8164

— …и позвольте мне закончить свой рассказ цитатой великого русско-французского художника Марка Шагала: «Наш внутренний мир реален. Быть может, даже более реален, чем мир, окружающий нас». — Чимин слегка склоняет голову, на его губах играет довольная полуулыбка. Эта часть — его любимая. Он умеет захватывать внимание, умеет удерживать его до самого конца, заканчивая на самой эффектной ноте. Чимин знает, что он хорош. Если ночью его разбудить, он сможет провести программу трёх отделений экспозиции музея изобразительных искусств, в котором стажируется уже год, на четырёх языках: английском, венгерском, немецком и — родном — корейском. Он учился пять лет, зубрил историю искусств, мучился с английским и немецким и страдал над анализом произведений искусства. Ему предлагали магистерскую стажировку в Вене и Флоренции, но по итогу он выбрал Будапешт: уютный, немного облупленный и грязный, противоречивый и живописный. Тут дышится по-другому. Тут просторно и свободно. Он ещё примерно пять минут слушает похвалу от посетителей и отвечает на их вопросы, когда его зовёт Йолан — их администраторка, крупная венгерка лет тридцати c иссиня-чёрными волосами и по-мужски квадратной челюстью. Это может значить только одно: Чимину предстоит в ближайшее время ещё одна экскурсия. Но он не расстроен совершенно, потому что любит. Любит искусство, любит эти величественные стены и эстетичную красоту вокруг, любит интерес, которым его одаривают посетители. Чимин привлекает внимание сначала своей нетипичной для здешних мест азиатской внешностью, а затем уже поставленной речью и багажом знаний за плечами. Это называется эффектом ореола — если вы красивый, то для малознакомых людей становитесь сразу и умным, и добрым, и вообще сплошь положительным человеком. Красивых убийц оправдывают чаще, вспомнить хотя бы Теда Банди, которому не хотели выносить обвинительный приговор, потому что он выглядел добропорядочным милашкой. Мы ежедневно обманываемся эффектом ореола и ведёмся на красивую обёртку, предпочитая не тратить время на то, чтобы посмотреть, что внутри. Первое впечатление зачастую обманчиво. Чимин — обманщик. Он выглядит и говорит превосходно, он всё просчитывает, он у всех на хорошем счету. Если бы его нужно было охарактеризовать одним словом, то, скорее всего, это было бы — приятный. Чимин — приятный. Чимин улыбается открыто, а не заискивающе, Чимин выглядит как открытая книга для тех, кто не умеет читать между строк. Он ведёт блог об искусстве на почти сотню тысяч подписчиков, каждый из которых считает его приятным. Каждый из них мечтает побывать в музее изобразительных искусств в Будапеште, потому что там его ждёт красивый эрудированный экскурсовод с распиханными по карманам цитатками и улыбками, которые кажутся чертовски настоящими, и ложной скромностью в глазах, спрятанных за довольно толстыми линзами очков в модной квадратной оправе. Все обожают его, и Йолан обожает его. Поэтому улыбается ему искренне: широко и открыто. — Чимин, тут корейцы звонили, интересовались, проведёшь ли ты на следующей неделе им индивидуальную экскурсию по галерее старых мастеров на родном языке. У тебя расписание забито, но, может, стоит их взять? — Она касается рукой его предплечья. Чимин не любит, когда его трогают, но в ответ только натягивает на лицо улыбку во все зубы. — Всё-таки соотечественники… я помню, ты говорил, что скучаешь по родной речи. — Йолан понимающая. Йолан вообще — местный психолог и мамаша: и за ручку подержит, и покивает участливо, и слёзки подотрёт… и задницу. Чудо, а не администратор музея. — А ты что? Уже согласилась? — Он слегка хмурится, корейцев запихивать было некуда, у него и правда плотный график. Иногда он даже пообедать не успевает, а к вечеру ноги отекают так, что он еле может стянуть с них свои изящные лоферы из глянцевой чёрной кожи. — Ну что ты, дорогой! Я сказала, что перезвоню, мол, расписание надо уточнить, да и вообще к тебе надо записываться за два месяца. На собеседовании, если вы недостаточно умный или красивый, вам говорят, что перезвонят и не перезванивают. Но их музей держит марку и старается удовлетворить даже самого требовательного посетителя. Чимин задумчиво утыкается в телефон, открывая рабочий гугл-календарь. — М-м, господи. Я так хочу в отпуск… — тянет он обречённо. — Ладно, — соглашается, вздыхая. — Запиши их на следующий четверг на час дня. И цену накинь за срочность. — Обычно он так не делает. Обычно он до безумия счастлив каждой минуте, проведённой в этой святая святых в окружении гениальных творений. Он любит людей, которые любят искусство. А люди любят его. Такая вот взаимная любовь получается. Может, он просто немного перегорел. Может, у него что-то типа высокоэффективной депрессии, но с каждым днём будапештский воздух становится чуть более спёртым. Искусство имеет свойство приедаться, а люди имеют свойство перенасыщаться. И ничего тут не сделаешь.

***

Чимин как раз собирается откусить от своего заботливо приготовленного с утра на обед сэндвича, когда в его крохотную комнатушку с миниатюрным окошком врывается Йолан. — Чимин! — она почти вопит. — Я тебя по всему музею ищу, что с телефоном?! Тебя там посетители ждут на випку! Что за?.. — Блядство, — шепчет он одними губами. Йолан, полгода назад услышав мат из его уст, полдня причитала, что его прелестные пухлые губки не созданы для таких ругательств, но сегодня она не возмущается. Сегодня она орёт: — Поднимай свой зад и тащи его в зал! Немедленно! Из головы совершенно вылетело, что на прошлой неделе у него забронировали индивидуальную экскурсию. Он даже не помнит, кто и когда, поэтому пытается отдышаться, пока торопливо шагает к рецепшн. — Добрый день! Прошу прощения за… — начинает он на английском с лёгким акцентом, но, когда парочка посетителей поворачивается, осекается. В голове сразу всплывает воспоминание о запиханной в его обеденный перерыв индивидуальной экскурсии. Он и забыл совершенно про тех корейцев, которые к нему рвались. Один из парней, тот, что повыше, хмурится довольно сурово и начинает на очень хорошем английском: — Эм, извините, сэр, нам говорили, что экскурсия будет на корейском языке, мой друг… Чимин перебивает его, даря самую что ни на есть ласковую улыбку из своего арсенала, и переходит на родной язык: — Ох, прошу прощения, господин?.. — Ким, — чуть более расслабленно отвечает тот. — Господин Ким, предыдущая группа задержалась, — без зазрения совести врёт Чимин, — извините за ожидание. Чимин разглядывает их исподлобья. «Господин Ким» — загорелый и высокий, с отросшими светлыми волосами, спрятанными под чёрной кепкой, и широким миловидным — хоть и в данный момент хмурым — лицом. Чимин мог бы отпустить шутку насчёт притяжения противоположностей, потому что его друг довольно низкий — примерно с Чимина ростом — и слегка бледноватый для лета. Широкие брови хмурятся, взгляд — стеклянный, на лице никакого подобия на улыбку, хотя черты его мягкие и округлые. Оба они примерно его возраста, поэтому господами называть их странно. И вообще, из-за этого «господина Кима» и его мрачного дружка сорвался его прекрасный долгожданный обед! Чимин ненавидит чувство голода, но сегодня ему предстоит прожить с ним весь день. — Прошу, пройдёмте за мной. — Чимин разворачиватся на каблуках. Признаваться не хочется, но говорить на корейском приятно почти до слёз. Он, хоть и созванивается с родителями и друзьями, последнюю экскурсию в музее на родном языке проводил три месяца назад. А так хоть небольшая иллюзия дома. Раздражение отступает и сменяется тёплым сожалением, в конце концов ему осталось перетерпеть всего пару месяцев до возвращения в Сеул. — Откуда вы приехали, господин Ким? — Смолл-ток — ещё одна его сильная сторона. — Я из Пусана, но учился в Сеуле. Вы по работе или решили провести отпуск в Будапеште? — Мы из Сеула, — отвечает тот коротко. — Меня зовут Намджун, а это, — он машет рукой в сторону друга, идущего чуть поодаль, — Мин Юнги. — Мин Юнги чуть склоняет голову и обводит его изучающим взглядом. — Мы приехали на неделю, чтобы отдохнуть и город посмотреть. — Приятно познакомиться, господин Пак, — хрипловато произносит он. — И мне! Вы можете называть меня по имени, — тоньше, чем обычно, говорит Чимин. Он ненавидит, когда голос так вот срывается, но хриплые нотки приятно отдаются внутри, нервозность обстановки скручивает его собственные связки, а желудок неприятно побаливает. Он тяжело вздыхает и прокашливается. — Тициана Вечеллио ещё при жизни называли королём живописцев и живописцем королей. В шестнадцатом веке считалось, что быть запечатленным кистью Тициана — значило стать бессмертным… Привлеки внимание красотой, завоюй его словом.

***

Юнги стонет, когда Намджун тащит его в очередной музей. Они приехали всего два дня назад, но уже обошли полгорода, побывали в парламенте, католических храмах и рыбацком бастионе. И Буда, и Пешт были исхожены методично и целенаправленно. У Намджуна был составлен список мест и график их посещения. Музей изобразительных искусств выглядит классически величественным, внутри: роскошная высота потолков и ширина пространств. Они непозволительно долго ждут экскурсовода, к ним сначала подбегает массивная женщина с широким лицом и что-то тараторит Намджуну на английском, а потом через десять минут окликает кто-то с до безумия тонким голосом. Они разворачиваются синхронно. Юнги стонать охота: во-первых, оттого, что с ними снова заговаривают на долбаном английском, а во-вторых, потому что перед ним предстаёт какое-то чудо из чудес с лицом ангела, которое почти наполовину закрывают массивные очки. Хотелось бы назвать его типичным ботаником, но из-за мускулистой, хоть и изящной шеи, выглядывающей из-за ворота свободной чёрной рубашки, и крепких бёдер, обтянутых зауженными тёмно-синими брюками, язык не повернётся. Ботаником с лицом ангела и шикарным телом разве что. Юнги начинает плющить сразу. От всего в совокупности. Он усиленно отдирает взгляд от красавчика-экскурсовода и старается приклеить его к окружающей обстановке, чтобы смотреть куда угодно, только не на него. Красавчик в итоге оказывается корейцем, и Юнги выдыхает. Может, если он будет наконец-то понимать суть экскурсии, то сможет не отвлекаться на того, кто её ведёт. Красавчика зовут Пак Чимин. Юнги всё ещё усиленно старается отгородиться от мыслей о горячем экскурсоводе, поэтому смотрит на расписные плиточные полы, пока они болтают с Намджуном. Услышав собственное имя, он старается изобразить максимальную незаинтересованность, приветственно склоняя голову. И это совсем не для того, чтобы не жрать его глазами. Пак Чимин рассказывает о Тициане, Юнги слушает урывками, исподлобья поглядывая на него. — … однажды, когда Тициан писал портрет императора Священной Римской империи Карла Пятого, он случайно уронил кисть. А император поднял её и подал ему. Он сказал тогда, что услужить Тициану почётно даже императору. — Все мы понимаем огромный вклад Тициана в культуру и искусство. — Заканчивает рассказ Пак Чимин. — Он прожил около девяноста лет и умер с кистью в руке. — Прошу прощения, Чимин-ши, Тициан действительно умер от чумы? — спрашивает Намджун, не отрывая взгляда от портрета Маркантонио Тревизана, который олицетворяет слова Тициана своим ученикам: «Кто хочет стать живописцем, должен знать три основные краски: белую, красную и чёрную, и уметь работать ими». — Это правда, — отвечает Чимин, ярко улыбаясь. Привлекает своей интонацией внимание Юнги, и он смотрит. Смотрит за тем, как Чимин чуть прищуривается довольным котом, как он облизывает губы и рукой тянется к огромным очкам, чуть сдвигая их пальцами вверх по переносице. Юнги хочется ударить себя по лицу, чтобы наконец-то очнуться, но Чимин ни разу не замечает его взгляды. Кивает Намджуну и складывает руки в замочек. — Но, что интересно, вопреки законам, предписывавшим сжигать тела умерших от чумы, Тициан был похоронен в венецианском соборе Санта-Мария Глориоза деи Фрари. На его могиле расположен грандиозный памятник и высечены слова: «Здесь лежит великий Тициан Вечеллио — соперник Зевсов и Апеллесов». Юнги думает, что это любовь с первого взгляда, потому что Пак Чимин — этот одновременно чертовски милый, обжигающе горячий и потрясающе эрудированный парень — явно захватил в плен его чувствительное сердечко своими загребущими ручонками. Если бы во всех музеях, в которые его таскает Намджун, работали такие экскурсоводы, то Юнги точно пристрастился бы к искусству. Когда Чимин заканчивает отвечать на сто и один намджунов вопрос и кланяется, благодаря их за внимание и интерес, Юнги выпаливает, выпучив глаза: — А можно нам ещё прийти? После этого тушуется и нервно переступает с ноги на ногу, уставившись в пол. — Конечно, вы можете купить билеты на вход в интернете или же в кассе. Она вон там, — показывает рукой Чимин, — за углом. — А как попасть к вам на экскурсию? Эм, а вы проводите другие экскурсии? — Юнги сам в шоке, что столько болтает, он чувствует, как краснота обжигает щёки. Ему хочется спрятаться где-то на уровне плинтуса, чтобы неожиданно привлечённое внимание к нему иссякло. — Хм, — задумчиво тянет Чимин, обводя их лица глазами. — Даже не знаю, у меня очень плотное расписание. А какое отделение вы хотите посетить? — Импрессионистов, — говорит Намджун с предвкушением. — Все! — выкрикивает неожиданно тонким для себя голосом Юнги, абсолютно непроизвольно. Чимин от этого заливается тихим высоким смехом, прикрывая рот ладошкой, а Юнги и сам себе кажется до ужаса смешным и каким-то немного жалким. — Так, — наконец говорит Чимин. — Во-первых, хочу вас поблагодарить за такой интерес к нашему музею. — Интонационно выделяет слово «такой», при этом стреляя глазками в Юнги, который под пол готов провалиться. — Давайте я запишу вас на завтра на экскурсию по галерее новых мастеров, в ней представлены Делакруа, Роден, Моне, Мане и Сезанн. М-м-м, и ещё вы можете найти меня в инстаграме и там посмотреть обзор на экспозицию нашего музея, может, вас ещё что-то заинтересует. — Чимин достаёт из кармана мобильный и показывает свой профиль с ником «guide_park». Намджун сразу же подписывается и охотно благодарит его за чудесную экскурсию. Юнги скомканно прощается. С Чимином, со своими мозгами, которые последний час пребывают где-то в астрале, и, кажется, со своим сердцем тоже, потому что Пак Чимин нагло утаскивает его с собой, бросая им короткое «до завтра!», разворачиваясь на каблуках и уходя, покачивая бёдрами, обтянутыми тонкой тканью брюк. За вечер Мин Юнги проходит в сжатые сроки сразу все стадии принятия своей неизбежной влюблённости по модели Кюблер-Росс. Стадия отрицания заканчивается примерно через пятнадцать минут после того, как он видит впервые красавчика Пак Чимина. Гнев (в основном на себя — за глупость) испаряется вместе с тем, как Чимин оставляет их с Намджуном в переполненном зале музея. Юнги всё ещё сомневается в том, что реально втрескался, и пытается осмыслить сегодняшние события. Сначала думает, что виновата эйфория путешествия, потом — что это всё банальный недотрах, но в итоге приходит к выводу, что если Чимин нравится ему не только физически, то это всё же нечто большее, чем желание переспать с ним разок. Да и вообще, Юнги к такому не склонен. Видимо, это психологи и называют «торгами». А вот стадией депрессии и самоуничижения он упивается методично и упорно, тут-то и всплывают неуверенность в себе и тонны неутешительных мыслей. Он приходит к выводу, что Чимин на него и не посмотрел ни разу, что Чимина он фиг заинтересует — весь такой скучный, обычный и абсолютно не заинтересованный в искусстве, являющимся жизненным кредо Чимина. Юнги обречённо листает его фотки в инстаграме, исследует профиль, разглядывает так понравившиеся черты лица: изящный разрез глаз, милые щёки, острую линию челюсти и выдающийся подбородок, аккуратный нос и приятную улыбку. Юнги падает в свои явно безответные чувства и окунается в их полную безнадёжность, ведь максимум, что ему светит, — подобие френдзоны на эти несколько дней, пока они ещё в Будапеште, а дальше — восемь с лишним тысяч километров расстояния и унылые воздыхания на фото в инстаграме. Юнги стонет и обессиленно утыкается лицом в подушку, отбрасывая от себя телефон. И вот оно: принятие. Машет ручкой радостно и неминуемо приближается. Мириться с любовью сложно, с тем, что ей не быть взаимной, — невозможно. Но Юнги и не на таких эмоциональных качелях катался, он принимает всё смиренно и с предвкушением. Предвкушением завтрашней встречи и остановки собственного сердца, которое за сегодняшний вечер, кажись, отплясало венский вальс, а теперь тоскливо сжимается и щемит.

***

Во время стресса в кровь выбрасываются адреналин и норадреналин. Всё ровно по учебнику биологии: убежать, напасть или бороться. Юнги читал, что во время стресса не редкость учащение сердцебиения, повышение артериального давления, спазм дыхательных мышц, расширение зрачков и повышение мышечного тонуса. Кажется, с ним происходит всё и сразу. Он дышит загнанно, сердце колотится, как оголтелое, пальцы рук скручивает лёгкая дрожь, внутренние органы как будто каменеют. Можно ли назвать перманентным стресс, который длится почти сутки? Юнги изводится страхом и предвкушением, но оказывается совершенно не готов к Чимину, появившемуся у рецепшн, в изумрудной водолазке, плотно обтягивающей его торс. Юнги мысленно сочиняет послание своим родственникам, думая, что умрёт от одного этого вида, но потом Чимин приветливо улыбается и машет им рукой. Бисексуальность Юнги делает примерно то же самое, уступая место вполне осознанной любви к одному конкретному мужчине. Группа сегодня собирается большая, Юнги старается держаться подальше от начала их процессии, чтобы хоть немного отдышаться, да и не светить своим взбудораженным состоянием. Намджун кидает на него вопросительный взгляд и говорит, что пойдёт поближе к Чимину, чтобы лучше слышать его рассказ. Юнги на это только отстранённо кивает, смотря в пол. Из всего рассказа на английском он понимает примерно половину, и то — урывками. Чимин занятно рассказывает о дружбе Мане и Моне и о том, как один другому постоянно деньги одалживал, рассказывает, что отличить их бывает сложно даже знатокам, но можно попробовать, если знаешь простую вещь: Моне — пятна, Мане — люди. Во время перехода из одного зала в другой, Чимин чуть отстаёт от группы, пропуская всех вперёд и оказываясь рядом с Юнги. У Юнги давление подскакивает так, что того и гляди кровь носом хлынет и мозги из ушей потекут. Но он стойко смотрит куда-то перед собой, хотя боковым зрением всё же видит очертания Чимина. — Вам не нравится выставка, Юнги-ши? — спрашивает он, чуть склоняясь к Юнги. Нос Юнги прошибает запахом его парфюма: чем-то пряно-сладким с цветочными нотками и перцем. От этого колени подкашиваются ещё сильнее, а ноги становятся совершенно ватными. Юнги тянет ноздрями, принюхивается, хочется оставить этот запах у себя в мозгу, чтобы воспоминания о Чимине сделались более телесными. Живыми. — Н-нравится, — заикаясь, говорит он. Голос скрипит и слабеет, а язык не слушается, словно прилипая к нёбу. — Очень нравится, я просто не всё понимаю! — Теперь это звучит слишком громко, и на них оборачиваются несколько человек. Юнги горит со стыда и от близости Чимина, путаясь мыслями. К такому его жизнь не готовила. — Вы совсем не выглядите воодушевлённым… — задумчиво тянет Чимин, поправляя воротник водолазки. Юнги от этого ведёт ещё сильней, потому что воздух двигается и запах Чимина сильнее вбивается в ноздри, добираясь, кажется, до самого рассудка. — Ко мне можно на «ты», — бормочет он неуверенно. — Я думаю, ты младше меня, но обращайся просто по имени. — Хорошо, Юнги. — От того, как звучит его имя из уст Чимина, у Юнги внутри что-то скручивается. Он хочет слышать это как можно чаще. Одновременно с этим приходит страх того, что они больше не увидятся, его имя больше не прозвучит мягким голосом Чимина, а он останется ни с чем. Разве что с улыбчивым Чимином из профиля в соцсети. — Что ты делаешь сегодня вечером? — переход получается слишком резкий. Юнги хочется просто провести чуть больше времени с объектом своего воздыхания, но этот самый объект в данный момент недоверчиво сводит брови к переносице и нервно поправляет огромные очки, из-за которых его глаза кажутся такими большими, что Юнги буквально чувствует, как тонет. И тут же эти глаза превращаются в две узкие щёлки. — Я не позову охрану только потому, что не хочу привлекать шум. Но будет хорошо, если ты уйдёшь прямо сейчас, Юнги, — шипит Чимин. Юнги чувствует, как внутри что-то обрывается, бабочки в животе дохнут, как мухи, запертые в банке. Он часто дышит и озирается, словно ища поддержки, но поддержки нет. Есть только разъярённый Пак Чимин, сжигающий его взглядом. А в ушах стоит звон его голоса, когда он называет Юнги по имени. И это совсем не как в первый раз. Сейчас Чимин его словно выплёвывает. Юнги хочет сказать, что не имел в виду что-то плохое. Хочет сказать, что буквально задыхается от этой неожиданной влюблённости. Однако стоит с открытым ртом, руки нервно сжимает и разжимает. Он совершенно не ожидал, что этот ангельски выглядящий парень в два счёта придёт в ярость, а его самого так от этого размажет. Чимин нервно проводит рукой по волосам и, не глядя на Юнги, скрывается в толпе. Через пару минут тон его голоса вновь становится до приторности приятным и мелодичным, а Юнги для него абсолютно не существует. Юнги, полностью отключившись от происходящего, ходит за группой, стараясь держаться стен. Когда Чимин завершает экскурсию и до кошмарного долго отвечает на миллион вопросов, Намджун подходит к Юнги и спрашивает: — Ну что, идём? — кивая на выход. — Ты иди, подожди меня на улице, я ещё в туалет заскочу, — отвечает Юнги, а сам взгляда не сводит с Чимина, всё ещё щебечущего с самыми дотошными посетителями. Чимин, наконец, открестившись от дальнейших расспросов, направляется в свою уединённую подсобку, чтобы поесть и дать ногам отдых. Он движется быстро, всё ещё слегка обескураженный поведением одного из посетителей, Мин Юнги. Он не ожидает такой подлости от корейца. Таких людей десятки: они следят в соцсетях, заваливают пахабными сообщениями, караулят у музея и иногда даже около дома. Несомненный минус быть приветливым — казаться доступным, казаться флиртующим. Это не воспринимается за банальную вежливость, а окрашивается подтекстами. Он почти спиной чувствует, как Мин Юнги следует за ним, и злобно судорожно вздыхает. Разворачивается на пятках, и Юнги от неожиданности неаккуратно врезается в него, хватаясь за его предплечья, чтобы удержаться на ногах. Чимин выворачивается и несильно, но хлёстко бьёт его по рукам. Народа вокруг нет: он уже почти дошёл до укромной подсобки. Он любит тишину и отсутствие людей вокруг, но сейчас это не играет ему на руку. — Руки! — вскрикивает он. — Чимин, я просто… — Юнги растерянно хлопает глазами и отходит на несколько шагов от него, поднимая руки вверх. — Ты просто извращенец! Я выложу твою рожу в инстаграм, чтобы тебя за километр обходили! — уже громко грозит Чимин, сжимая кулаки. — Да послушай!.. — Юнги и сам начинает злиться, непонятый и обруганный почти ни за что. — Я ухожу, а ты — уёбываешь отсюда, — говорит Чимин, указывая пальцем в сторону выхода. Он разворачивается, но голос Юнги догоняет его: — Я просто думал, что тебе будет приятно пообщаться с кем-то из Кореи. И это же неожиданно встретить кого-то в другой стране! — восклицает он. Юнги думает, что Пак Чимин и не ангел совсем: матерится-то, как заправский сапожник. Однако этим же и вызывает ещё больший интерес. Чимин же удивлённо вздыхает. Кажется, люди могут просто тянуться к общению из живого интереса, не претендуя на большее. Он разворачивается с обречённым видом. — Послушай, Юнги… люди бывают разные, и у меня было много отрицательного опыта. Извини, что не так понял тебя. — Я думал… думал, может, ты хотел бы прогуляться, показать мне… нам город, — неуверенно тянет Юнги, вовремя вспоминая про Намджуна. — Я освобождаюсь в восемь, — отвечает Чимин, неловко улыбаясь и поправляя очки указательным пальцем. Чимин оставляет Юнги в полном замешательстве и с бешено бьющимся сердцем.

***

Юнги действительно предлагает Намджуну погулять с Чимином, чтобы по правде не казаться извращенцем или сталкером, но Намджун вечером сваливается с мигренью и остаётся в кромешной темноте прохладного номера. Чимин выглядит всё так же потрясающе в своей изумрудной водолазке и не кажется уставшим, несмотря на весь день, проведённый на ногах. Понимая это, Юнги предлагает зайти перекусить куда-нибудь. Они приходят в светлое кафе, Юнги рассказывает, что у Намджуна сильный приступ головной боли и тот отлёживается в номере. Он заказывает кофе и сэндвич, а Чимин — зелёный чай и цезарь с креветками. Юнги изо всех сил старается не пялиться на Чимина, когда тот говорит, обхватывая пальцами чашку. Старается не вклеиваться взглядом в улыбку на красивом лице. Говорит мало, больше спрашивает. Слушает про то, как Чимин решил переехать в Будапешт, и про то, как он учился в Корее. Чимин не говорит, собирается ли возвращаться, а Юнги не спрашивает, чтобы не казаться навязчивым. Они гуляют по сумеречной набережной Дуная, ветер тепло обдувает лицо, вокруг — свет тысяч фонарей, в котором лицо Чимина кажется высеченным из мрамора. Он сыплет интересными фактами о городе, периодически рассказывая какие-то случаи из своей жизни. Юнги становится легко и комфортно: он не слишком болтлив, поэтому поток речи прерывает изредка. Так же изредка бросает на Чимина заинтересованные взгляды, чтобы получше запомнить его черты. Когда время переваливает за десять вечера, Юнги говорит, что Чимину, наверное, завтра рано вставать на работу. Они прощаются, и Чимин говорит: — Прости меня ещё раз. Когда ты симпатичный и приветливый, люди этим пользуются. Юнги отмахивается, а Чимин даёт ему свой номер телефона. Юнги провожает его взглядом, потому что не решается предложить проводить до дома. Вот ему и остаётся только смотреть вслед с гулко бьющимся сердцем. При личном общении Чимин оказывается таким же: открытым и приветливым, улыбчивым и приятным. Инцидент в музее теперь совершенно забыт, а Юнги шагает домой, понимая, что не уснёт. Теперь, зная номер Чимина, он хочет написать ему что-нибудь, но уверенности не хватает, ведь это может быть воспринято отрицательно. Чувствует, как руки почти что чешутся достать телефон из кармана, и, следуя порыву, он всё же торопливо набирает сообщение. «это Юнги прости, что поздно. хотел сказать, что ты мне правда нравишься не подумай ничего плохого, просто, может, мы могли бы ещё завтра погулять?» На экране мигает «доставлено», но метки о прочтении не появляется ни через полчаса, ни через час. За это время Юнги успевает устыдить себя сто раз и примерно столько же раз отругать. Чимин точно подумал, что он чёртов сталкер. И, проверяя телефон каждые десять минут, Юнги с ним мысленно соглашается. Ночью он долго ворочается, стараясь не разбудить Намджуна, успевает напридумывать себе, как пройдёт завтрашний день, прокрутить в голове их встречу и возможную прогулку. Утром сообщение оказывается прочитанным, но ответа не следует. Юнги тяжко вздыхает, но решает, что всё равно вечером будет ждать Чимина у выхода из музея. Естественно он не высыпается, до завтрака клюёт носом, но кофе придаёт ему сил. Весь день Юнги мучается от страха и болезненного предвкушения. В четыре часа крутится перед зеркалом, не в силах выбрать, в чём пойти. В итоге останавливает свой выбор на чёрных джинсах и чёрной атласной рубашке. Не броско, но вроде прилично. Чувствует себя принцесской, которая собирается на бал, долго не может причесать тёмные волосы, торчащие во все стороны. В итоге к пяти он готов и, наплетя Намджуну с три короба, чтобы не рассказывать, куда мылится, выходит из отеля на серьёзном мандраже: до нервно стучащего сердца и потрясывающихся рук. Закатное солнце уже не припекает, лаская улицы розоватым светом. Юнги спиной подпирает колонну на входе в музей изобразительных искусств, внутренне сгорая от стыдливого ужаса. Пару раз намеревается позорно сбежать, чтобы не быть высмеянным. Хотя, по правде говоря, знает, что Чимин скорее может разозлиться, чем насмехаться над ним. Юнги смотрит на зажатый в руке букет жёлтых и красных альстромерий и тушуется ещё больше. Он, вообще-то, никогда не дарил цветы парням. Да и никому, в принципе, не дарил, кроме мамы. И то на праздники. Но, когда он проходит мимо цветочного, его топит нежными чувствами к Пак Чимину, и он, сдавшись взявшемуся непонятно откуда недобитому романтику внутри себя, всё же вбегает в магазин, а после долго выбирает цветы и обёртку — светло-розовую. Такую же, как щёчки Пак Чимина, которые пробуждают в Юнги сладкий трепет и сентиментальное умиление. Время течёт чертовски медленно, он наматывает круги по площадке у входа, спускается и поднимается по лестнице, обходит колонны, и в итоге, сдавшись, утыкается в телефон. Понимает, что уже без десяти восемь, поэтому тут же убирает телефон обратно в карман и гипнотизирует глазами вход, нервно переминаясь с ноги на ногу. Чимин выходит ровно в восемь ноль пять, и Юнги залипает на то, как ветер развевает его светло-русые волосы и широкую белоснежную футболку с глубоким v-образным вырезом. Этот вид выбивает воздух из груди Юнги вместе с остатками уверенности. Чимин поправляет волосы, бегло глядит в экран телефона и начинает спускаться по ступенькам. Юнги, понимая, что для отката поздновато, вприпрыжку торопится за ним. Сердце лупится в рёбра, дыхание спирает, язык липнет к нёбу, а Юнги допрыгивает до Чимина, обгоняя его на пару ступеней. Чимин замирает, удивлённо глядя на него. — Привет! — выпаливает Юнги и протягивает букет. — Это тебе. — Здравствуй. — Он нервно оглядывается, строя на лице неловкое подобие улыбки. — Надеюсь, тебе нравится. И у тебя нет аллергии, — снова тараторит Юнги, удивляясь собственной способности формулировать предложения. Лёгкий ветерок доносит запах Чимина — всё тот же, пряно-сладкий, а выглядит он как всегда идеально, и Юнги чувствует, как сердце щемит. — У меня нет аллергии, — отвечает Чимин, игнорируя первый вопрос. Он снова окидывает глазами окружающее пространство, чуть щурясь. — Прогуляемся? — спрашивает Юнги, перетаптываясь. — Я, эм, писал тебе вчера. Ты не ответил. — Я не ответил, — Чимин соглашается с готовностью. Что ж, он хотя бы не зол. Юнги думает, что падает. Юнги думает, что, видимо, иногда отсутствие ответа и есть ответ. Он прикусывает губу, утыкается взглядом в кроссовки и говорит: — М, понятно. Он нервно заламывает пальцы, застыв на месте, пока Чимин обходит его, спускаясь по ступеням. — Но, может, ты голоден? — Юнги снова обгоняет его. — Может, и голоден. — Теперь Чимин слегка ухмыляется одним уголком губ и продолжает идти. Юнги в полной растерянности, потому что он такой весь из себя непонятный, приветливый, но оборону держит крепко и к личным границам не подпускает на пушечный выстрел. Чимин для него красивая загадка и запутанный лабиринт, в котором полно подстав и ловушек. Юнги даже думает, что это тактика такая: подпустить, но не слишком близко, появиться и исчезнуть бесследно, оставляя после себя сладко-пряный запах и пережёванные эмоции. Но он вообще-то тоже не пальцем деланный, в конце концов это всё ещё его единственный шанс. Поэтому Юнги говорит: — Тогда пойдём ужинать. Чимин удивляется тому, что это звучит не как вопрос, а как утверждение, Юнги идёт вперёд, а он находит себя послушно идущим следом. Несмотря на все свои проблемы с доверием, он думает, что Юнги какой-то до умильного домашний, да ещё и оказывается, что в этом с виду хмуром парне явно ещё жив романтик. Чимин украдкой смотрит на цветы и улыбается, опустив голову, следуя за Юнги. Юнги, боясь неловких пауз и продолжительного молчания, болтает обо всём на свете. Рассказывает, что работает преподавателем высшей математики в одном из университетов Сеула, рассказывает про забавные случаи со студентами, наслаждается тем, как звонко и мелодично Чимин смеётся. Он рассказывает и про свою собаку, которую на время отпуска отвёз к родителям. Собственная болтовня его как будто расслабляет, он всё ещё задворками сознания понимает, что взволнован, чувствует лёгкую аритмию и что-то вроде окрылённости, потому что Чимин не выглядит напряжённым или зажатым. Чимин пьёт кофе со взбитыми сливками, поглощает штрудель и внимательно слушает, иногда вставляя комментарии. — Ты запачкался, — говорит Юнги и тут же непроизвольно тянется к салфетке, а с ней к губам Чимина. И пусть это секундное прикосновение, пусть через бумагу, но это кажется чем-то неимоверно ценным. Чимин отбирает у него салфетку, и они на мгновение соприкасаются пальцами. Юнги чуть вздрагивает, чувствуя прикосновение нежной кожи, но продолжает улыбаться, наблюдая за тем, как Чимин вытирает губы. Юнги тянется за телефоном, когда слышит звук пришедшего на него сообщения. Намджун пишет, что у него всё же получилось забронировать экскурсию в пригород и завтра они весь день до позднего вечера проведут там. Чимин замечает, как меняется его лицо, и спрашивает: — Всё нормально? — Я… м-м, нет. То есть да, но кое-что пошло не по плану, — мнётся Юнги. Прямо сейчас, в этот момент, до него доходит осознание, что это их последняя встреча. Он, возможно, больше никогда не увидит Чимина, разве что на фото. То, что толком и не началось, кончается в один момент, и он усиленно пытается уложить эту мысль в голове, а она всё никак не хочет. Юнги не влюбчивый, но тут погряз по самые уши. Завтра — экскурсия, послезавтра — ранний рейс в Сеул. И Юнги совершенно точно не знает, как жить с осознанием данного факта. — Что случилось? — спрашивает Чимин, напряжённо наблюдая за его расстроенным лицом. — Я думал, что мы сможем увидеться завтра. Но Намджун смог всё же забронировать поездку в пригород. А послезавтра мы улетаем… — задумчиво произносит Юнги. И теперь, сказанное вслух, это становится почти осязаемым. Неизбежным и грядущим совершенно скоро. Разве можно отобрать то, чего у тебя и не было? Юнги сейчас кажется, что можно. Из его груди вырывается обречённый вздох. Он и так особо не питал иллюзий по поводу развития отношений с Чимином, но просто хотелось ещё хотя бы раз увидеть его. Просто насладиться обществом. Юнги достаточно смотреть на Чимина, разговаривать с ним, слышать смех. Поток невесёлых мыслей прерывает Чимин с единственной фразой, которая потом ещё долго будет стоять у Юнги в ушах. — Ну так в Сеуле увидимся? — В смысле? — не понял Юнги. — У меня стажировка кончается меньше, чем через два месяца, — улыбается Чимин. Юнги вздыхает. Это даже не надежда на нечто большее, кроме дружбы. Это вообще ничего не значит. Кроме того, что через два месяца они всё же увидятся. Он снова чувствует себя неожиданно окрылённым и весело смеётся. — Ну, значит увидимся. Чимин мило улыбается, поправляя очки, а Юнги старается запомнить его черты, чтобы они отпечатались внутри. Чтобы этих воспоминаний хватило на два месяца томительного ожидания и мучительного предвкушения. Чтобы каждый момент, каждую улыбку и движение в голове прокручивать и ни за что не забыть даже малейшего мгновения. Если у Юнги спросить, в какой момент он чувствовал, что жизнь перевернулась, он потеряется между тем мгновением, когда впервые увидел Пак Чимина, и этим — когда Пак Чимин одной фразой вернул ему веру в справедливость жизни.