Гермионы сжалось от одного только взгляда на его молчаливое, тоскливое лицо. Она могла справиться с его нытьём, надутыми губами, вежливым поведением, очаровательным фасадом; кажется, она даже могла вынести его гнев и разочарование, но это... это выражение она никогда не хотела бы видеть.       С ещё одним вдохом Гермиона подняла руки над клавишами, нажала на них, и ноты заполнили безмолвную пустоту квартиры. Из музыкального раздела своей ментальной библиотеки, где хранились все фортепианные пьесы, которые она выучила за долгие годы, она выбрала одну из их любимых. Это была простая пьеса, довольно лёгкая, но не менее красивая из-за этого. Это была одна из первых пьес, которым она научила своего сына, прежде чем он взялся за скрипку.       Она держала руки на левой половине клавишной панели, намеренно не переходя на правую, где находились клавиши более высокого тона. Опустив веки, она позволила мышечной памяти играть за неё, как и её магии, возникшей под мягкую мелодию песни.       Гермиону и по сей день удивляло, что в магии есть музыка. В какой-то степени это имело смысл. Если бы она поддалась этой оцепеняющей тьме, то не чувствовала бы себя такой одинокой, слушая подобные симфонии.       Прошло совсем немного времени, когда она услышала, как к её нотам присоединились другие. Более высокая тональность идеально сочеталась с её, их пальцы играли на каждой клавише, дополняя октавы друг друга. Только тогда она почувствовала, как её магия соединяется с другим неохотно протягивающимся потоком, и её губы растянулись в улыбке.       Ей не нужно было открывать глаза, потому что она чувствовала лёгкий ветерок в волосах и тёплое солнце на щеках. Под ногами шелестела трава, птицы лирично щебетали в такт их песне. Если бы она открыла глаза, то увидела бы, что играет на вершине поросшего травой холма вдали от цивилизации.       Гермиона знала магию. Она изучала её, владела ею и даже создала что-то своё, но было лишь несколько случаев, когда она могла искренне сказать, подумать и почувствовать, что что-то было волшебством.       Это стало одним из таких случаев.       И не потому, что они с сыном могут погрузить целую комнату в иллюзию — они могут попасть в другой мир, — и не потому, что мелодия, пронизанная их совместной магией, успокаивает тёмные артефакты в её защищённом шкафу. Сам момент игры на фортепиано дуэтом с её сыном ощущался как чистое волшебство.       Сила убивающего проклятия или безмятежность заклинания Патронус не могли сравниться с этим моментом.       Когда их песня подошла к концу, одна из сокровенных комнат её дворца разума открылась, и она увидела себя; воспоминание о том, как её драгоценный Алдуин, слишком маленький, чтобы самому дотянуться до клавиш пианино, сидел у неё на коленях, положив свои маленькие пухлые ручки на её, пока она играла, изливая всю свою любовь в песню и ещё больше к сыну, который хихикал и улыбался ей, когда впервые назвал её мамой.       Она открыла глаза и увидела, как бескрайние травянистые равнины исчезают, пока последняя нота затихает в её ушах, и она снова оказалась в защищённых стенах их дома. Её сын улыбнулся ей в ответ, и она почувствовала, как тяжесть свалилась с плеч, когда увидела блеск в его глазах.       Гермиона не удержалась, притянула его к себе и поцеловала в макушку. Она почувствовала, как его руки обхватили её талию.       — Как ты сейчас себя чувствуешь, Ал?       Ей следовало спросить об этом первой.       — Намного лучше. Спасибо, мама, — ответил он, когда они отстранились друг от друга.       — Это хорошо, — сказала она, прежде чем встретиться с ним взглядом. Как бы ей ни хотелось продлить этот момент умиротворения, от этой темы нельзя было просто отмахнуться. — Ал, что произошло прошлой ночью... как это произошло?       Алдуин плотно сжал губы и опустил голову, словно стыдясь.       — Обещаю, я не буду сердиться, — быстро добавила она. — Мне просто нужно знать.       Она наблюдала за тем, как он снова уставился на клавиши, но, в отличие от того, что было несколько минут назад, выражение его лица не было таким подавленным, что опровергало тяжесть его мыслей.

***

      Его мать была солдатом — сильным, храбрым и бесстрашным.       Она ничего не боялась делать. Она всегда держала голову высоко поднятой, и он восхищался всеми видами магии, которые она может творить как с палочкой, так и без неё.       Его мать была магглорождённой — социально отверженной, дискриминируемой, непредвзятой и гордой.       Он был в ярости, когда наконец понял, что такое оскорбления. Она не стала бы открыто говорить об этом, но когда кто-то спрашивал, то делала это твёрдо и гордо. Она знала жизнь и то, что лучше в обоих мирах, и делилась этим с ним. С тех пор он считал неучтивость невыразимо уродливой — гораздо уродливее, чем любые оскорбления, которые кто-то мог бы бросить по поводу кровного статуса его матери.       Его мать была восхитительной — умной, мудрой, изобретательной, творческой, элегантной и правильной.       У неё всегда были ответы на любые его вопросы. Она научила его всему, что он знал, и всегда напоминала ему сохранять живой ум, быть внимательным и расширять свой кругозор.       Его мама любит его, и он очень дорожит ею.       И хотя само слово «любовь» до сих пор сбивает его с толку своей сложностью, она не устаёт повторять, что любит его.       Его матери было больно.       Он узнал, что это была печаль, когда они зажигали фонарик и запускали его в воздух в канун Рождества. Он узнал, что это была тоска, когда она рассказывала ему о своей семье и друзьях — людях, с которыми она больше никогда не сможет быть вместе.       Да, его матери было больно, но её глаза цвета корицы всегда сияли, когда она смотрела на него.       Потому что она больше не была одинока.       Его мать не была идеальной.       Он знал, что она не всё ему рассказывает. Он знал, что её дела с Постино и остальными не были законными. Он знал, что общество не одобряет некоторые виды её магии. Он знал, что она рассказывает ему не всё в своих историях.       Но она старается. Она очень старается, потому что больше некому. Некому защищать его, обеспечивать, заботиться о нём и охотиться для него.       И это хорошо. Пока они есть друг у друга, всё хорошо.       Тем более что песня матери была самой прекрасной из всех, что он когда-либо слышал…       …до тех пор пока не перестала быть таковой.       — Мне было любопытно, — наконец ответил он после паузы.       — Что? — спросила она.       — Мне было интересно узнать о нём, о мистере Риддле.       Когда он расспрашивал её о магии, исходящей из души, она рассказала ему историю о человеке, который разорвал свою собственную душу. Мать рассказывала ему эту историю так, будто лично знала этого человека. Она говорила ему, что тот человек так сильно боялся смерти, что добровольно разделил свою душу и магию в ней, чтобы смерть не смогла забрать ничего полностью. Что он обезумел от страха и паранойи и страдал от своего замысла, пока мир не рухнул.       Вопреки самому себе, Алдуин прыснул со смеху:       — Он очень забавный.       Поскольку он не смотрел, то не заметил, как его мать растерянно моргнула.       — Забавный? Почему он забавный?       — Его магия действительно забавна, — продолжал Алдуин. — Ты рассказывала мне его историю, но я не думал, что у меня будет возможность встретиться с ним. Мне было любопытно узнать, как звучит его магия. Я хотел узнать, как звучит разбитая душа.       — И? Как он звучал, Ал?       Он подавил очередной смешок, вспомнив, как впервые услышал песню души мистера Риддла в том переулке.       — В песне матери звучит мелодия фортепиано, приятная, насыщенная и чистая, а у мистера Риддла — глубокая, сочная и звучная, как виолончель. Но когда бы я его ни услышал, в его музыке всегда есть этот отскок и скрип. Это звучит вот так…       Алдуин провёл пальцами по клавишам, наигрывая простую мелодию, но затем нарочно остановил её на половине такта и нажал клавишу с очень высоким тоном. Затем он повторил это ещё несколько раз, пропуская и нажимая на случайные выбивающиеся из тональности ноты, пока не услышал, как она тоже пытается подавить смех.       — Вот так, — закончил он. — Как если бы в его нотной тетради были пропущенные и неправильные звуки. Песня его души... неполная.       Последовала пауза.       — Но тебя интересует не только это, не так ли?       Он отрицательно покачал головой.       — Он был похож на меня, мама, или, я полагаю, правильнее было бы сказать... Я похож на него, не так ли? Он назвал меня своим сыном.       Его тёмные глаза заметили, как напряглась челюсть матери после его слов. Её руки на коленях сжимались и разжимались, а взгляд беспокойно блуждал, но она держала себя в руках, чтобы не отвернуться от него.       — Ал…       — Всё в порядке, — перебил он. — Честно говоря, мне всё равно, родственники мы или нет. Просто в нём есть что-то, что меня привлекает. Я точно не знаю. Может быть, это его сломанная песня или просто он как человек — я действительно не знаю, мама. Всё, что у меня есть, это чувство, которое говорит мне, что было бы не так уж плохо узнать его получше. Вот почему я... я организовал встречу с Малфоями.       — Как тебе удалось это сделать, Ал?       Собравшись с духом, Алдуин признался, как он общался с людьми в Косом Переулке и на рынке Каркитт. Как он узнал, что если кто-то хочет выяснить о ком-то информацию, то следует обращаться к мистеру Малфою. Он посчитал, что единственный вариант, при котором привилегированный чистокровный обратит на него внимание, это обратиться к тому, кого он ценил больше всего, — к его жене, привязанность к которой не была секретом для магического общества. Он много чего слышал: помимо музыки, миссис Малфой также была привязана к своим французским корням.       На самом деле то, что мистер Риддл остановился у Малфоев, было случайным совпадением. Там же он узнал, что мистер Риддл был кем-то большим, чем он думал вначале. Павлины и Нагини выдали его с головой.       Белые павлины свободно разгуливают по поместью, но Нагини рассказала ему, как съела одного из них, и что единственное наказание, которое ей назначил хозяин за такое поведение, — это приказание перенести охоту в лес, окружающий поместье. И если бы Малфои действительно были главными, Нагини не была бы так легко оставлена без присмотра и не могла бы по-прежнему приходить и уходить из поместья, когда ей вздумается, невредимой.       — Вообще я сказал Нагини, что мне было бы очень приятно, если бы она познакомилась с тобой, — застенчиво сказал он.       Его мать ответила не сразу, так как обеспокоенно прикусила нижнюю губу.       — Она тебе нравится?       Алдуин решительно кивнул, улыбнувшись.       — У неё очень хорошие манеры, мама. Хоть она и называет меня Молодым Лордом, но, по крайней мере, она была достаточно вежлива, назвав тебя Достопочтенной Матерью. Думаю, тебе она тоже понравится.       — Может быть, когда-нибудь.       В её голосе слышался намёк на нежелание, но это было нормально. Он пропустил это мимо ушей, ведь важнее всего было то, что она согласилась с его желанием.       — Риддл, — осторожно начала его мать, — говорил с тобой раньше?       Алдуин кивнул и рассказал ей о том, как впервые встретил его в переулке, как поймал на использовании магии и об их коротких встречах после этого. Тогда у него возникло подозрение, что мистер Риддл тоже интересуется им, и он почувствовал, что его интерес только усилился, когда он застал его разговаривающим с Нагини на парселтанге.       — Я не знал, что он не нравился маме…       Не нравился — это, пожалуй, мягко сказано. В ней было нечто большее, более сильная, более неприветливая эмоция. Она отражалась и в глазах его матери, и в глазах мистера Риддла.       Он и раньше видел свою мать в гневе, видел, как она обнажает клыки, слышал её рычание. Но прошлой ночью всё было по-другому.       Прошлой ночью её гнев обращался к её магии, и ему это совсем не понравилось.       Если бы он мог выразить это словами, то это была бы... ненависть.       — Я слышал это, мама. Твою и мистера Риддла. Когда вы оба атаковали своей магией друг друга, я это слышал.       Что-то сжалось у него в животе и поднялось до самой груди. В голове пронеслось то, что он услышал накануне вечером, и от этого дыхание стало прерывистым.       — Это было так громко…       Его глаза широко раскрылись, зрачки расширились.       — Это было так громко и ужасно. В этом не было ни единой мелодии!       Он сжал руки в кулаки.       — Не было гармонии, не было симфонии, всё, что я слышал, было чем-то вроде этого...!       Он ударил ладонями по клавишам пианино. Стук и скрежет случайных нот ужасным эхом разнеслись по всей квартире.       — Песня мистера Риддла, может, и забавная, и ломаная, но в ней хотя бы есть что послушать. И его песня звучала ещё более уродливо, а песня матери... песня матери не должна была быть такой! Песня матери — добрая, и тёплая, и сильная, и свободная, но тогда... тогда она не была такой. Она звучала отвратительно, и мне это совсем не нравилось! Даже если бы я попытался, она была слишком громкой, и я всё равно чувствовал, как она отдается в моих ушах! И это больно…       Иногда, время от времени, когда ему нравилось слушать песни других людей, он обнаруживал двух людей, создающих гармонию вместе. Гармонию, которая звучала гораздо лучше, чем если бы они были порознь.       Песни мистера Риддла и его матери... они не создавали совсем никакой симфонии.       У него болели уши, и в груди тоже было больно.       Он сжал рукой рубашку в том месте, где находилось сердце.       — Здесь больно. Видеть маму такой, чувствовать и слышать её магию такой — мне это не понравилось. Совсем не понравилось! Я... я ненавижу это!       Он не осознавал, что по его щекам снова текут слёзы, пока не захлебнулся рыданиями, когда мать заключила его в объятия.       — Мне больно, — задыхался он, — потому что из-за меня песня матери стала такой. Я испортил твою песню. Потому что я не был хорошим мальчиком, как обещал. Потому что я доставил тебе неприятности. Потому что я…       — Нет, — твёрдо оборвала она его, отстраняясь, чтобы взять его лицо в свои ладони и заставить его заплаканные глаза встретиться со своими. — Нет, нет, нет, Алдуин. Это не твоя вина. Ты ни в чём не виноват.       — Ты лжёшь, — засопел он. — Если бы я не действовал самостоятельно… Если бы я просто рассказал тебе об этом первым… Ты бы не стала колдовать…       Мама однажды сказала, что никто не идеален, и она не ждёт, что он будет таким.       Но его мама всегда сдерживает свои обещания.       Он обещал, что будет осторожен. Он обещал, что будет в безопасности. Он обещал, что будет хорошим сыном.       Он ошибался.       Но он не смог сдержать обещание.       — Прости меня, мамочка…       Его лицо было прижато к её груди, когда она притянула его к себе и крепко обняла.       Руки обхватили его сильно, но нежно, и держали, пока он продолжал рыдать.       Алдуин понимал, что поступил неправильно, и знал, что именно из-за этого у него болит в груди.       Ему не нравилась эта боль.       Он хотел, чтобы она ушла.       Мама была зла на мистера Риддла, но этого бы не случилось, если бы он просто остался на месте.       Из-за него магия его матери стала хаотичной и печальной.       Это причиняло боль, потому что это была его вина.       Сквозь сдавленные рыдания он почувствовал, как мама прижалась губами к его голове.       — О, милый, — начала она, немного отстранившись, чтобы прикоснуться к его щекам, залитым слезами. Она вытерла большими пальцами мокрые дорожки, пока он смотрел на неё слезящимися глазами. — Ты можешь сделать мне одолжение, Ал? Ты можешь послушать мою магию?       Он сильно замотал головой. Зачем ей спрашивать его об этом? Он предпочёл бы вообще не слышать магию, если бы это означало, что он больше никогда не услышит испорченную песню своей матери.       — Пожалуйста, Ал? Доверься мне. Тебе не будет больно. Я обещаю, — мягко сказала она таким тихим голосом, что слышать его мог только он.       Алдуин в раздумье прикусил губу. Его мать обещала. Она всегда выполняла свои обещания, и, конечно, он ей доверял.       Он взволнованно кивнул, затем закрыл глаза и сосредоточил свой слух на поиске той скрытой музыки, к которой глух весь остальной мир.       Череда мелодичных нот.       Мягкая и приятная. Как ласковое щебетание птиц в летний день. От него побежали мурашки по коже, а сердце сжалось. Мелодия напоминала симфоническую гармонию, когда каждая нота переходит в другую с изяществом текучей воды.       Это был звук дома.       — Но... Но я думал... — пробормотал он, смущённый и в то же время испытывающий огромное облегчение от того, что снова слышит эту прекрасную песню.       Лицо матери выражало нежность, когда она вытерла остатки его слёз.       — Видишь? Ты не испортил мою песню.       — Но как же так… — он запнулся, не зная, как спросить.       — Честно говоря, я не знаю, — сказала она. — Я не могу слышать магию, как ты, Ал, но я могу её чувствовать. Возможно... возможно, мои эмоции призвали мою магию и отразились на ней. Это были очень неприятные эмоции. Мне жаль, что моя магия напугала тебя.       Он тоже знал. Его мать и раньше сердилась, но её магия не менялась и не заставляла его слышать. Только когда ее магия и магия мистера Риддла столкнулись, она изменилась.       Мистер Риддл может звучать сломано, но даже ему стало хуже, когда его магия столкнулась с магией его матери.       Почему?       — Но Алдуин... Я хочу, чтобы ты послушал меня очень внимательно, хорошо? — теперь его зрение было более ясным, и он мог видеть горящие золотые угольки в глубине её глаз. — Да, я была зла из-за того, что случилось прошлой ночью. Я бы хотела, чтобы ты никогда не встречался с Риддлом и не переступал порог этого места. Но в конце концов, для меня это не имеет значения. Знаешь, почему? Потому что ты здесь — ты в безопасности. И это всё, чего я когда-либо хотела. Пока я тебе нужна, я буду штурмовать это поместье снова и снова, потому что ты — мой сын. Ты мой. Мой — и не важно, кто твой отец. Я не хочу потерять тебя, никогда. Я люблю тебя, Алдуин.       На этот раз он был инициатором их объятий. Алдуин закрыл глаза, наслаждаясь теплом, которое не могло дать ни одно солнце, и музыкой, которую не мог передать ни один инструмент.       Любовь... такая запутанная штука.

***

      Магия, проявившаяся в вспышках молний, заполнила тёмную пустоту небытия. Полоса, прорезавшая сам воздух, виднелась между густым лесом и зеленью трилистника, встречаясь с быстрыми, резкими струйками мёда и тосканского жёлтого.       Они сталкивались с огромным сопротивлением, словно парирующие мечи. Электризующая и обжигающая, леденящая и удушающая, живущая и умирающая, она разрывала плоть, кровь и кости, пока не достигала самой сердцевины — души. Разжигая чувства, которые только самые редкие, немногие избранные могли лишь мечтать испытать. Абсолютная сила, душевная стойкость и несгибаемая воля загнали обоих в тупик, предвещавший, что поражение — несуществующий исход.       Только для того, чтобы всё это было поглощено единственным, отчаянным криком.       Полное отрицание — уничтожение — лишь на мгновение, прежде чем ему на смену пришла вспышка цвета. Ярче, больше и намного сильнее предыдущей.       Словно умирающая звезда разрушает сама себя, только чтобы взорваться и дать начало чему-то новому.       Это было столкновение двух разных сил.       Симфоническая гармония, вдохнувшая жизнь в нечто новое.       Том почувствовал это тогда.       Как бы краток ни был этот миг, он всё равно ощутил это.       Он чувствовал, как это пронзает его плоть, кровь и кости, проникая в самые разорванные остатки его разбитой души.       Он не слышал этого, но если бы мог описать — его душа трепетала.       Как низкое, плавное начало глубокой песни.       Он не мог её услышать.       Но он чувствовал её.       И это тревожило его.       Том посмотрел на свою левую руку, рукава на которой были закатаны до локтя. Мази хватило, чтобы убрать мелкие волдыри, которые там появились. Теперь она выглядела красной и воспалённой, как от солнечного ожога. Уже почти не жгло, но лёгкое покалывание от ожога и остаточной магии зачарованного пламени всё ещё сохранялось. Ещё через час кожа вернётся к своей обычной бледности, а пока ему придётся хранить воспоминание о неприятии сына в виде двух маленьких отпечатков на руке.       Жизнь полна непредсказуемого. Слабый человек будет ныть и жаловаться, умный — избегать этого или кропотливо планировать, чтобы всё оставалось как есть, а мудрый знает, как приспособиться и переломить ситуацию в свою пользу.       — Кажется... я действовал необдуманно.       В конце концов, единственное, что истинно и имеет значение в этом мире, — это сила.       А сила у Алдуина и Гермионы Грейнджер есть.       Теперь как ему заполучить эту силу себе?