Парень, которого когда-то я любила
30 мая 2025 г., 18:03
После случая с Хиираги Юзуки фактически у нас с Годжо все и завертелось. Не было каких-то официальных предложений — я их даже к свадьбе не дождалась, откровенно говоря. Не знаю, можно ли сказать, что мы вообще «встречались».
Просто тогда мы стали во всех смыслах ближе друг к другу. А окружающим оставалось только смириться. И, конечно же, принимая в учет наши предшествующие заигрывания, не всем это далось легко.
***
— Что?.. В глазах Ирохи оказалось столько непонимания, что они как будто заблестели. Словно от слез. Но в следующее мгновение черты ее лица вдруг заострились, она дернулась и крикнула: — Да отвяжись ты от меня со своим кофе! Не видишь что ли, тут другие проблемы! Бедный Нанами отшатнулся, как ошпаренный, и едва не выронил из рук турку. Мы сидели на студенческой кухне, и обстановка создавала комичную атмосферу повторения. Точно в каком-то ситкоме. Я вздохнула и, предчувствуя скорую бурю, отвернулась. — Понимай, как знаешь… — Козуэ, — замогильным голосом обратилась ко мне сестра. — Умоляю, скажи, что мне послышалось. — Ну хватит… Ты перебарщиваешь. — Я перебарщиваю?! — воскликнула Ироха тоном, октавы на две превышающим ее обычный. — А кто мне два месяца ныл, что он ее достал?! Что она его видеть не хочет и вообще он ее бесит?! Скажи, ты мне это столько высказывала, чтобы что?! Чтобы я от радости прыгала после новости, что ты с Годжо спуталась?! Никогда не видела, чтобы она пребывала в таком эмоциональном раздрае. Сестра вскочила на ноги и вскинула руки, безумно вылупив глаза. В таком состоянии с ней рядом даже дышать было страшно. Но я не боялась. Наоборот — чувствовала, как в груди гнездится раздражение. И, чего греха таить, обида. — Перестань, — сквозь зубы попросила у нее. — Я не для этого тебе сказала. Ироха шумно выдохнула и, оперевшись кулаками о край стола, спросила: — А для чего? Слушай, Козуэ, он же идиот. Тупой самовлюбленный кретин, который окружающих ни во что не ставит. Ты ведь прекрасно все знаешь, зачем ведешься на эти игры? Обидно. Я поджала губы и прошептала: — Ты ничего не понимаешь… Ироха усмехнулась. Нервно, как перед истерикой. — Нет, ну это издевательство какое-то, — пробормотала она, после чего посмотрела в другую сторону и громко спросила: — Может, скажешь что-нибудь? Или в этой семье мозги есть только у меня? Хиноки, до того момента сидевший тише воды, ниже травы, посмотрел на нее туманным взглядом и тихо ответил: — Оставь ее в покое. На мгновение мне показалось, что не все потеряно. Я с благодарностью взглянула на старшего брата, но в следующую минуту он же беспощадно растоптал мои надежды на душевное единение, добавив: — Свои мозги все равно не вставишь. — Почему вы просто не можете за меня порадоваться? — взвилась я. — Потому что тебя обводят вокруг пальца! — рявкнула сестра, ударив ладонью по столешнице. — И я просто не понимаю, как можно быть такой дурой! — Сама ты дура! Мне очень хотелось услышать от нее слова одобрения. Или хотя бы поддержки. Потому что ближе Ирохи у меня никого не было, и всем самым сокровенным я привыкла делиться именно с ней. Но на этот раз сестра не горела желанием разделять со мной радость. Это приводило меня одновременно и в бешенство, и в расстройство. Чокнутая семейка. — Давайте только без драки, — хмуро попросил Хиноки. — Если потребуется, я ей любую дурь из головы выбью, — пообещала Ироха. Я встала, едва сдерживая внутри бурю, и прошептала: — Ну попробуй. Ссорились мы часто, но дрались очень редко. Как минимум по причине того, что это быстро превращалось в избиение младенца. Ироха уступала мне в физической силе, и я это понимала. Так что далеко мордобои не заходили, нашим максимумом были неприятные тычки в бок. Однако на этот раз сестра была настроена серьезно. В карих глазах сверкали молнии. — Что за шум, а драки нет? — раздался позади радостный голос. — Или… Кажется, есть драка? «Ну все, — подумала я. — Сейчас взорвется». Ироха быстро потеряла ко мне интерес и повернулась к пришлепавшему на кухню Годжо. Всеобщее настроение сразу поменялось: больше это не походило на семейную междоусобицу. — Я вырву тебе кадык, — с милейшей улыбкой пообещала сестра. — Зубами. — Ого, — послышался со стороны дверного проема заспанный голос Иэйри. — Кажется, я не вовремя. Зайду позже. — Оставайся, — попросил Хиноки. — Еще немного и тут понадобится твоя помощь. «Да, — злачно подумала я, сидя как на иголках. — Мне». Ироха и Сатору продолжали стоять друг напротив друга, намериваясь испепелить один второго взглядом. Точнее, намеривалась Ироха; Сатору над ней просто насмехался. — Какая ты злая, Иро-чан, — он пожал плечом. — Никак не поменяешься. — Мне можно. У меня мать на том свете от ужаса волосы рвет. Я почувствовала, как у меня задергалось веко. Ну неужели из этого обязательно делать такую трагедию? — Ах вот оно что, — выдохнул Годжо и сцепил руки за затылком. — Ты же просто ревнуешь. Хи-чан, передашь молочка? — Рев… Ревную?! — сестра как будто бы даже вздрогнула. — Ну да. Что я такой прекрасный и замечательный обратил внимание не на тебя. Не расстраивайся, такое случается… Договорить он успел едва-едва. Потому что Ироха, как ошпаренная кошка, взвилась и постаралась Сатору то ли ударить, то ли повалить на пол. То ли вообще, как грозилась минутой ранее, сожрать. — Да я с тобой, — заверещала она, — в одном поле не сяду сра!.. — Ироха! — тихо воскликнул Нанами, который успел среагировать и умело заломил ей руки за спиной. Ироха, чьи глаза уже успели налиться кровью, отчаянно вырывалась и пыталась атаковать ногами. Сдерживал Нанами ее чудом: если бы на месте Ирохи была я, то не справился бы. Хорошо, что сестра часто пренебрегала занятиями по физической подготовке. — Н-да, — с ноткой разочарования протянул Сатору, а затем посмотрел на Нанами: — И как ты с ней только встречаешься?.. — Я тебя убью, понял?! — в стремлении освободиться Ироха уронила стул и пару раз пихнула бедного Нанами. — Ходи оборачивайся, урод! — Ой, напугала. Вот прям убьешь? — Все, Годжо, прекращай, — попросила Иэйри, надеявшаяся протиснуться сквозь толпу к холодильнику. — Любишь ты ее из себя выводить все-таки. — Я-то и выводить? Это она мне угрожает вообще-то! Пусть и безосновательно… — Подбитый глаз свой забыл, а?! Говоря про подбитый глаз, сестра припоминала ему их первую встречу. Тот день, когда она отыскала брешь в безупречной защите Годжо и смогла его ранить. Воспоминание об этом всегда срабатывало безотказно. Каким бы самодовольным Сатору всегда ни был, эта история его действительно ущемляла. — Нашла, что вспомнить, — фыркнул Годжо, отворачиваясь. — Один раз повезло, все никак не забудет… — Мне не повезло, дерьма кусок. Дрожать не забывай, понял?! — Давай проясним, Кансуги, чтобы ты воздушных замков больше не строила: после того раза никто не смог меня задеть. Никто, слышала? И никогда больше не сможет. Он уже не старался строить из себя невозмутимость: обиженный тон выдавал с потрохами. Но и Ироха на достигнутом останавливаться не собиралась. — Просто никто после меня не пробовал, — ядовито прошипела она. — К твоему счастью. — Ну все, хватит, — заявила я, поднимаясь со стула. — Вам лет-то сколько? — У тебя права голоса здесь нет, — не глядя на меня, заявила Ироха. — Да что с тобой не так?! — воскликнула я, запуская руки в волосы. — Ты можешь перестать так драматизировать? Что такого страшного произошло?! Теперь сестра уже удостоила меня вниманием. И что-то странное я увидела на дне ее глаз: что-то тоскливое и тяжелое, как смертный грех. Она открыла рот и сказала на удивление тихо и спокойно: — Вот когда он наиграется и кинет тебя — ползи к кому хочешь. Но чтобы я, так драматизирующая, тебя не видела. Она вырвалась из ослабшей хватки Нанами и вихрем вылетела из кухни. Кенто, немного, как и все собравшиеся, оглушенный, посмотрел сначала на свои руки, затем на меня и пробормотал: — Она не хотела так говорить, Козуэ-сан, — и побежал искать раздосадованную Ироху. Я почувствовала себя оплеванной. Слова сестры эхом отдавались в ушах, расковыривая нарыв в груди. Стало так паршиво, что захотелось удалить весь мир. Как ненужный файл на рабочем столе компьютера. — Не бери в голову, Козу-чан, она же психопатка, — заявил Годжо и, вытянув шею, быстро поцеловал меня в щеку. Я, так и не справившаяся с эмоциями, не поняла ни что он сказал, ни что он сделал. Шок от разговора оказался слишком большим для моей слабой нервной системы. — Хи-чан, ну что там по молоку? Хиноки, до этого действительно крутивший в руках тетрапак молока, пробормотал: — Каждый день надеюсь, что я приемный и никакого отношения к этим двум не имею… И говорил это тот, кто больше нас всех походил на стереотипного члена клана Кансуги.***
Я старалась не воспринимать выпады Ирохи всерьез и отмахивалась от них, как от назойливых мух: мол, перебесится и угомонится. Но голос сестры периодически эхом раздавался в голове, когда мы с Годжо оставались наедине. Мнительная маленькая Козу-чан, коей я всегда была, без поддержки близких людей имела скверную привычку накручивать. В начале я много думала: «А вдруг Ироха права?». И от этого вопроса, адресованного самой себе, становилось скверно. До сворачивавшегося от жалости желудка. Особенно в моменты, когда я понимала, что события развивались действительно быстро.***
Матрас прогибался под моим телом, создавая иллюзию волновой качки. И голова шла кругом: мозг вяз в трясине землянично-розового тумана. Я плохо соображала. Мысли путались, то сталкиваясь друг с другом, то соскальзывая, как влажные щупальца. Барахтаясь в бессвязном омуте, я четко осознавала лишь одну вещь. Губы у Годжо были не только шершавыми. Еще — горячими. Хотя начиналось все очень безобидно: с щекотки. Я ее не боялась, но Сатору пришло в голову проверить и убедиться самому. В итоге он истыкал пальцами мне все ребра. Я смеялась не столько из-за ощущений, сколько из-за его дурачеств. В какой-то момент Годжо надоел мой смех, и он поцеловал меня в шею. Вздрогнув так, словно у меня мгновенно подскочило давление, я замерла. Сатору гаденько усмехнулся и коснулся покрывшуюся мурашками кожу губами снова. И еще раз. И еще. В какой-то момент я потеряла из виду грань шутки и обнаружила под своей головой подушки, а над — дерзкую ухмылку Годжо. Еще секунда — разгоряченную шею легонько царапнули зубы, и я сдавленно охнула. — Что, понравилось? — прошептал Сатору мне на ухо, от чего правая сторона моего тела приятно онемела. По нервной системе ударило очень странное чувство. Именно ударило: я в моменте почувствовала себя безнадежно поверженной, атакованной в каждый живой дюйм. Причем — изнутри. Гулко, как гром, застучало в ушах сердце. Меня предало собственное тело. Победителем из схватки вышло возбуждение. Его пальцы я скоро почувствовала снова — холодная рука сначала кротко, как шпион, скользнула под край футболки. Затем, как будто набравшись смелости, поднялась выше. Чужая широкая ладонь слегка сжала грудь вместе с тканью спортивного лифчика. Где-то здесь моя карта памяти решила устроить перерыв. Мир вокруг смазался, как краски на палитре: в какой-то момент я лишилась футболки и шорт, почувствовала, как лямки лифчика медленно сползли вниз по плечам, а Годжо… Сидел такой же бесстыдно голый, красный и с распухшими от поцелуев губами напротив. Я качнула головой, стряхивая вставшие дыбом волосы с глаз и посмотрела Сатору в глаза так внимательно, точно искала в них смысл жизни. И тогда, в тот конкретный миг, кажется, нашла. — Ты такая красивая, Козу-чан. Что-то в груди натянулось и завибрировало тронутой струной. Я мгновенно растеряла все слова и, не найдя, что сказать, потянулась за новым поцелуем. Мне до одури хотелось простого: касаться, чувствовать своей кожей его тепло. Ведь это означало, что нас не сковывала никакая Бесконечность и преграды, через которые не могли прорваться даже самые сильные враги, падали передо мной. Обычной, жалкой, слабой мной. Поэтому я брала свое с пылом и жадностью: водила ладонями по худой, но крепкой спине, пальцами пересчитывая изгибы мышц. Привлекала к себе, надавливая на пространство между лопатками, ловила раскрытым ртом его губы. Лифчик в итоге тоже отлетел куда-то в сторону. Я лежала на развороченной постели с предательски твердыми сосками, в предвкушении облизываясь. Годжо подался вперед. Наши бедра соприкоснулись, и я подумала: «Ну все. Прощай, девственность». Эта мысль поразила меня подобно удару молнии. Я моментально «протрезвела», и все происходящее вдруг перестало казаться естественным и понятным. Желудок вдруг потяжелел и сжался, вызвав мерзкий приступ тошноты. Ироха сказала: «Вот когда он наиграется и кинет тебя — ползи к кому хочешь». Кидать меня никто не кидал. Но мы и встречались — номинально — всего лишь без году неделю. Я вдруг так страшно испугалась этой стремительной близости, что начала задыхаться. — Эй, ты в порядке? — спросил Сатору. Я поняла, что слишком крепко сжала пальцы на его плечах. С трудом расцепила руки и, стыдливо прикрыв ими грудь, пискнула: — Нет. И шумно хлюпнула носом. А затем вовсе разревелась, оставляя сбитого с толку Годжо неметь от недоумения. — И чего ты плакса такая? Вместо ответа я снова всхлипнула и сильнее укуталась в наброшенное на спину одеяло. Мало того, что после двадцатиминутной истерики болели глаза и нос, так теперь еще и окончательно проснулся стыд. Я не могла заставить себя посмотреть на Сатору. И малодушно мечтала о том, чтобы он прямо сейчас испарился. А в идеале — вместо него я. Потому что, чуяла моя душа, с таким позором я долго все равно не проживу. Хотелось сжаться до размера молекулы и спрятаться где-нибудь за плинтусом. — Я сделал что-то не то?.. Он неловко положил мне руку на плечо, и я едва сдержала новую порцию слез. Апогеем идиотизма было то, что ответить я не могла. Сначала — та молниеносная дурацкая мысль. После — первые вырвавшиеся наружу эмоции. А затем меня просто развезло. Истеричка. Все-таки сестра права: мне срочно пора лечиться. — Все в порядке, — тихо пробормотала я, опуская голову так низко, чтобы волосы закрывали лицо. — Просто… Не знаю. Извини. «Я все испортила». От горького осознания тело снова напряглось в ожидании нового приступа рыданий. Годжо рядом горестно — почти мученически — вздохнул и похлопал меня ладонью по спине. — Глупая Козу-чан, ничего ты не испортила. Не извиняйся. Удивившись, я вздрогнула и все же взглянула ему в глаза. Сатору ухмыльнулся и подтвердил мои догадки: — Да, ты сказала это вслух. «Бестолочь». — Ты просто не захотела. Или не была готова, наверное. Все путем, — он встал с кровати. — Не пугай меня так больше только. — Я хотела, — слабо запротестовала я, массируя виски. — О, не сомневаюсь. Прозвучало гаденько, во мне даже зачесалось родное желание кинуть в него что-нибудь потяжелее. Но «отходняк» от истерики позволил лишь вяло поморщиться. Оставшийся при силах и настроении Годжо потрепал меня по голове, окончательно взлохматив макушку, и спросил: — Водички? — Ага… Сатору наклонился, быстро клюнул меня в нос и бросил: — Не кисни. Иначе укушу. — Докусался уже, — фыркнула я, поправляя сползшее одеяло. Обернувшись через плечо, Годжо лукаво сощурился. Из-за этого выражения лица у меня внутри опять что-то запузырилось, вызывая тех самых «бабочек в животе». Паршивец, даже в такой ситуации заставлял млеть… — Скажи еще, что тебе не понравилось, — рассмеялся он. Наконец-то хиленько улыбнулась и я. Во-первых, потому что врать не собиралась: мне все понравилось. Даже больше — мне понравилось и то, что еще не успело произойти. А во-вторых… Да, ситуация получилась неприятной. Зато останется, что вспомнить. Например то, как обычно самоуверенный и невозмутимый Годжо Сатору с перекошенным от нервов бледным лицом бегал по комнате в неуклюжих попытках меня успокоить и заикался, пытаясь подобрать правильные слова. Светя при этом — к тому же — своей божественной голой задницей.***
Виделись мы постоянно, потребности в общении не было: расставались, наверное, разве что на время его миссий и моей учебы. Так что, можно сказать, Годжо продолжал методично расшатывать мои нервы в свободное от работы время. Правда теперь мне было запрещено жаловаться вдвойне. — Сама выбрала, — пожимала плечами Иэйри, когда я пыталась поднимать тему скотского поведения Сатору. Ироха только глаза закатывала. В лучшем случае. Но иногда случалось так, что Годжо пропадал. Например, если уезжал на долгие задания. Или — по поручению верхушки отправлялся заграницу. Он все равно звонил — обычно, как любил, в разгар драки. Знал, что я так пугалась до смерти. В такие моменты я по нему скучала. Даже через телефонные звонки с космическим роумингом. И тогда же понимала, насколько сильно и крепко к нему привязывалась. Порой эти осознания казались такими ошеломляющими, что заставляли меня сомневаться в своей адекватности. Однажды Сатору задержался на миссии. Ничего фатального: действительно просто задержался. В обед звонил и обещал вернуться в колледж к вечеру. Но вот я вернулась с учебы, за окном давно уже стемнело, а его светлая морда на пороге так и не нарисовалась. На сообщения не отвечал, а все попытки дозвониться заканчивались долгими гудками. Я сначала долго крутила в руках телефон, потом со злости бросила его в стену. Через десять минут подняла, попыталась дозвониться опять. Когда не получилось — в порыве гнева пару раз ударила ту же стену. Пришлось идти в медблок, чтобы обработать сбитые костяшки. Там Сёко сразу сообразила, в чем проблема. — Не переживай. Этого кретина не так легко убить. — Знаю я… Но волноваться перестать не могла. Иррациональное брало верх над разумом, заглушая любые старания мозга не сойти с ума. Я пыталась отвлечься, однако мысли то и дело возвращались к бесстыдно молчавшему Сатору. Злость на него постепенно сходила лоскутами, сменяясь на страх. Через некоторое время я начала думать о маме. Мы в семье никогда это не обсуждали, но — наверняка — когда она ушла на ту злосчастную миссию, то кто-то говорил так же. «Нашу Укину не так легко убить». Но не легко — не означало невозможно. Цепочка размышлений постепенно привела меня и к отцу. Что он чувствовал, когда узнал, что мамы не стало? Как отреагировал на то, что труп еще вчера смеявшейся и дышащей жены доставили обратно домой на кремацию. Я постаралась вспомнить, каким он был на похоронах. Ничего необычного в памяти не аукнулось: кремень. Мы росли, окруженные историей о великой любви родителей, из-за которой чуть не случились клановая война и страшное кровопролитие. Но даже в момент прощания с той, кого он вроде как боготворил, Кансуги Ичики не проронил ни слезинки. Будучи категорично сдержанным и местами сухим, как старый хлеб, он не показал эмоций и тогда. Я бы так не смогла. На церемонии погребения я рыдала в три ручья так, что едва не падала. Страшно представить, если… Если. В итоге я все-таки дошла до края и от души поплакала, выпуская стресс и напряжение. Наступила полночь, а стрелки часов неминуемо ползли дальше. Мне, разумеется, не спалось: сна не было ни в одном глазу. Только колючее беспокойство колыхалось в груди, подкатывая к горлу волну тошноты. За несколько часов я прошла от стадии «как только он вернется, я его убью» до «лишь бы только вернулся живым». К тому моменту, когда длинная тень неспешно заскользила по полу коридору, сил злиться уже не осталось. — Козу-чан? Чего не спишь, время-то уже не детское. Голос его прозвучал необычно — как будто говорил и вовсе не Сатору. Как будто я все-таки уснула, разрешив воспаленной фантазии дать себе ложное успокоение. Поэтому сначала я не поверила, что он правда вернулся. Просто стояла истуканом на другом конце коридора, тупо сверля его рассеянным взглядом. Во всяком случае, мне казалось, что он был рассеянным. Годжо же спустя несколько секунд усмехнулся — дурашливо, развязно, как умел — и сказал: — У тебя сейчас такое лицо, словно ты собираешься меня убить. После этого мой мозг наконец-то его признал. Я быстро оглядела потрепанную с дороги одежду, чуть прищуренные, словно от усталости, глаза, и сама не поняла, как сделала шаг навстречу. И еще один. И еще. А в итоге налетела на Сатору, чуть не сбив его с ног. — Ух, ничего себе, — сдавленно прохрипел он. — Ты меня сейчас раздавишь… — Рот закрой, — спокойно и тихо прошептала я, крепче сдавливая руками его грудную клетку. Погруженный в мерзкую паузу ожидания мир начал оттаивать. Я чувствовала, как уходила тревога, но ей на смену приходили другие эмоции — радость, облегчение, нервозность от пережитых волнений. Будь во мне чуть больше решительности, я бы на него накричала. Но вместо этого лишь уткнулась носом в шею, благодаря всех, кого знала, что это наконец закончилось. — Ну мы это… Может, куда отойдем? — Почему ты трубку не брал? — А? Ты звонила? Я нашла силу сдавить его сильнее, и Сатору закашлялся. — Телефон, наверное, разрядился. Не знаю… Ты что, волновалась? Ответ показался лишним. Напряженно сопя, я отказывалась его отпускать. В тот момент показалось, что будет лучше, если между нами навсегда не останется расстояния. Тогда у него не будет возможности доводить меня до седых волос. Словно поняв, вокруг чего бурлили мои мысли, Годжо усмехнулся и положил ладонь мне на затылок. — Глупая Козу-чан…***
Бессмысленно отрицать очевидное: когда-то я действительно была в него влюблена. Так сильно, что по телу шли судороги и между ребрам кололо от неврологии. Даже не так. Вернее будет сказать, что Годжо Сатору буквально сводил меня с ума.
