Ветви священного дерева

Много лет назад

      — Сиди тихо, несносная ты девчонка!       Лицо у бабули Янаги стало таким строгим, что меня на холодный пот прошибло. И хотя обращались даже не ко мне, я все равно выпрямила спину и покорно уложила мокрые ладони на колени.       Бабуля Янаги была самой юной старейшиной клана. До тех пор, пока ее младший брат, наш дедушка, не передал полномочия главы Кансуги Ичики и не пополнил их ряды. В народе Янаги слыла сварливой каргой, которая выедала мозг каждому, кто был с ней не согласен. Взрослые говорили, что она и мужа своего в могилу свела, и дочь вынудила из клана сбежать.       Конечно, на деле все было не так. Дочь ее покинула деревню, потому что вышла замуж — через нее я прихожусь какой-то-там-юродной теткой Инумаки Тоге. Так что, рано овдовев, Янаги дарила свою нерастраченную мудрость остальным детям в клане.       Но в любимчиках у нее явно прописалась Ироха.       — Сказала же, успокойся!       Сестра сморщилась, как от дольки лимона, и уязвленно фыркнула:       — Да сижу я!       — Не сидишь, а дергаешься! И не кричи на меня, малолетняя бесстыдница!       Нам было лет по пять-шесть. Воспоминание далекое и смазанное, но я знаю, что мы сидели на солнечной террасе. Пели птицы, в воздухе пахло весной и хвоей — так пах дом. Таким было мое детство, проведенное в клане Кансуги. Лишенное излишков, но вместе с ним обеспеченное безопасностью.       Спокойные дни счастливого ребенка, которого обошла участь жизни знатных — в классическом понимании — магов. Мы не ведали насилия, боли и издевательств. Только ворчание стариков.       — Никак Сукуна в тебя вселился, лисица!       На самом деле с высоты возраста я понимаю, что относились к нам все-таки строже, чем к остальной малышне. Не потому что мы были детьми главной ветви клана — потому что мы были ее детьми.       Фамилия Камо пугала даже тех, кто смирился с присутствием Кансуги Укины на священных землях Никко. Суеверные старейшины пеклись о безопасности поболее других, поэтому не пренебрегали требовательностью. Думаю, это сыграло против них.       Неспроста же я заинтересовалась парадоксами Проклятой Энергии. И не просто так моя сестра костерила нравы клана до конца жизни. Благими намерениями неизменно устилали дорогу в ад.       — Ага! Испугалась?       На лице Ирохи действительно застыло что-то вроде тревоги. Сестра поджала губу и поникла плечами, заставив Янаги в контрасте приосаниться. Я переводила настороженный взгляд с одной на другую, выжидая, куда повернет привычная бытовая перебранка. Но стоило признать: даже ребенок понимал, к чему старейшина планировала прийти.       — Напомнить тебе, как Сукуна закончил?       Конечно же — Сукуна.       Мы слушали о нем постоянно, в частности — как раз от мудрейших в клане. Это была своеобразная поучительная мантра, которой мучили каждого ребенка в деревне. Как-никак — триумф имени Кансуги.       — Даже столь могущественное зло, обратившее существование целой нации в беспроглядный кошмар, встретило свой конец. Знаете, как говорят охотники? «На каждого зверя найдется свой волкодав». И на Двуликого Призрака, вопреки его бесчинствам, такой волкодав тоже нашелся.       Я знала эту историю до каждой запятой. Но Янаги, как и любой оратор, умела говорить в такой интонации, что кожу стягивало морозцем.       — Доблестные воины окружили изверга в тот момент, когда он оказался наиболее уязвим. Полумертвое чудище не выдержало натиска обученных солдат. Большими потерями они смогли запечатать его, привязав душу зверя к его пальцам. Мастерство наших предшественников оказалось настолько велико, что преградило Двуликому путь к возрождению.       Когда ты ребенок, все кажется логичным и понятным. Взглянуть на эту историю под другим углом я смогла лишь многим позже.       Кансуги рассказывали легенду о Призраке обрывками, особенно выделяя смерть Гэнку и запечатывание злого духа. Но почему он оказался ослаблен? Как Кансуги догадались прервать круг перерождений, превратив останки Сукуны в проклятые предметы? И, самое интересное, откуда они узнали, как эти предметы создать?       На деле же показания источников разнились. В ту эпоху многие летописи затерялись, не сохранились из-за нападений и других бедствий. Восстанавливали пробелы самоотверженные единицы, которых можно пересчитать по пальцам одной руки.       Благодаря библиотеке школы я изучила сохранившиеся труды всех авторов. Каждый писал о своем, но кое-какие пересечения найти удалось. В итоге история сводилась к масштабной битве, разгоревшейся, когда Сукуна был на пике могущества. К тому времени он подмял под свое влияние всю страну и редко показывался простому люду на глаза, что укрепило его положение как небожителя.       Почему произошла битва? Кто ее начал? Ответов на эти вопросы я не нашла. Так же, как и не узнала об истоках техники запечатывания — хотя мой клан практикует ее до сих пор. Однажды мы с Хиноки даже пытались разобрать ее на составляющие, бросая в ход методы дедукции и индукции. Но мне, не сведущей в этом, процесс был непонятен.       Наличие наставника, объяснявшего все словами «Так, так и вот так!», не помогало. Эксперимент зашел в тупик.       — Поэтому мы молимся — даже спустя столько лет. Молимся за души героев, избавивших нас от кромешной тьмы. За светлое будущее, добытое непосильным трудом. И за то, чтобы этот монстр никогда не преодолел границу, отделяющую наш мир от пространства его небытия.       Седые брови Янаги сошлись друг с другом, образовав подобие пыльной жирной гусеницы. Строгий взгляд ее голубых глаз пепелил в притихшей Ирохе дыру.       Конечно, это была банальная страшилка, посредством которой в клане воспитывали патриотизм и гордость за наше наследие.       Никто никогда не верил в то, что Сукуна вернется. Ведь прошли не просто годы, а целые века с тех пор, как его жизнь была явью. Время заветрило образ Двуликого Призрака, он истлел, оставив после себя ничто иное, как сказку.       Да.       Просто страшную сказку.

2018 год

      — …на этой ноте хотелось бы завершить свой доклад. Пожалуйста, если у вас появились вопросы, я готова на них ответить. Спасибо за внимание.       Аудитория ответила на мой поклон хором сдержанных хлопков. Я выпрямилась, обводя взглядом собравшихся. Лица у светил лабораторной науки были пресными, как бульон в недосоленном мисо-супе.       Куратор секции, тоже оценив вялый интерес аудитории, встрепенулся и решил взять ношу «вопросов для приличия» на себя.       — Спасибо за такой подробный доклад, Кансуги-сан. Стоит признаться, ваша тема немного удивительна… Имею в виду, использование углекислотных инкубаторов для культивирования клеток сложно назвать научной новеллой. Чем обусловлен ваш интерес к этой теме?       Хороший вопрос. Я к нему готовилась.       — В первую очередь выбор темы оправдан появлением в нашей лаборатории нового оборудования. Хотелось привнести в научное сообщество, так сказать, свой практически результат. И, разумеется, поиск поводов для дальнейших исследований. Все-таки все новое — хорошо забытое старое.       — Верно подмечено, изучать и повторять классику важно в любом веке. Что же, если больше вопросов нет — можете присаживаться, Кансуги-сан.       В гробовой тишине я вернулась к своему месту за круглым столом. Вслед за мной к трибуне потянулся следующий выступающий — девушка в непривычном традиционном одеянии, выглядевшая немногим старше меня. Я мысленно пожелала ей удачи.       Выступать в числе последних отвратительно. Мало того, что по лицам аудитории видно, насколько твой доклад никому даром не упал, так и сам уже чувствуешь себя сдувшимся шариком. Неволей любой запал стараться угасает.       Упав на стул, я подперла кулаком щеку и, мысленно стыдя коллег, постаралась сделать вид, что питаю неподдельный интерес к начавшемуся выступлению. Брошенные на это силы быстро иссякли. Пропуская монотонное чтение с листка мимо ушей, я принялась вертеть в руках выданный организаторами бейдж.       «Кансуги Козуэ. Младший научный сотрудник Токийского столичного колледжа религиозных культур».       Младший научный сотрудник в религиозной школе, занимающийся углекислотным культивированием клеток. Ну и бред. Как славно, что всем глубоко плевать, кто я и откуда приехала.       Июнь подкрался незаметно. Неделю назад директор снова вызвал меня на ковер, напомнил о конгрессе в Осаке, обрадовал, что билеты на мое имя уже куплены, и сказал связаться с организаторами, чтобы согласовать тему доклада. Особо не препираясь, я потратила ночь, чтобы придумать полтора листа тезисов, и отправила на электронную почту научно-исследовательского института криво-косо оформленную заявку.       Присутствие представителя техникума на конференции было чисто символическим. Грубо говоря, мы отбивали финансирование — новое оборудование нам действительно предоставили, в нем я и Секо выращивали «плесень». В процессе подготовки доклада пришлось опустить некоторые детали: например, что вместо клеток микроорганизмов мы культивировали Проклятия, а для лучшего роста — вопили на них, выплескивая негативные эмоции.       — Привезешь грамоту, в рамочку поставим и на стенку повесим, — с напускным воодушевлением пообещала Иэйри, вытягивая руки над рабочим столом. — Вот прямо здесь.       — Смешно тебе, да?       Как и всякий здравомыслящий человек, семпай радовалась, что этой ерундой заниматься пришлось не ей. Секо криво ухмыльнулась и махнула рукой.       — Ладно тебе, хоть на Осаку посмотришь. А то постоянно дома сидишь, надоела уже.       Начальство не поскупилось и сняло для меня номер в отеле, где должен был проходить конгресс, на все три командировочных дня. Ежедневная уборка, шведский стол на завтрак, обед и ужин, отличный спортивный зал с бассейном — практически отпуск. «Он и есть», — решила я, едва доковыляв до стойки ресепшна.       Отдыхала, правда, я не долго. Первый день проторчала в номере, отлеживаясь до самого ужина, после которого все-таки заглянула в местный зал. На второй, отсидев скучнейшее пленарное заседание конференции, решила взглянуть на достопримечательности. Долго выбирая между крепостью Осаки и смотровой площадкой Harukas 300, ощутила связь с предками и поехала в замок. Но, добравшись до крепости, ограничилась прогулкой по парку и подорвалась обратно.       Позднее, когда вечер незаметно слился с ночью, мне позвонили. Увидев на дисплее имя Иэйри, я нахмурилась и сильно удивилась, услышав на той стороне провода детский голосок:       — Мама, когда ты уже вернешься? Я соскучилась!       Укина так эмоционально куксилась, что я без видеосвязи представила, как хмурится ее личико. Где-то на фоне захихикала Секо.       — Привет, — улыбаясь, ответила я. — Я тоже соскучилась.       Это правда. Стоило мне только распознать звонившего, как я поняла, насколько затосковала по дому. Вытянувшись на кровати размера king-size во весь свой внушительный рост, продолжила:       — Уже ночь, ты почему не спишь?       — Тетя Секо пишет отчет, она разрешила мне подождать ее!       «Если мне не изменяет память, я оставляла ее не на тетю Секо…»       — А папа куда делся?       Ответ оказался в некоторой степени ожидаемым:       — Он уехал на задание! Опять!       — Сиротинушку У-чан бросили оба родителя, вот позорники, — забирая телефон у Укины, протянула Иэйри. — Не переживай, я закончила работать. Сейчас уложу твое сокровище в кровать.       — Он же говорил, что без миссий на этой неделе. Что-то срочное?       Семпай ответила честно:       — Понятия не имею, Годжо никому не отчитывается. Попросил приглядеть за У-чан «ненадолго» — может быть, ночью вернется.       Понятно. К счастью, пока я отсутствовала в колледже, в размеренной жизни остальных обитателей ничего не поменялось. Я перевернулась на бок, подминая пахнущую хлопковой свежестью подушку.       — Возвращайся скорее, ма-ам! — снова заканючила Укина.       — С радостью бы, — вздохнула я. Семпай на эти причитания только цокнула.       — Семья страдальцев… Давайте, желайте друг другу спокойной ночи, и все спать. Я слишком стара, чтобы ждать, пока вы налюбезничаетесь.       Быстро попрощаться не получилось: Укина решила в красках пересказать события последних двух дней, а я с уважением слушала, не желая ее перебивать. Засыпала после этого с улыбкой на лице — я редко оказывалась так далеко от дочери, и поддерживать с ней постоянную связь казалось чем-то ультра важным.       Когда она подрастет и начнет отпрашиваться на ночевки, меня из-за беспокойства закроют в психушке.       В третий командировочный день я наконец отчитала на секции свой несчастный доклад и, отсидев два с половиной часа в душном конференц-зале, вылетела на кофе-брейк. За время перерыва модераторы должны были подготовить заключительное заседание. Вечером меня ждал самолет обратно в Токио.       — Кансуги Козуэ-сан?       В зоне для курения ко мне подошел смутно знакомый человек с густой челкой, чуть ли не скрывавшей вытянутые карие глаза. Я нахмурилась, копаясь в памяти.       — Еще раз здравствуйте… — я запнулась, смущаясь модератора своей секции. — Извините, ваше имя вылетело совсем вылетело из головы.       Молодой человек выудил из кармана зажигалку и усмехнулся:       — Ничего страшного, Кансуги-сан. Я просто подошел еще раз сказать, что у вас было замечательное выступление.       Сбросив пепел с сигареты в урну, я повела плечом:       — Спасибо…       Пространство между нами заполнила неловкая тишина. Я никак не могла отделаться от зудящей в затылке мысли, что уже видела его раньше. Превозмогая неловкость, с моих губ сорвался вопрос:       — Мы с вами раньше не встречались?       Так и не представившийся модератор сделал затяжку и ответил:       — Не думаю.       Перестав его так пристально разглядывать, я избавилась от окурка и уже приготовилась уходить, когда человек внезапно добавил:       — Надеюсь, вы не прекратите свои исследования. Осенью планируется еще одна конференция, будет любопытно взглянуть на ваши успехи.       Идея написать еще один позорный доклад вытеснила другие мысли из головы. Я даже поежилась, открещиваясь от перспективы, как от огня.       — Посмотрим…       На закрытии конгресса с этим человеком мы уже не столкнулись, да и сам разговор очень быстро забылся. Сделав смазанную фотографию с полученной грамотой, я отправила снимок Иэйри и практически сразу получила ответ:       «Такое у тебя лицо воодушевленное… Давай распечатаем и к отчету для штаб-квартиры приложим?»       — Вот же стерва… — выдохнула я, пряча телефон.       Затолкав документ, подтверждающий честь и гордость Магического Колледжа, в рюкзак, я покинула конференц-зал. Пора было возвращаться домой.

***

      На середине полета меня одолела внезапная, как гром среди ясного неба, мигрень. Голова принялась раскалываться с такой силой, что ко мне подошла обеспокоенная стюардесса. Уточнила, в порядке ли, потому что лицо мое побелело до стадии призрачного.       — Все хорошо, извините за беспокойство… — «отмазываясь», проблеяла я.       Стюардесса ожидаемо не поверила и принесла стакан воды.       О причинах внезапного недомогания оставалось только гадать. Я действительно давно не летала — в последний раз услугами авиакомпании пользовалась еще до родов. Но путь в Осаку прошел без проблем, а вот обратная дорога устроила сюрприз. Спустя полчаса боль отпустила, но виски все еще неприятно сдавливало.       Кое-как отодрав себя от кресла при посадке, я выползла из самолета и проверила телефон. Руководство должно было прислать мне машину, но никаких сообщений не пришло. Еще мучаясь от дурного самочувствия, я набрала номер Идзити. Три долгих гудка — и тишина.       Позвонила Иэйри — исход тот же. «Да вы что, издеваетесь надо мной?»       Пришлось ловить такси, которое за поездку на окраину Токио вновь сожрало половину моей зарплаты. Усевшись на заднее сидение, я не оставила попытки до кого-нибудь дозвониться или дописаться. Проигнорировал даже Годжо, который никогда не упускал возможности надо мной поиздеваться. Спустя полчаса тщетных стараний недовольство переросло в волнение.       Что-то произошло. Гнетущая обстановка только подтверждала мои мысли. А еще, чем сильнее я приближалась к территории школы, тем сильнее меня мутило.       — Вот же ж… — вдруг выпалил водитель.       Свернув к обочине, он остановился. Поймав мой вопросительный взгляд в зеркале заднего вида, таксист смутился и пояснил:       — Простите, голова вдруг разболелась… Магнитные бури сегодня, наверное…       Душа опустилась в пятки.       Никакие это не бури магнитные. Я прикрыла веки и очень явно ощутила в воздухе огромную концентрацию Проклятой Энергии. Мощной, как первородное зло. И раз она вывела из строя не только меня, но и не-шамана, переживать было о чем. Водитель возобновил движение, когда я уже приготовилась бежать остаток пути на своих двоих.       Что-то очень нехорошее произошло.       — Вам точно по этому адресу? Глушь такая, признаться, никогда прежде не ездил…       Стандартная фраза таксистов в патовом состоянии вызвала шквал раздражения. Едва размыкая челюсти, я ответила:       — Да, все правильно.       И еще раз прикинула, за сколько добегу до барьера Тенгена самостоятельно. Тот уже показывался вдали, подсвечиваясь слабой дымкой, невидимой обычному глазу.       Сегодня эта дымка подмигивала мне пугающе-красным.       — Остановите у склона, пожалуйста.       Расплатившись с водителем, я вышла из машины и, подхватив чемодан, шальной пулей вспорхнула вверх по частым ступенькам каменной лестницы.

***

      Человек, который точно бы ответил на мои вопросы, нашелся на втором этаже административного корпуса.       — Козу-чан, ты что, из Осаки бежала?       Бросив чемодан, лишившийся при преодолении лестницы пластикового колеса, я рванула к Годжо и еще с другого конца коридора крикнула:       — Укина где?!       Честно? Это все, что меня на тот момент заботило.       Догадки о конце света подтвердились, ибо вместо того, чтобы косить под дурачка, Годжо ответил спокойно и серьезно:       — В Киото. Отправил к матери, как только вернулся.       Хотя я и ненавидела Энму, от сердца отлегло. Не было места в Японии надежнее, чем коммуна Никко, Токийский магический колледж и главный семейный особняк Годжо. Судя по ауре в техникуме, вторая позиция на звание «безопасной» больше не тянула.       Переведя дух, я привалилась к стене и осознала, насколько выдохлась. И правда, за этот подъем мне должны выдать олимпийскую медаль.       — Рассказывай, — сиплое требование вылетело из горла вместе с дыханием. — Какого черта… Вы все… Трубки не берете…       Годжо не рассказал. Открыл рот, только когда мои брови недовольно съехались из-за глухого молчания.       — Ты мне не поверишь.       Реальность превзошла ожидания — вот на такой ответ я точно не рассчитывала.       — Что означает «не поверю»? — разгоняясь, уточнила я. — У меня голова трещит еще с полета, на территории школы дышать от концентрации энергии невозможно, даже обычным людям на подъезде становится дурно…       — Двуликий пробудился.       Я запнулась, резко забыв, что еще хотела сказать. Посмотрела на Сатору, как на больного.       С «не косить под дурачка» все же погорячилась.       — Раз у тебя есть настроение шутить, не так все…       — Сказал же, что не поверишь.       Голос его не дрогнул ни на одной смешинке. Я взъерошилась — разумеется, не поверю! Если бы Двуликий — тот самый Сукуна, которым меня пугали с младенчества — возродился, мы бы так просто сейчас не разговаривали.       То чудовище, каким описывали духа в легендах и преданиях, не шло в сравнение с любым, даже самым сильным проклятием, которое я встречала. И Годжо, будучи Сильнейшим, тоже не мог бы встретить нечто похожее. Двуликий Призрак крушил города и армии, оставляя после только разрушения. Очнись он сейчас, в наше время, над Японией бы закружила аура немыслимой силы.       Такая, что все шаманы бы сошли с ума. Такая, что все наложенные печати раскололись бы к чертям. Такая, что и обычные люди бы тоже…       Я замерла, позволив себе осознать мысль. Медленно моргнула и посмотрела на Сатору, чувствуя, как кровь отливает от лица.       — Нет…       В этом слове, сорвавшемся с губ случайно, оказалось столько детского. И правда, как будто ребенка напугали страшилкой. Я в моменте почувствовала себя маленькой — крошечной, как микроб. И на такую маленькую меня точно надвинулось что-то большое и страшное, как монументальная гора.       Мои колени не выдержали отрыв от реальности, и я, обмякнув, медленно заскользила вниз. Сатору придержал меня за плечо и сказал:       — Пока не о чем переживать. Мы его… Можно сказать, обезвредили.       Чтобы услышать его, мне пришлось с силой проталкиваться сквозь волну бреда. Мозг блокировал информацию, чтобы не оказаться в еще большем стрессе.       «Двуликий на свободе», — думала вместо оценки обстановки я.       «Это же за какие такие грехи?» — рассуждала я, забыв где и перед кем стою.       «Хорошо, что Укина с Энмой», — резюмировала я, прерывисто выдыхая.       В мире появилось зло, страшнее моей свекрови. Ради всего на свете: да что происходит?       — Старики созывают совет, — продолжил тем временем Годжо. — Будут обсуждать, что делать и как быть. Пока что все под контролем, но что случится к рассвету — зависит от их решения.       — Подожди, — жалким голосом попросила я, так и не уйдя с мертвой точки своих мыслей. — Как… Как он возродился? Что означает «вы его обезвредили»? Кто «вы»?       Вопросы полились прежде, чем я решила, хочу ли знать больше.       — Мегуми был на задании, и один из не-шаманов по ошибке проглотил палец Сукуны. Этот парнишка сгодился на роль сосуда.       — Сосуда? — медленно повторила я.       Рождение сосудов — очень редкое явление. Не каждый человек способен удержать в себе мощь проклятия и не каждый шаман способен такой сосуд отыскать. Шанс один на миллион, если не меньше…       — Парнишка? Вы его обезвредили? Не убили?       Ответил мне не Годжо.       — Не просто не убили, эти гении его сюда притащили!       Вслед за рассерженным воплем в коридор вывалился Цугуто. Отвлекшись на него, Сатору ослабил хватку пальцев, а я, так и не вспомнившая, как стоять, все же сползла по стене на пол.       — Прикинь, сис! — продолжил надрывать глотку брат, вскинув руки. — Мы тут стоим, базарим, а у нас в школьном изоляторе тысячелетний черт отдыхает!       — Рад, что тебе вернулся дар речи, Цугуто, — спокойно заметил Годжо.       Недовольство он ничем не высказал, но я заметила, как уголок губ Сатору поджался. Тридцать лет почти человеку, а он едва себя сдерживает, чтобы не собачиться с подростками…       Впрочем, это не самое печальное.       Я взглянула на свои ладони, стараясь привести мысли в порядок. Сосуд Сукуны сейчас в самом надежном помещении школы — изоляторе, на который наложены сотни печатей. Вырваться из подобного рода защиты невозможно, но барьер вокруг техникума все равно трещит по швам…       Безумие. Сказания о Двуликом не врали.       — Вернулся? Да я все еще не знаю, как на это реагировать! И ладно я: в Никко наверняка уже всех старейшин инфарктом перекосило! Ты вообще понимаешь, что вы натворили?!       Я подумала, что, будь Ироха жива, выдала бы нечто похожее. Что выдавать самой — пока не определилась.       — О, ты бы поступил иначе?       — Прикинь, поступил бы! Есть такая мера предосторожности: не давать простым смертными проклятые предметы. Особенно, если это пальцы, мать твою раздери, Сукуны!       — Это было стечение обстоятельств, — возразил третий голос. — И я не отрицаю свои ошибки.       Я дернулась и увидела, как из дверного проема выглядывает на скорую руку подлатанный Мегуми. Перекошенное от уязвления и самокопания лицо Фушигуро блистало всеми гранями щедро отбитой котлеты. Медленно, но верно мне возвращался контроль над телом и разумом.       — Ничего себе стечение обстоятельств! Ничего себе ошибочки! Хочешь, покажу, что тебе нужно было сделать?!       С этими словами он опустил руку в широкий карман куртки, и, вынув из него шкатулку, потряс ею в воздухе. От ауры, которая рассеялась в воздухе при этом действии, у меня снова заштормило в висках.       — Видишь, это не так сложно! Просто съездить в указанное место и привезти сраный палец! Никому больше его не показывать, слышишь?! Приключение на три часа!       — Никто не знал, что палец из школы, куда поехал Мегуми, нашла кучка фанатов паранормальщины, — явно теряя терпение, вздохнул Годжо. — Все, отдай мне палец. Тебя там не было, успокойся.       Цугуто наоборот прижал шкатулку к груди, замотав головой.       — Никакого пальца, перетопчешься! А то ты и его кому-нибудь скормишь, не для этого я через всю страну за ним ездил!       — Вы скормили палец Двуликого какому-то школьнику?! — наконец, набрав в легкие побольше воздуха, взревела я.       Вопрос оказался даже громче, чем предполагалось. Трое фигурантов дискуссии на повышенных тонах обернулись на меня. Годжо приложил ладонь ко лбу и пробормотал:       — Знаменитое позднее зажигание клана Кансуги…       Зря он это сделал. Скопившаяся агрессия нашла, куда выплеснуться.       — Только скажи, — я даже подскочила с пола, — что сам отправил их за проклятыми предметами!       — Братишка сам сказал, Козу-чан, дело пяти минут: приехать, забрать, уехать. Никто не знал…       — Ты отправил детей! За пальцами Сукуны, самыми мощными проклятыми предметами в мире, ты отправил детей!       И это учитель, черт возьми.       Человек, который когда-то возомнил, что сможет переиначить шаманское общество, черт возьми.       — Но-но! — Цугуто вскинул указательный палец. — Прошу заметить, что не детей, а квалифицированного шамана второго уровня, который прекрасно справился с задачей, — шкатулка с проклятым предметом снова задрожала, — и вот этого вот дебила.       Мегуми сморщился, как сухофрукт. Сатору снова попытался возразить, но, видя, как он открывает рот, младший брат завопил наперегонки:       — Ой, молчи, хватит с меня! Три месяца ждал, что из тебя выйдет что-то нормальное — не дождался! Дебил поменьше и дебил побольше — стоило ожидать, чье воспитание-то все-таки!       — Так, я понял, — хмыкнул Годжо. — Это семейное, не лечится. Вы тут прооритесь — потом поговорим, если желание останется. А у меня еще старейшины на подходе.       — Да у меня и не было желания с тобой говорить!       Словно подначивая словесное недержание брата, Сатору неспешным шагом двинулся прочь. Я дернулась, провожая его взглядом, и столкнулась глазами с Мегуми. Его замученный серый вид поубавил мой пыл.       — Ты как? — осторожно уточнила я. — Сильно попало?       — Странно, что вообще жив остался, — фыркнул Мегуми и отвернулся. — Не беспокойтесь обо мне, Козуэ-сан.       Мне только предстояло выяснить, что и как произошло на его треклятой миссии. Но я уже видела, что Фушигуро слишком много с себя спрашивал за нее. Превращаясь в нелюдимого злыдня, он закрывался в себе еще сильнее, чем обычно. Я решила на него не давить — в голове и так черт ногу ломал.       Мегуми тоже прошаркал вон с лобного места. Я опустила голову и постаралась вспомнить какую-нибудь мантру для медитации. Обалденная вышла командировка, ничего не скажешь.       Рядом чиркнула зажигалка. И еще раз. И еще — у Цугуто никак не получалось подкурить.       — Да твою ма!.. Ненавижу эту контору, этих идиотов и всю свою жизнь… — пробубнил он, затянувшись прямо в коридоре.       — Это какая по счету? — спросила я.       Брат посмотрел на меня исподлобья, сжав в свободной руке ту несчастную шкатулку.       — За день или за час?       Вопрос исчерпался. Цугуто задымил, подняв голову, и я подумала, что из желаний у меня осталось лишь сделать такую же наглую затяжку. Истратить последнюю сигарету — и пусть мир горит к чертям. Он и так уже начал, по всей видимости.       «Интересно, где он их покупает? Совсем мальчишка же еще».       Если появились бытовые мысли, то не все потеряно. Мозг, давясь и грохоча, продолжал свою деятельность. Я устало попросила:       — Отдай мне палец.       — Зачем?       — Отдай. Мне. Палец, — попросила уже с нажимом.       Цугуто спорить не стал: наклонился и положил шкатулку рядом с моей ногой. Я оглядела его более внимательно и заметила, что выглядел брат опрятнее обычного. Длинные волосы не блестят жиром в колтунах, а туго стянуты резинкой на затылке. Обычно усеянное порезами лицо гладко выбрито.       И кроме того…       — Ты в школьной форме.       Конец света точно близок.       Братец хмыкнул, осмотрев свои красные манжеты с острым презрением. Новая странная мысль догнала рассудок: примерно так же наша общая родственница озиралась на форменную юбку.       — Позорное тряпье, выгляжу в нем как пугало. Вроде специально мерки отправлял, а нетушки — все равно штаны длинные, су…       — Чего ради при параде? — прервала его я.       Не донеся фильтр до рта, Цугуто скривился.       — Ты вообще слушала, сис? Старики собираются кости перемывать. Наш ревизор тоже в пути.

***

      — Когда это все закончится, я нажрусь. Так нажрусь, чтобы до слюней. Блевать потом буду дальше, чем вижу. Неделю.       Я верила крепкому обещанию Иэйри Секо, потому что знала: в шкафу за ее столом давно припрятана бутылка хорошего шотландского виски. Почему именно скотч и насколько он был отменным, увы, в курсе не была. Бутылка стояла в тени как недосягаемая мечта: Иэйри постоянно мешала вылакать ее какая-нибудь тварь.       То работа, то дежурства, то вот теперь Сукуна.       Я нашла семпая в медицинском блоке, когда собрала силы в кулак, чтобы забрать чемодан и покинуть коридор. Вещи, кстати, тоже пропутешествовали в крыло. Я была не в том состоянии, чтобы их разбирать или делать что-либо вообще. Вместо этого мы сидели с Иэйри в тишине, каждая пепеля дыру взглядом в одной из понравившихся стен.       Где-то в темном помещении штаб-квартиры собирались старейшины. Вырванные из постелей, озлобленные старики со всех уголков Японии мчались на внеплановое собрание. К ним же присоединился Сатору. В этот раз один.       — Боюсь, сегодня тебе там рады не будут, — хмыкнула Секо, когда мы затронули эту тему в разговоре.       Все из-за сообщения, пришедшего ей на телефон пятью минутами ранее.       «Привяжи Козуэ к батарее, чтобы не дошла до совета. Во второй раз старейшины ее выступления не выдержат».       — И в мыслях не было, — фыркнула я под нос.       Второй раз — это после прошлого года. Когда я сломя голову побежала на слушание по делу Оккоцу, и… Пожалуй, история на потом. Для лучших времен, как и пьянка Иэйри.       Нам не спалось и не работалось. Глаза, вопреки усталости не смыкались, а из рук все раздражающе валилось. Словно сидя на иголках, я бесилась от тупого чувства неопределенности. Что решат старики? Что задумал Годжо, раз так расслаблено к ним шел? Сдержат ли силу Двуликого тот мальчик и защита школьных печатей?       В безопасности ли мы сейчас? Доживем ли до рассвета вообще?       Ближе к утру я поднялась на затекшие ноги и сходила в ванную комнату, чтобы умыться. Быстро мазнула взглядом по зеркалу — видок был так себе: красные от усталости глаза, помятое лицо. На мне так и остался полуофициальный костюм с конференции: воротник рубашки давно сбился, полы пиджака перепачкались не то в пыли, не то в земле.       Хорошо хотя бы, что перед отъездом в Осаку успела волосы подровнять. Больше полугода их не трогали руки парикмахера, из-за чего непослушные соломенные патлы отросли и заимели привычку путаться. Теперь, когда я отрезала их до комфортной длины, общий образ казался не таким плачевным.       Возвращаясь назад, я думала о том, как быстро может поменяться все. Один день перевернул с ног на голову не только мою жизнь, но и жизнь всего шаманского общества. Дуновение ветра снесло те догмы, который казались незыблемыми, как карточный домик.       «Почему сейчас, а не лет через сто, когда я бы уже умерла? Из тысячи спокойных лет с переменами придется мучиться именно нам… Черт возьми, рассуждаю прямо как Цугуто».       Я зевнула и, выпрямившись, увидела широкую мужскую спину.       Вернее — вышивку на темно-зеленом фоне накидки. Ряды швов из тоненьких золотистых ниток сливались в ветви, листья и ствол раскидистого дерева. Сосна суги — японская криптомерия, символ клана Кансуги. Я остановилась, и человек, носивший этот знак, обернулась, различив мое присутствие.       — Здравствуй, Козуэ.       Отец постарел. Я подумала об этом отвлеченно, как думала обо всем, что происходило после перелета. Однако внезапное замечание заставило меня развивать мысль дальше.       Мы не виделись… Давно. Кансуги Ичики выбирался за пределы Никко редко, посвящая всего себя делам клана. Звонил тоже редко, предпочитал писать. Мне такой способ общения не подходил, и связь с отцом свелась к каким-то рабочим вопросам.       Но даже год разлуки не мог стоить ему стольких морщин на лице. Обрядовые татуировки — наследие древних айнов — на лбу, щеках и челюсти выцвели, местами просели под давлением времени. Я подумала, что в моей голове он все это время оставался бритоголовым моложавым здоровяком, каким был… На похоронах мамы, может быть.       Все-таки годы беспощадны.       — Привет.       Обычаи призывали поклониться старшему, но я не дрогнула. Ведь кроме того обычаи диктовали членами Кансуги носить традиционную одежду и избегать излишеств. У меня в кармане лежал телефон последней модели, стоивший баснословную сумму денег, а ценник на мои туфли явно накрутили за имя бренда.       Соблюдать какие-то приличия при этом фоне казалось смешным. Да и я уже много лет не чувствовала единства с домашней культурой. Не знала, имела ли вообще право себя к семье причислять.       Отец, если и остался недоволен, никак знать об этом не дал. Мы смотрели друг другу в глаза, точно оба подыскивали тему для разговора. Странное чувство — был ли мне сейчас кто-то ближе его по крови? Почему тогда наша встреча походила на случайное столкновение незнакомцев?       «Потому что даже с учетом того, что произошло в декабре, он приехал только сейчас», — елейно подсказал внутренний голос.       Точно. Потому что, закрывшись от мира мохнатыми лапами сосен, Ичики отвернулся и от своих детей.       — Как ты? Выглядишь нездорово.       Я дернула плечом, отвлекаясь от мрачных выводов.       — Колледж на нервах. Все ждем, как закончится… Собрание…       Наместник Востока входил в число Совета, значит, если он уже здесь… Жребий брошен. Оценив замешательство, отразившееся у меня на лице, отец все понял без слов и пояснил:       — Годжо поручился за мальчика, его не убьют. Сосуд, способный сдержать мощь Двуликого, больше может и не родиться. Сошлись на том, что парень поглотит все пальцы и…       — Казнь просто отсрочили.       Годжо не делился соображениями, насчет планов убеждений старейшин. Одно я знала точно: он выдавит максимум, чтобы беднягу не губили. Как и тогда, с Оккоцу Ютой. Но, по сути, ничего не изменилось. Юнца, по ошибке проглотившего палец, все равно казнят.       Просто позже.       — Это лучше, если бы ее провели до того, как он откроет глаза. Годжо пообещал, что, когда отыщутся все пальцы — исполнит приговор лично.       Я представила, как Сатору убивает полувозродившегося Сукуну, и вздрогнула. Вполне реально, но если на месте тысячелетнего ребенка будет шестнадцатилетний школьник… Спорно.       — Не могу представить, чтобы Годжо убил ребенка.       — Тебе лучше его знать, — тонко заметил отец. — Правильно сделала, что не пришла.       — Конечно не пришла. Ты ведь велел Иэйри связать меня, если попытаюсь.       Кансуги Ичики скривил губы, видимо, пытаясь имитировать усмешку. До сих пор интересно, откуда у него номер Секо. И почему Секо написать сообщение он додумался, а родной дочери — дудки.       — В этот раз достопочтенные были на взводе, не смирились бы с твоей непокорностью.       Мне, на самом деле, глубоко плевать, с чем горстка престарелых олухов там бы не смирилась. Правда лежала на поверхности и отдавала прозаичностью больше, чем банальный запрет: я не пришла, потому что не видела смысла приходить. Как и для любого мага, воспитанного в рамках шаманского кодекса, судьба того мальчика казалась мне понятной.       Стал сосудом Сукуны — получил в подарок смерть. Конечно, если рядом не нашлось Годжо Сатору, который перевернет систему, лишь бы добиться своего.       Получается, теперь эта бомба замедленного действия будет ходить по коридорам колледжа и… «Прекрати, Козуэ, — тут же осадила саму себя. — Это ведь в первую очередь ребенок. Шестнадцатилетний мальчишка, съевший палец по ошибке». Откуда во мне столько предрассудков?       Видимо, отец ожидал, что я как-то продолжу разговор, но не дождался и перехватил инициативу:       — Как дочь?       — Хорошо. Сейчас в Киото, под присмотром Энмы.       Я не знала, о чем говорить. И, если откровенно, не хотела искать поводы к диалогу. Вообще вся ситуация закономерным «провисанием» вызывала раздражение.       — Цугуто сказал, что ты едва-едва вернулась из Осаки, когда узнала о произошедшем. Отдыхай, у тебя был тяжелый день.       — Ты разговаривал с ним?       Отец кивнул.       — В следующий раз надо будет попросить приглядеть и за ним. Просидел у порога штаб-квартиры до окончания собрания.       Нетерпение Ирохи во всей красе. Я нахмурилась, подумав, что в младшем брате вопрос возрождения Сукуны встал, пожалуй, острее, чем у других. Наверное, стоило поговорить с ним еще раз… Не доводя идею до ума, я мысленно вздохнула.       Не будет Цугуто со мной разговаривать. Я ему не авторитет.       — Меня беспокоит его поведение. Раздражительный, нервный — вечно огрызается и ни к кому не прислушивается.       — В самом деле? — светлые брови отца взметнулись. — Мне показалось, он стал гораздо уравновешеннее, чем был дома.       Не знаю, каким уж брат тогда был дома. Когда дома была я, Цугуто боялся лишний раз дышать.       — Он — подросток, Козуэ. Горячая кровь дурманит голову. Когда твой ребенок достигнет такого возраста, убедишься сама.       Теперь вздох вышел очень даже материальным. Я устало потерла пальцами глаза, и отец сдвинулся с места.       — Приезжай в Никко, как будет свободное время. Привози с собой Укину. Я буду рад видеть вас дома в любой день, не забывай об этом.       Он прошел мимо, и меня обдало сильный ароматом сандала и хвои — традиционных благовоний, которые жгут на службах в храмах клана. Глядя себе под ноги, я выждала, пока шаги отца растворятся в тишине предутреннего хауса, и продолжила путь до медицинского блока.       Разговор с родственником вместо предполагаемого успокоения принес на душу только больше волнений.       К моему возвращению свет в крыле уже не горел. На одной из кушеток, прямо в туфлях, разлеглась Иэйри, прикрыв лицо каким-то отчетом. Я подошла к ней и, присев с краю, объявила:       — Совет закончился.       Секо подняла бумажный лист и посмотрела на меня с сонным прищуром. Тоже устала, явно не меньше моего.       — Знаю. Ичики заходил, тебя искал. Минут на пять разминулись.       — Нашел в итоге. Поговорили в коридоре.       С кряхтением восьмидесятилетней старухи Иэйри села. Я бегло обвела взглядом крыло — кажется, пора закругляться. Воспоминания о кровати отозвались тяжестью в голове — черт возьми, я могла вырубиться уже прямо здесь. Но смыкать глаза не хотелось в виду предусмотрительности — что будет, когда мы их откроем? Как скоро придут новые распоряжения от руководства?       Сейчас все мы были подобно тому парню в изоляторе. Никто не знал, какую удивительную новость преподнесет жизнь в ближайший час. Будет она хорошей или плохой. Подготовиться к переменам не вышло бы никак, но хотелось встретить их без растерянности. Не едва-едва продрав глаза под одеялом.       — Не обижайся только, но я всегда не могла понять…       Вкрадчивый голос семпая вывел меня из крепких дум. Я покосилась на нее — лицо у Секо оставалось печально-расслабленным, подернутым свойственной ей ленцой. Кивнув ей, я поторопила подругу закончить фразу.       Сейчас у меня уже не оставалось сил на что-либо обижаться.       — Почему ты так цепляешься к схожести Годжо с Энмой? Вы с отцом ведь тоже буквально на одно лицо.       И правда.       Может быть, поэтому его присутствие вызывало во мне столько противоречивых эмоций. Я пожала плечом и, безмолвно привалившись к стене, закрыла веки.