Ветви священного дерева

      «...они, рожденные из целого, две части единого, естественно противоборствующие стороны. Многие ошибочно полагают, что с потерей одной части, вторая не может функционировать. Однако это не так.       Близнецы связны друг с другом незримыми нитями — жилами, по которым вместо крови течет энергия. Когда жизнь одного прекращается, энергия переходит другому по этим путям. И последний, победивший, наконец-то становится совершенным.       Едва мой брат испустил свой последний вздох, следом за ним в небытие последовал и я. То было место, откуда мы оба когда-то пришли — самое яркое и безопасное, какое было у нас на моей памяти. Брат сказал, что не злится на меня за мои исследования, но дальнейший путь мне придется пройти самостоятельно.       А когда я открыл глаза, то чувствовал такую силу, которой никогда не обладал. Ее было так много, что все мое существо распирало изнутри…»              — Да чтоб тебя, — жмурясь, фыркнула я.       Убрала руку с края столешницы, из-за чего бумага скрутилась в изначальное состояние. Ориентируясь наощупь, как слепой котенок, я убрала свиток подальше и положила голову на стол. Мозг гудел от полученной информации и разочарования.       Труды Изумото были моей последней зацепкой. О его кровавых экспериментах практически не осталось записей, кроме страшного факта: в их процессе он убил своего брата-близнеца. Не было и информации о том, как жил после этого сам Изумото — его казнили через несколько месяцев, посчитав опасным для общества.       Чтобы найти этот свиток у меня ушло полтора месяца, но итог один. Как и в любом подобном случае, Изумото стал «полноценным»: посредством убийства брата восполнил свой уровень Проклятой Энергии.       История не знала прецедента, когда после смерти одного близнеца, жизнь второго оставалась неизменной. Пока что не знала…       Конечно, можно было поднять еще несколько архивов и посмотреть другие записи, но я уже не была уверена, стоило ли оно таких трудов. Снова просить разрешения, снова просиживать в библиотеке часы, снова портить зрение…       Ведь если бы Изумото получил на выходе своего опыта феномен, он бы точно оставил об этом информацию? Невозможно замолчать чудо природы, будучи таким идейным фанатиком.       «Подумаю об этом потом», — решила я, со вздохом выпрямляясь. После долгого чтения болели глаза, и мне вспомнились оставленные в сумке очки. Может быть, пора начать носить их не только за рулем? А то скоро и ослепнуть можно будет…       Раздавшийся стук в дверь прервал мои размышления, и я, быстро спрятав свиток в ящик стола, отозвалась:       — Да?       — Доброго вечера, Козуэ-сан, — вежливо поздоровался зашедший в медблок Нанами.       Он придержал за собой дверь и подошел ближе. Я прищурилась и, обнаружив на рукаве его рубашки темное пятно, обеспокоенно спросила:       — Что-то серьезное? — подскочив со стула, поспешила обогнуть стоявший между нами стол.       — Нет, я думаю, просто немного задело…       Фраза «просто немного задело», как правило, указывает на то, что задело не немного, а очень даже прилично. Я кивнула ему на кушетку, приглашая присесть. Нанами безропотно подчинился и через минуту уже расстегивал манжету под холодным светом лампы.       — Это не царапина, — заявила я, придирчиво осматривая порез. — Не критично, но лучше не пускать на самотек. Могу зашить сама или разбудить Иэйри, чтобы она залечила?       Семпай отсыпалась перед ночным дежурством. Последние несколько часов я несла вахту в блоке одна, и особо будить Сёко не хотела. Когда она не высыпалась, то становилась просто невыносимой. Кажется, Нанами быстро понял ход моих мыслей и сказал:       — Давай ты. Если не сложно.       Мне было не сложно. Несмотря на редкую полевую практику с живыми людьми, я неплохо набила руку в методике наложения швов. Десять минут форы для обезболивающего, пять минут самой работы.       — Я не семпай, но следов остаться не должно, — неловко улыбнувшись, я посмотрела на Кенто. — Зайди завтра, я посмотрю, как заживает.       — Если честно, я больше переживаю за Цугуто.       Сегодня Нанами был на миссии. На миссии с моим братом, который сразу начал вести себя как избалованный ребенок — об этом доложила подвозившая их Акари, которая час назад забегала на чай.       — Он очень способный, но, думаю, сегодня перетрудился. Я сказал, что ему лучше показаться в медблоке, но он отмахнулся. Думаю, тебе стоит об этом знать.       — Он просто не хочет меня видеть, — нахмурившись, бросила я.       Цугуто находился в школе уже две недели. С того самого «приветствия» в общежитии мы практически не разговаривали, только несколько раз сталкивались в коридорах. Да, возможно, я вела себя по-детски, сторонясь брата. Но каждый раз, когда он смотрел на меня, меня окатывало такой волной враждебности, что в ушах начинала стучать кровь.       Никогда не думала, что наши отношения станут вот такими.       — Ну… Отчасти его можно понять.       Я вздрогнула, возвращаясь взглядом к Нанами. Кенто снял очки и впервые за вечер посмотрел мне прямо в глаза. С плохо скрываемой грустью.       — Все-таки вы очень похожи.       Нанами вскоре ушел, напоследок еще раз попросив проверить состояние брата. Стало даже стыдно — наверное, это я должна была бегать за всеми вокруг, как квочка, и просить приглядеть за Цугуто. «Хватит уже, — наконец дала себе мысленную оплеуху. — Здоровая кобыла, перестань ребячиться».       Пока я решалась, проснулась Иэйри и материализовалась в медблоке со стаканом растворимого кофе.       — Не спится, — пояснила она. — Пойду отчеты попишу.       Проводив ее мутным взглядом, я встала со стула и решительно настроилась идти к брату. «Покурю и дойду до общежитий», — пообещала мысленно, нагнувшись к полке для обуви. А через секунду кто-то затарабанил в дверь. Зацепившись за ручку, я потянула ее на себя и увидела в проходе мертвенно-бледное лицо Цугуто.       Первые несколько секунд мы смотрели друг на друга неотрывно, а потом он закашлялся, и я заметила, как затягиваются красным его губы. Затем — поняла, что стоял Цугуто не сам. Его за шиворот, как котенка, держал Годжо.       — Он нам весь коридор кровью заблевал! — радостно, точно рассказывая смешной анекдот, оповестил Сатору.       Слов, чтобы как-то отреагировать, не нашлось. Сигаретная пачка выпала из ослабших пальцев, когда я дергано показала Годжо на кушетку. Сатору протащил брата в медблок и уложил на спину. Я, сбросив ступор, подлетела к ним, обхватывая лицо Цугуто ладонями.       — Как давно плохо? Почему сразу не пришел?! — вопросы посыпались, как град с неба.       «Он очень способный, но, думаю, сегодня перетрудился», «он нам весь коридор кровью заблевал!» — если бы я только знала. Господи, если бы я не наматывала сопли на кулак, то поняла бы его состояние куда раньше!       Цугуто улыбнулся — кисло и вымученно.       — Не паникуй, сис, — прошептал он, впервые за время пребывания в техникуме без желчи. — Я просто немного налажал, сейчас починюсь.       Брат поднял дрожащую руку и резко смял пальцы в кулак. Я, державшая ладони у него на животе, почувствовала, как внутри Цугуто что-то запульсировало.       Манипуляция кровью — главная ценность клана Камо. Врожденная техника, которую Цугуто перенял от нашей матери. Тот сакральный уровень магии, который в полной мере не был понятен никому из семьи Кансуги. Брат мог управлять своей кровью так, как ему заблагорассудится. Даже пытаться ее остановить.       Ключевое слово, разумеется, «пытаться». С чем по крайней мере в этот раз он не справился — через пару секунд попыток Цугуто свесился с края кушетки и сплюнул на пол еще больше крови. «У него очень сильное внутреннее кровотечение», — на грани истерики оформила я свою мысль, поднимаясь на ноги и пронзительно крикнув:       — Иэйри!       Как бы ни была хороша манипуляция кровью, вылечить себя он ей не сможет. И я не смогу. Нам срочно требовался первоклассный специалист.       — Что у вас там? — откликнулась семпай из-за приоткрытой двери своего маленького кабинета.       — А вот если бы я вовремя не заметил, так бы где-нибудь и загнулся, — Годжо поучительно вскинул указательный палец. — Ах да я, ах да лучший сенсей!       — Я потенциально загнулся еще тогда, когда тебя назначили моим сенсе… — проворчал брат, снова заходясь в кашле.       — Иэйри! — не выдержав, опять позвала я.       О том, что Цугуто не перебывал в восторге от патронажа Годжо, мне известно было. Во всяком случае — догадывалась. На следующий день после того, как брат приехал из Никко, меня вызвал к себе директор. Спросил, была ли я в курсе, что Цугуто за заслуги в зимних событиях присвоили второй шаманский ранг.       Разумеется, я, как всегда, ни о чем в курсе не была.       С таким рангом он уже мог ездить на одиночные миссии по поручению клана, и я сомневалась, что Цугуто будет рад опеке какого-то сенсея. А так как в этот раз первокурсников курировал Годжо… Затея изначально была обречена на провал.       На систему обучения вообще плохо влияют родственные связи. Любого рода.       — Да что тут происходит? — уже подходя к нам, спросила Секо. — Ох ты ж… Весь в сестру, да?       — Неправда, — простонал Цугуто. — У меня вкус в мужиках получше, и я всех Годжо за четыре километра обхожу.       Беспокойство за оболтуса отступило. Появилось место для злости и обиды.       — Вот оно как, — покачала головой Иэйри, разминая пальцы на руках. — А как же Даниэль?       — Не надо ее под одну гребенку с этим собирать! Она, в отличие от них всех, адекватная.       — Ну, раз огрызаться сил хватает, то жить будешь.       Она начала осмотр. Совсем скоро ладони Секо подернулись слабым свечением — эффект от использования Техники. Я следила за ними, пребывая в смешанных чувствах.       — Ну вы потом напишите, когда он в строй вернуться сможет, — нашелся где-то за плечом Годжо. — А то сами понимаете, миссии не ждут.       — Органы в кашу не разодрал, хотя по ощущениям пытался, — заметила Иэйри. — Завтра отлежится, и, если больше кровью харкаться не будет, — забирай на все четыре стороны.       — Мало, — фыркнула я. — Пусть хотя бы три дня отдохнет.       — Ага, а лучше — сразу на пожизненную пенсию, — с напускной мечтательностью заявил Цугуто.       Злость заставила меня вздрогнуть.       — Не ерничай!       — Сис, давай без этих твоих осторожностей, а? Мне не десять.       — Ну, — протянула Иэйри, — это в ней материнский инстинкт верещит.       Чтобы заставить себя промолчать, пришлось пустить в ход самые разные правды и неправды. Иногда мне казалось, что жизнь как следует оторвалась, поместив меня в общество людей, которым приносит невероятное удовольствие расшатывать мою нервную систему. А я в ответ могу только ворчать и заботиться о них дальше.       Но, если честно, в этом издевательском диалоге прозвучала одна мысль, которая увлекла меня настолько, что в одиночку сняла большую часть спеси для ругани.       Иэйри спросила у Цугуто: «Весь в сестру, да?»       Речь шла не обо мне. Она имела в виду Ироху, которую нередко вытаскивала с самого края смерти.

***

      Иногда я вспоминала, сколько денег японское правительство откладывало на финансирование колледжа, и волосы на затылке неизменно вставали дыбом. Ни одна другая школа не смогла бы вообразить такую сумму. И ни один простой работяга не заработал бы столько, даже если бы вкалывал до конца жизни.       Чего уж говорить обо мне — как и любого шамана, штаб-квартира в обмен на все удобства выкупила меня еще в младенчестве. Долг, который придется отрабатывать до последнего вдоха.       Но когда ты фактически заперт в четырех стенах, то при должной фантазии начинаешь извлекать выгоду из любых условий. Последний год я буквально прожила на территории школы, из-за чего в первые месяцы чуть ли не на стену лезла от ощущения изоляции. А затем вспомнила про местный тренажерный зал.       Четыре похода в неделю. Тренажеры, на которых возможно прокачать любую мышцу в теле. Чтобы отхватить абонемент на такое счастье в мире не-шаманов, нужно продать что-то из особо ценных внутренностей. Но, как сотруднику, мне было разрешено пользоваться этим добром безвозмездно.       Ироха называла меня мускульной маньячкой, и я даже соглашалась с этим титулом. Надолго забыть тренировки меня не могло заставить ничто — даже после родов, имея в распоряжении коврик для йоги и две гантели, я очень быстро вернулась в форму. Может быть, из-за клановых убеждений или внутренней неуверенности, но с рельефными мышцами пресса мне было как-то даже спокойнее. Я ощущала себя более защищенной и подготовленной к любой заразе.       На время тренировок я обычно ставила телефон в режим «не беспокоить» и прослушивала весь особый плей-лист хотя бы дважды. Для сравнения — в нем тридцать две песни. Блаженные два часа, когда меня никто не трогает и я предоставлена только самой себе.       Тот вечер был традиционно посвящен ягодичным мышцам. Румынская тяга, мост с весом и жим ногами — в спокойном умеренном темпе, без лишнего напряжения. После — качественный контрастный душ. А уже потом, просушивая феном волосы, можно было и проверить, кто что писал за короткий период уединения.       — Наконец-то дозвонилась, — выдохнула Иэйри, когда я приняла ее вызов. — Думала, ты там до утра закрылась.       — Перестань, меня не было всего ничего.       — Возможно, но за это время, как всегда, произошла куча всего.       Я окинула взглядом расслабленное отражение своего лица. Минуты спокойствия оказались недолгими.       — Что там еще?       — Энма приехала.       И правда. Куча всего.       — Зачем… Нет, — я мотнула головой. — Кто ее сюда пустил?       — Это же Энма. Ей не нужно чье-то разрешение, — судя по тону, семпай обреченно пожимала плечами.       «Еще и на ночь глядя… Надеюсь, ей в голову не взбрело остаться до утра».       — Где она сейчас?       — Без понятия, десять минут назад была в блоке. Я тебя не выдала, но…       Ей не нужно было продолжать фразу. И так было понятно, что Энма жуть как надеялась встретить в медицинском крыле меня. Возможно, и ушла она оттуда, чтобы в поисках жертвы излазить всю территорию школы.       — Ясно. Спасибо за предупреждение.       — Кричи, если что. Помогу спрятать ее благородный труп.       Меня на ответную шутку не хватило. Когда Иэйри сбросила звонок, я снова посмотрела в зеркало. Уже вымученно — как загнанная скаковая лошадь.       Энма входила в список тех людей, с которыми бы я предпочла не пересекаться. Никогда. Вообще не встречать ее на своем жизненном пути, а по возможности — не вспоминать о ее существовании. Потому что вела себя эта дамочка хуже энергетического вампира: после даже самой короткой стычки с ней, я чувствовала себя так плохо, что никакие слова не смогли бы передать мое душевное состояние.       Мы не виделись несколько месяцев. И то стало единственной положительной стороной прошедшего периода.       С понуренной головой я выползла из раздевалки и прикинула, как бы безопасно пробраться в медблок. Была вероятность, что раз там меня Энма уже не нашла, то вряд ли вернется туда снова. Это напоминало компьютерную игру, где нужно было дойти до точки на карте и не попасться на глаза чудищу. Правда, любой монстр супротив Энмы обладал милосердием — убил бы сразу, а не издевался потехи ради.       Сначала мне казалось, что судьба надо мной сжалилась: без особых проблем я преодолела большую часть пути и, минуя потери, почти дошла до рабочего места. На секунду даже показалось, что пронесет. А потом я увидела в коридоре знакомую белобрысую макушку, и эмоции взяли верх.       Потому что нечего меня злить.       — Угомони свою мать, — зашипела я, подлетая к Годжо со спины.       Он обернулся, изображая искреннее изумление на своей светлой физиономии. Хотя из-за повязки я не видела его бесстыжих глаз, меня все равно обуяло неистовое желание ему двинуть. Сейчас ведь еще и в болванчика играть начнет, делать вид, что ничего не понимает…       — О чем ты? — действительно отозвался Годжо пониженным голосом. — Что-то произошло?       У меня едва зубы не клацнули от гнева.       — Ты меня понял, — фыркнула я. — Повлияй на нее. У меня нет желания сейчас развлекать ее.       И никогда не было. То время, когда я изображала из себя кротость и смирение, давно прошло. Энма высосала из меня всю покорность до последней капли.       Годжо оглянулся куда-то через плечо. И спокойно выдал:       — Хорошо. Иди, посиди где-нибудь, я со всем разберусь.       Но меня уже было не остановить. Одно воспоминание об Энме могло заставить мой глаз нервно дергаться. Если приплюсовать извечные обещания Годжо что-то сделать со склочным характером этой женщины, то получался отличный анекдот. Способный сорвать любые тормоза.       — Нет, не «хорошо», — заявила я. — Ты реально сейчас уведешь ее отсюда. Отправишь домой, если понадобится — за шкирку…       — Да-да, — торопливо перебил меня он. — Давай, иди по делам.       И положил руки на мои плечи, слегка подталкивая назад. Я вздрогнула, почувствовав его пальцы на голой коже:       — Не трогай меня!       — Сатору, что у тебя там?       Знакомый голос заставил меня оцепенеть. Я перестала сопротивляться, и в голове вдруг все прояснилось: почему Годжо, в отличие от привычного, не орал на весь колледж и пытался выпроводить меня подальше.       Когда в воздухе раздался звонкий перестук гэта, мне стало понятно: бежать уже поздно. Оставалось только костерить себя за непроглядную тупость и беспомощно пялиться на дверной проход парадной комнаты, в которой обычно принимали почетных гостей. Комнаты, на вход в которую минутой ранее оборачивался Годжо.       Старинная дверь легко отодвинулась в сторону до упора, и в коридор выглянула женщина средних лет. Высокая, с собранными в сложную прическу белыми волосами и одетая в богатое традиционное кимоно. Она выглянула и, увидев меня, сложила тонкие руки на груди.       Годжо Энма.       Моя бывшая свекровь.              — Мне кажется, с каждой нашей встречей твои плечи становятся все шире и шире. На тебе хоть какая-нибудь одежда застегивается?       Меня раздражало в ней все. Манера речи, голос, мимика — как же надо было постараться, чтобы внушить такое отвращение? Хотя, на самом деле, я перегибала: Энма просто мне не нравилась. Я справедливо не хотела проводить с ней время и бесилась, разве что, от собственного бессилия.       Несмотря на гамму чувств, которую вызывала во мне свекровь, я не могла сказать ей и слово поперек. Возможно, в какой-то степени страх перед ней у меня еще присутствовал.       Мы зашли в медблок. Уже не знаю зачем — видимо, Энма-сама посчитала недостаточно почетным разговаривать в коридоре. Иэйри на месте отсутствовала — я понадеялась, что она схоронилась в кабинете, и для верности громко потопала возле его двери. Глухо. Отстреливаться придется самой.       На ходу сорвав с вешалки халат, я накинула его поверх спортивного топа, чтобы никого не смущать своими плечами. Подошла к окну, миновав рабочий стол, и так и не взглянула на гостью. Хотелось надеяться: она оскорблена фактом, что я до сих пор жива, настолько, что сейчас же отправится домой.       Разумеется, это — утопический вариант. Уходить Энма не собиралась, и явно ждала каких-то действий. По всей видимости, от меня, потому что Годжо прибегнул к той тактике, которую использовал каждый раз, когда находился рядом с матерью: изображал пустое место.       — Что-то случилось? Из-за чего вы приехали? — спросила я, когда молчание стало совсем невыносимым.       Хотелось спросить вдогонку: «И причем здесь я?»       Потому что в техникуме куча других помещений, чтобы чего-то или кого-то дожидаться. Например, где не пахнет спиртом и не оттирают кровавые пятна с пола. И где не работаю я.       Но от этого вопроса я удержалась, потому что прекрасно знала: мне не ответят. Более того — Энма начнет активно отрицать мою причастность к своему визиту. Опять начнет рассуждать о том, что я — не более чем пыль у ее величественных ног. И вообще позорный эпизод в истории ее жизни, сына, клана.       Даже после тех безобидных вопросов, которые мне по силам было озвучить, она непонимающе вскинула брови и посмотрела на меня как на какое-то насекомое. Большое, страшное и мерзкое.       — Я хотела увидеть внучку, — с ленцой протянула Энма, вскидывая руку. — В прошлый раз ее забрали раньше срока. Хотя договаривались, что она останется до начала апреля.       Это тогда, когда Годжо привез ее в качестве сюрприза на мой день рождения.       Укина часто оставалась в гостях у Энмы. Это было даже не инициативой — неудобным обстоятельством, с которым мне пришлось мириться. Я не хотела, чтобы мою дочь как-то ввязывали в клановую рутину, но мать Сатору при желании могла горы свернуть. К тому же, супротив давнишнего требования отдать Укину на воспитание в семью Годжо, выходные у бабушки казались чем-то безобидным.       И Годжо заверил меня, что Укине будет обеспечена надежная защита. Он сам отвозил и сам забирал ее. А уж о том, под каким наблюдением находится территория клана, я знала не понаслышке.       — Вам необязательно было приезжать. Вы могли бы позвонить — я бы разрешила…       — Мне не нужно твое одобрение, — холодно перебила меня Энма. — Хватит того, что девочка живет в отрыве от традиций именно по твоим прихотям.       Я закрыла глаза, отчаянно уговаривая себя не закипать. «Дыши, Козуэ, дыши. Зато она скоро уедет, и вы не увидитесь еще очень долго».       Честно говоря, мне не было известно, с кем сейчас находилась Укина. Обычно, если она не сидела вместе со мной, то где-то развлекалась под присмотром отца. Иногда Годжо перепоручал ее ученикам. Иэйри называла это «студенческим отрядом инициации»: всем подопечным техникума рано или поздно приходилось нянчиться с моей дочерью.       Сама она в качестве «любимчика» выделяла Оккоцу. Весь прошлый год Укина отказывалась слезать с его спины, эксплуатируя новенького до поздней ночи. А однажды и вовсе заявила:       — Когда я вырасту, то выйду замуж за Юту-чана!       — Вот оно как… — усмехнувшись, протянул Сатору.       Когда Юта по заданию отправился в Африку, Укина закатила такой скандал, что я думала самой начать плакать. Отказывалась есть, спать, ходить в сад, а всякий раз, когда парнишка связывался с Годжо по телефону, вырывала мобильник у отца из рук.       Сейчас ее попустило, и она принялась досаждать Мегуми. Стоило отдать Фушигуро должное: он стоически терпел. Глядя на этих двоих, я часто вспоминала Хиноки и Ироху.       Все-таки Мегуми для Укины тоже был кем-то вроде старшего брата.       Успокоившись, я выразительно посмотрела на Годжо. Он едва — чтобы мать не заметила — пожал плечом. Внутри загорелось адское желание ему вмазать. Позорище.       — Ладно, — согласившись скорее с собой, чем с Энмой, я вздохнула. — Сейчас посмотрю, где она, и приведу.       — Даже не знаешь, где находится твой ребенок? — она тонко улыбнулась, чуть ли не ядом сочась. — С годами ты все более и более безнадежна.       «Надо было просто сказать, что приведу…».       Энма, как образцовая хозяйка и примерная жена главы клана, обладала удивительной дотошностью и талантом цепляться к любым словам. Или к действиям. Или взглядам — как-то раз она устроила мне взбучку за то, что я как-то неправильно на нее посмотрела.       Я запустила пятерню в волосы, и, видимо, этот намек на скорый взрыв заставил Сатору найти совесть:       — Мам, давай я провожу тебя куда-нибудь? Выпьем чаю, что скажешь?       — Ну уж нет, — отказалась Энма. — Знаю я ваш чай, помои и те на вкус приятнее. Подожду здесь, не то твоя жена еще умудрится заблудиться.       Соблазн поправить ее и сказать, что я ему бывшая жена, был велик. И бессмысленен — для всех клановых с их врожденным консерватизмом я навсегда останусь женой Годжо Сатору. Энма — как бы в свое время ни радовалась нашему разводу — тому не исключение.       «Мне нужно покурить», — вдруг решила я и постаралась вспомнить, где оставила зажигалку. Карманы спортивных штанов были пусты, прямо как сердце свекрови, поэтому, скорее всего, потеря ожидала в ящике стола.       Когда я нервничала, моя неловкость начинала увеличиваться в геометрической прогрессии. Поэтому по пути до зажигалки я споткнулась о свою же ногу, ударилась локтем о стол и чуть не вывалила ящик на пол, не рассчитав силу выдвижения. Неприятные мелочи, которые в обычном состоянии я смогла бы пережить, давили на разгоряченные нервы и вызывали дрожь в руках.       Ироха умела игнорировать. Умела делать вид, что ей все равно, даже когда далеко не все равно. А я не умела так. Поэтому — терпела Энму на протяжении долгого знакомства, злобно закусив губу.       Надеялась ли я, что она не обратит внимания на зажатую в кулаке сигаретную пачку? Вряд ли. Скорее не задумалась о том, что Энма никогда не видела меня курящей. Вот здесь и крылась главная ошибка: нельзя полагаться, что ей будет наплевать. Никакая, даже самая мелкая деталь не укроется от ее соколиного взгляда.       — Ну и ну, — светлые брови опять изящно приподнялись на высоком лбу. — Кто бы сомневался, что в итоге ты и в такую гадость втянешься. Одни расстройства, сплошной ходячий недостаток.       Я даже немного удивилась. «Ходячий недостаток» — еще по-божески. Практически ласково. Ожидалось что-нибудь пообиднее.       Но, разумеется, на этом не закончили.       — С другой стороны, баклажан на стебле дыни и не вырастет.       Энма никогда не позволяла себе грубо отзываться о моей матери. Во всяком случае, не в моем присутствии. Порой мне казалось, что ей проще делать вид, что Камо Укины никогда не существовало. Как и Кансуги Укины. Тем не менее, ей пришлось заломить гордость, когда я выбрала, как назвать дочь.       Обида Энмы на маму так сильна, что она даже ко внучке по имени не обращается. Еще одна причина меня костерить. Когда-то весь клан Годжо на ушах стоял, потому что «полоумная невестка» решила навлечь на их семью «горе».       Но сейчас шпилька была явно в сторону мамы. Не знаю, чего ради она решила открыть рот. Видимо, совсем страх потеряла.       Я закрыла глаза и, пару раз резко выдохнув через нос, тихо произнесла:       — Будить мертвых — что мясо сдирать со скелетов. Не надо бередить прошлое.       И с этого момента начинался мой проигрыш. Ответить — значит распалить огонь сильнее. Где-то на фоне вздохнул Годжо: даже он понял, что ничем хорошим сегодняшний день не закончится.       — О каком прошлом ты говоришь, дорогуша?       Она так умело при необходимости строила дуру, что сначала я ей даже верила. И долго себя накручивала, пытаясь понять: нападки со стороны Энмы действительно были или мне просто показалось.       — Хватит вспоминать мою маму. Ее уже десять лет как нет.       Слова очень легко вышли из горла, как дыхание. Сама от себя не ожидала такого спокойствия. Наверное, годами пятью ранее я бы не сдержалась и отвесила Энме пощечину. Хотя затрещины выходили у меня неважно. В конце концов, отец учил бить кулаком и сразу в глаз.       Энма улыбнулась — почти что оскалилась.       — И в мыслях не было… Но не зря ведь говорят, что дурная кровь губительна. Все-таки раньше у монахов не рождались неполноценные дети.       По старой памяти Кансуги иногда называли монахами, но произносилось это, естественно, с легкой пренебрежительностью. Несмотря на благородную историю, некоторые влиятельные семьи не считали нас достойными. Хотя без тех же самых монахов в образную эпоху Сэнгоку бы не выжили.       Энма пошла дальше и попыталась ударить меня в больное место «неполноценными детьми». Отместка за то, что позволила себе ответить.       Жаль, что у меня за плечами скопилось двадцать шесть лет, которые я потратила на принятие своей неполноценности. Такие грубые замечания перестали трогать еще в детстве, да и против собственного осознания беспомощности смотрелись жалко.       Но Энма не была бы Энмой, если бы не припрятала козырь в рукаве.       — Словом, ты даже после смерти сестры не смогла стать нормальной.       Я, уже направлявшаяся к двери, вдруг остановилась и в развороте выронила сигареты. Посмотрела Энме прямо в глаза и отстраненно подумала, что, наверное, изначально говорить это она не хотела. На красивом возвышенном лице углубились морщины — признак плохо скрываемого раздражения. Несмотря на хитроумные игрища, которыми увлекалась Энма, справлялась с эмоциями она не очень хорошо.       Но все это было уже не важно.       Потому что она сказала.       «Словом, ты даже после смерти сестры не смогла стать…»       Меня затрясло.       «Словом, ты даже после смерти сестры…»       Несмотря на сгусток эмоции, комом прокатившийся по нервной системе, я не смогла пошевелиться. Стояла, как статуя, сверля Энму взглядом. То ли с растерянностью, то ли с подлинным ужасом.       «Даже после смерти сестры…»       Вопреки смирению и времени, чужие слова продолжали ранить хуже ножа. Энма добилась того, чего хотела: попала точно в цель. Я почему-то очень четко вспомнила, как Ироха приходила в медблок после рабочего дня, садилась на край стола и, болтая ногами, костерила всех подряд.       Смеялась, беззастенчиво показывая зубы. Заплетала Укине косички. Ободряла, качая головой.       «Да забей ты на них всех, Козуэ».       Время шло. Боль оставалась.       — Мама, — с предупреждением окликнул Энму Годжо.       А через секунду кто-то немилосердно распахнул входную дверь с ноги:       — Ну ты и вредная тефтелина!..       Сначала я услышала голос брата, а затем, поддавшись всеобщему порыву и обернувшись, увидела его воочию. Школьную форму он не носил принципиально — мне за это уже высказывали. Черные волосы собраны в неопрятный пучок, рассеченный лоб переклеен пластырями.       На его плечах устроилась радостная Укина, трепавшая чужие уши и раскачивавшаяся из стороны в сторону.       — Но я, — заявила она, не открывая глаз, — не тефтелина!       — Как скажешь, — пробормотал Цугуто, заметивший в отличие от нее в рядах обитателей медблока пополнение. — Ого…       Он снял Укину со своей шеи и, медленно подойдя к Годжо, вручил ее ему:       — Кажется, это ваше. Вроде бы даже похожа.       Но фоне до абсурдного идентичных, словно откопированных Сатору и Энмы, это должно было прозвучать смешно. Иногда меня пугал факт того, насколько сильны оказались гены свекрови, раз беспрепятственно прошли сквозь три поколения. Но в следующий момент я успокаивалась: если в Укине плавала хотя бы частичка от меня, то на внешней схожести совпадения закончатся.       Должна же я была хоть как-то испортить эту благословенную наследственность.       — Ого, — тем временем продолжил Цугуто, без застенчивости разглядывая Энму. — Тут семейные посиделки. А чего меня не позвали?       Приблизившись к застывшей на одном месте мне, он поднял с пола несчастные сигареты и протянул их непутевому владельцу.       — Ты как, сис? — спросил Цугуто, придирчиво вглядываясь в мое лицо. — Чего-то бледная совсем.       Я ничего не ответила, но он словно в том и не нуждался. Сбоку брякнула Энма:       — Знаменитое воспитание семьи Кансуги: никакого уважения к старшим…       До сего момента расслабленные руки брата вдруг сжались в кулаки. Он хмыкнул и заявил:       — А я вас помню, кстати. Благородная служанка.       Лицо Энмы вытянулось. Я тоже удивилась его пробивной наглости, как будто и не была знакома с крутым нравом Цугуто.       — Да как ты… Смеешь…       — Как хочу, так и смею. От семьи моей отстаньте, дамочка, методы воспитания в ней вас не касаются.       Совсем немного помолчав, брат добавил:       — И Козуэ в частности не трогайте, у нее после вашего сыночки с нервами напряг.       Бледная кожа Энмы покраснела. Как ни крути, в планы ее не входило получать отпор от шестнадцатилетнего школьника. Который при том еще и в росте ей уступал на голову.       — Цугуто, — предостерегающе шепнула ему я.       Не потому что не одобряла. А из-за того, что на руках Годжо сидела пятилетняя девочка, которая, округлив глаза, следила за разворачивавшейся картиной. Я прекрасно понимала, что дома, на своей территории, Энма могла говорить Укине любые гадости про меня или клан Кансуги, но себе обратного позволить не могла. Мне хотелось отгородить ее от любых пересудов — хотя бы до тех пор, пока дочь не станет достаточно взрослой, чтобы самостоятельно отделять зерна от плевел.       — Следи за своим тоном, мальчишка. Иначе я выскажу тебе все, что посчитаю нужным.       Цугуто пожал плечом.       — Ну так говорите, а то вы мне даже в глаза не смотрите. Что, больно напоминаю кого-то?       И ухмыльнулся, будто сделал какую-то гадость. Хотя — без будто. Он ее и сделал.       — Что старшая, что младший, — фыркнула Энма. — Ни почтения, ни благоразумия.       — Зато в вас их хоть отбавляй. Давайте на чистоту, а? В нашем бесстыдном клане, как и в любых других, очень любят перемалывать чужие кости. Поэтому я прекрасно знаю, чего вы к ней, — кивок на меня, — так цепляетесь. Покоя не дает, что смогла развестись и остаться при своем? У самой бы так не получилось же.       Выговорил он браваду просто, словно лениво рассказывал свой план на день. Энма уже не просто краснела, а горела ярким пламенем. У меня сердце ушло в пятки.       — Будь другом, Цугуто, — неожиданно серьезно произнес Годжо. — Выбирай выражения, это все-таки моя мать.       — Да что ты, — хмыкнул брат. — А там — мать твоего ребенка, но с ней выражения особо не выбирают. Или я чего-то не догоняю?       Я смотрела на него, боясь моргать. Даже паника от слов Энмы сошла, уступив место удивлению. Мой младший братец, по обыкновению не высказывающий уважение ни к кому из старших, вдруг принялся меня защищать.       «Но так ведь нельзя, — подумала я. — Это я взрослая. Так должна вести себя я».       — Это тебе с рук не сойдет, — прошипела свекровь. — Никто не имеет права говорить в мою сторону такие оскорбления, Наместник должен будет принести публи…       — Да плевать всем на вас, — отмахнулся Цугуто. — Вы уже давно никому не интересны, достопочтенная служанка. А вот если великий и могучий глава клана Годжо попытается выдвинуть претензию семье, к которой принадлежит мать его ребенка… Ну, я бы на это посмотрел.       Гневно раздувая ноздри, Энма оттолкнула его с дороги и практически вылетела прочь. Лицо брата озарила победоносная усмешка. Как кот, увернувшийся от наказания за пакости.       — Во дела, — протянул он. — Так она еще более бешеная, чем про нее старики говорят…       — У-чан, пойдем догоним бабушку? — спросил притихший в уголке Годжо. — Она как раз хотела с тобой поговорить. Давай, иди вперед, я догоню.       Укина слегка нахмурила бровки, но послушно вышла за дверь. По ее лицу стало понятно, что она находилась в смятении. У меня в груди разлилась досада: мне действительно не хотелось, чтобы дочь слышала эти разборки. В отличие от меня, ее в семье Годжо любили.       — Прежде чем вы начнете выедать мне мозги ложкой, замечу, — заявил Цугуто. — Был в себе, словам отчет отдавал и совершенно ни о чем не жалею. Вопросы?       Годжо посмотрел на него долгим испытывающим взглядом. Брат невозмутимо смотрел в ответ, строя из себя подобие цементной стены. Несокрушимая защита равнодушием.       — Ну, раз вопросов нет, я пошел. Ребенка передал, если потеряете — моя совесть будет чиста.       Когда дверь за ним закрылась, я тяжело вздохнула и вернулась к столу с бумагами. На душе было скверно. Еще и Годжо продолжал стоять каменным изваянием, призывая не то к крикам, не то к раскаянию.       — Ну что? — спросила я, собрав в пальцах пачку бумаг.       — Меня он слушать не будет, уже проверяли. Проведи воспитательную беседу с братом, поясни за азы общения со старшими.       Я бросила документы на столешницу и, уперев руки в бока, сказала:       — Нет.       — Нет?       — Нет. Потому что я с ним согласна.       Тишина после снова затянулась. И нарушать ее снова пришлось мне.       — Знаешь, пока он говорил, я кое о чем вспомнила…       Горло пересохло, как в предвкушении чего-то необыкновенного. Сглотнув слюну, я нетерпеливо облизнула губы и продолжила:       — Из-за подобных истерик твоей матери у меня чуть не случился выкидыш. Дважды. Ума не приложу, почему не ушла от тебя еще тогда — ты ведь просто стоял и смотрел. Прямо как сегодня.              Панические атаки перестали преследовать меня два месяца назад. Чтобы с ними совладать, мне пришлось начать пить успокоительное. Иногда я просыпалась среди ночи от удушья. Или с криками — бессвязными и неконтролируемыми.       Мне не снились сны. Просто мой мозг, мое сердце — не мирились с фактами. Все существо противилось им, отрицало и прогоняло малейшие доводы реальности прочь.       Я не знала, как существовать в мире, где больше не было моей сестры. Об эту мысль разбивалась на мириады осколков вся моя прежняя жизнь.       Когда умерла мама, мне показалось, что мое сердце закалилось. Ведь не должно было существовать боли более страшной, чем подобная. Но когда не стало Ирохи, как будто бы не стало и меня. В тот день абсолютно справедливо похоронили и половину моей души.       Ни в одном из самых страшных кошмаров я не могла представить, что лишусь ее. Что из сестер Кансуги в итоге останется только одна.       После визита Энмы у меня не прекращали трястись руки. Я не знала, с чем именно это было связано. Но голос ее еще долго не выходил из головы — даже вопреки перформансу Цугуто.       «Словом, ты даже после смерти сестры не смогла стать нормальной».       Сама природа противилась тому, что ее больше нет. Отчасти Энма была права: я действительно ходячий недостаток.       Я вышла во внутренний двор и попыталась подпалить сигарету. Не получалось — деревянные пальцы отказывались слушаться, и минут пять я глупо щелкала по воздуху. Когда с губ сорвалась ругань, кто-то рядом спросил:       — Огоньку? — и я, находившаяся в полной уверенности, что была здесь одна, вздрогнула.       Чиркнула чужая зажигалка, и в маленьком окошке света показалось лицо Цугуто. Между губами он удерживал тлеющую сигарету.       — Тебе… — заикаясь, ужаснулась я. — Тебе лет-то сколько?!       Брат усмехнулся, но только уголками рта.       — Устроишь мне взбучку позже, договорились? Сейчас подкуривай.       И я подкурила.       Дальше мы стояли молча, каждый додавливая свои никотиновые дозы до последней капли. Цугуто забавно выпускал дым порциями после каждой затяжки. Я смотрела на него сквозь опущенные ресницы и думала.       Теперь неудивительно, почему в общежитии мне от него чудился знакомый запах.       Цугуто курил те же сигареты, что и я.       Ту же марку, которую еще полгода назад покупала живая и здоровая, ни на минуту не унывающая Кансуги Ироха.