Цветы жизни на наших могилах
26 января 2026 г., 21:23
Время шло. Мое недоверие, подкрепленное предубеждениями Ирохи, к Годжо постепенно таяло.
Я помню день, когда оно окончательно исчезло, не оставив после себя и следа. И вряд ли когда-нибудь смогу его забыть.
В ночь, когда на Цумики обрушилось проклятие, я не сомкнула глаз. Просидела сначала пару часов над ней, трясущимися руками осматривая впавшее в бессознательное состояние тело. После побежала в библиотеку, кусая губы во время судорожных разборов полок. Сатору пришел к утру и буквально выволок меня в коридор: зареванную и заговаривающуюся, в состоянии близком к бреду.
Они не стали мне детьми, я не стала им матерью. Вообще, рассматривая эту ситуацию, мы бы и не смогли собраться в семью — разве что карикатурно неблагополучную. Но и задача стояла другая: облегчить им путь. Стать опорой, у которой можно передохнуть или с которой реально посоветоваться.
Здесь уже не знаю, насколько получилось. Никогда не спрашивала.
Одним вечером я вышла на задний двор проветриться. Из-за постоянной учебы, работы и поджаривающего мозг недосыпа рано или поздно начинаешь чувствовать себя загнанной лошадью. Времени на тренировки не оставалось — поэтому, улучив возможность, я выбегала на улицу делать простенькие упражнения. Переставая идентифицироваться как рубленая котлета, я набиралась сил и привлекала более крепкий сон.
Вдруг — громкий шорох со стороны. Я, из правого уха которой три минуты назад удачно выпал наушник, вздрогнула и напряглась. Боковое зрение уловило материализовавшееся совсем рядом белое пятно. Сердце предательски замедлилось, но я моргнула и облегченно выдохнула.
Одна из нефритовых гончих призраком стояла неподвижно, глядя на меня умными желтыми глазами. Я сконфуженно улыбнулась, сматывая наушники. Если шикигами появился, значит, рядом был тот, кто его призвал.
— Тренируешься? — спросила я, подходя ближе к затаившемуся в углу двора Мегуми.
Практиковать технику он всегда любил в сумерках. Для этого у юного заклинателя имелся специальный фонарик — чтобы вызывать четкие тени. Поджавший к груди колени Мегуми посмотрел на меня снизу вверх, но ничего не ответил. Зато ближе подобралась гончая, которая, тихо скуля, ткнулась мокрым носом в колени.
Почесав шикигами за ухом, я продолжила попытку в разговор:
— А вторая где?
— На обеде, — тихо и печально сообщил Мегуми, затем посмотрел куда-то за меня и добавил: — Уже вернулась.
Действительно — еще одна гончая медленно прошла мимо меня, громко чавкая. Я вгляделась ей в морду и насилу подавила желание закатить глаза: с пасти шикигами стекала зловонная масса, совсем недавно бывшая низкорейтинговым проклятием. Мегуми хлопнул в ладони, и собачьи фигуры растворились во тьме.
Сатору говорил, что Десять Теней — настолько древняя техника, что никто в его клане не помнит, когда был жив последний ее владелец. Нынешний же вынужден развлекать себя прогулками с собаками в пять утра и рисованием кроликов на обороте альбомных страниц.
А одновременно с ним где-то в префектуре Тотиги так же одиноко сидел другой мальчик, вынужденный колоть пальцы, чтобы хоть немного да разобраться в себе. «Опять Цугуто», — мысленно вздохнула я, незнамо от чего раздражаясь.
— Ты когда в следующий раз придешь? — спросил Мегуми спустя пару минут молчания.
— Не знаю. Скорее всего, в понедельник.
— А Годжо?
Отвечать «я не знаю» второй раз за минуту не хотелось, поэтому в качестве альтернативы я состроила несведущую мину. Сообразительный Мегуми, эксперт в области физиогномики, все понял без дополнительных вопросов.
— Вы давно не приезжали вместе. Я думал, он тебя достал.
Я снова засмущалась. Была в этом какая-то абсолютно японская привычка — избегать любых обсуждений своей личной жизни. Конечно, дети тут оставались детьми: называли меня подругой Годжо и никаких вопросов в лоб не задавали. Но и они все прекрасно понимали.
— Он пытается, — уклончиво ответила я.
Не соврала. Годжо продолжал уходить на долгосрочные миссии и уходить — порой — без следа: ни звонка, ни сообщения. Моя нервозность не пропала, но я в итоге привыкла. И пришло осознание, что даже в случае Апокалипсиса выживут лишь тараканы и Сатору — слишком много он вытворял невозможного.
Его исчезновения превратились в обыденность — как и внезапные возвращения, начинающиеся с порога моей комнаты воплем в стиле: «Козу-чан, а ты знала, что вода в том источнике в Беппу — реально красная?»
— Не бросай его.
— А? — непонимающе вскинула брови я, наполовину погруженная в свои размышления.
Мегуми серьезно, нахмурив лоб, повторил:
— Не уходи от Годжо. Когда ты рядом, с ним можно нормально разговаривать.
Целое мгновение в моей голове стояла тишина. А следом — пшик! — и с губ слетел смешок. Который быстро перешел в хохот — приличный, но не без явных истерических ноток.
— Я не шучу, — заявил мой собеседник. — И не смейся. Без тебя он раздражает сильнее.
— Думаю, — утирая выступившие в углу глаза слезы, заметила я, — это скорее он от меня уйдет.
— Нет. От тебя нельзя уйти — ты же адекватная.
Не знаю, что меня тронуло больше — редко обращаемое в мою сторону слово «адекватная» или то, с какой искренностью он его произнес. Спасая меня от зябкой нерешительности, резко дунул прохладный ветер — верный знак о том, что мы заболтались.
— Пойдем в дом. Уже холодно, и тебе пора спать.
— Если остальные маги хотя бы наполовину такие же, как ты, то я спокоен за Цумики.
С ним всегда было непросто, но я не видела в этом проблем.
Когда мы с Годжо разводились, первым человеком, который мне позвонил, стал тринадцатилетний Мегуми. Не здороваясь, не растягивая резину на вступление: «Помощь с вещами нужна?»
А еще в прошлом декабре, когда я очнулась в медблоке, то первым тоже увидела его — дремавшего на стуле возле койки. Его и честное облегчение в мутных от волнения глазах — радость от того, что я все-таки жива.
***
— Долго еще? — Осталось немного. — Мы ходим здесь уже полчаса. Ты сам хотя бы знаешь, куда идти? — Какая же ты нудная, Козу-чан. Он был прав: после целого дня, проведенного в больнице на сестринской практике, сил оставалось только, чтобы нудеть. Особенно, если после всего пережитого тебя заставляли куда-то идти. При этом не давая четкого ответа, куда именно. Сатору водил меня по лабиринту частного квартала на окраине Токио. Жара уходящего лета неприятно нагревала спину. Из-за поднявшегося давления у меня раскалывалась голова и портилось настроение. Мне хотелось аспирина и литр холодной воды. Или — в качестве альтернативы — пулю в висок. Однако вместо чего-то из этого обстановка располагала лишь раздражающе насвистывающим Сатору. Каждый последующий шаг отдавался пыткой и спустя пару минут, когда мне снова захотелось поканючить, я наконец-то почувствовала. Легкая воздушная рябь, от которой приподнялись волосы на затылке — словно врезался и сорвал телом тончайшую резиновую пленку. Почти как дома. «Барьер», — запоздало озарило меня, и я остановилась. Завертела головой, но заметить получилось только через недоверчивый прищур. Слабо-слабо подкрашенная черным граница полусферы обнаружилась рядом с моим плечом. Я поднесла к ней ладонь, честно восхищаясь: чем незаметнее барьер, тем сложнее он в исполнении. И дело даже не в моем равнодушии к Проклятой Энергии — эта завеса призвана оставаться невидимой. — Увидела наконец? — иронично спросили со спины. Я оглянулась — Сатору смотрел на меня, приспустив очки. Искринка во взгляде, иронично вздернутый уголок губ. По коже привычно пробежала дрожь. — Идем, мы почти пришли. Теперь я плелась за ним даже бодро. Грудь будоражило от любопытства: что такое Годжо мог скрывать за подобным барьером? И почему он решил мне это что-то показать? Но, так как Сатору ехидно молчал, оставалось только теряться в догадках. Когда мы дошли до скудно обжитой на первой взгляд двери, Годжо вдруг замялся и, запустив руку в волосы, предупредил: — Там немного грязно и… Честно говоря, понятия не имею, что там можно увидеть. Просто будь готова. После этой фразы мое воображение оживилось. В голове вспыхнули самые разные картинки: от кровавой резни, на останках которой срочно потребовался магомедицинский эксперт, до склада проклятых духов. Еще я подумала о каких-то сложных запечатывающих «подвалах» — по типу того, какой использовался в техникуме для задержания особо опасных заклинателей. В подобных штуках лучше всего смыслил Хиноки, — школьный изолятор, кстати, теперь тоже периодически латал он — но и я в силу кругозора тоже что-то смыслила. В силу кругозора и фамилии Кансуги, разумеется. Нафантазировать-то я нафантазировала. Только чего предвидеть у меня не получилось — так это детей. Едва дверь распахнулась, как на порог вывалились два младшеклассника. Мальчик и девочка, оба темненькие, с худыми и бледными ручко-ножками. Одновременно похожие и непохожие друг на друга. — Годжо-сан, а мы вас в окно увидели! — заявила девочка, запружинив перед Сатору, как резиновый мяч. — А вы почему не позвонили? А мы вас ждали! — Здорово, головастики. Как жизнь? — покровительственно усмехнулся Годжо, потрепав по макушке сначала девочку, а затем мальчика, который более спокойно встречал гостя в стороне. А я, кстати, застенчиво брала с него пример. Короче говоря, моя первая встреча с братом и сестрой Фушигуро прошла как-то так.***
Не буду пересказывать, как именно меня посвятили в историю создания этой чудной семейки. Просто скажу, что я была в ужасе. — Как можно продать собственного ребенка?.. — сокрушалась я позже. Годжо невозмутимо дергал плечом и говорил: — Клановые техники — избитая байка. Я представила, как отец отдает Цугуто в семью Камо, и в полнейшем отрицании замотала головой. Уму непостижимо, абсолютное бесчеловечие. Воспоминания о младшем брате посещали меня с той поры часто. Мегуми и Цумики были практически его ровесниками, просто первый чуть младше, а вторая — наоборот старше. Узнав об их существовании, я вдруг поняла, что не могу, практически не имею права их забывать. Особенно, если принять тот факт, что все средства к существованию они получали от Годжо. И большую часть времени оставались одни. Десятилетние дети! Одни! Не сразу, но само собой вышло так, что раза три в неделю я оставалась ночевать в доме Фушигуро. Даже не из-за того, что от них мне было удобнее ехать на учебу — хотя в этом тоже нашелся свой плюс. Когда впервые я завалилась в гости к Цумики и Мегуми под вечер, нагруженная пакетами из продуктового, мне в глаза врезалась страшная и неправильная правда. Они не были детьми. Это были маленькие взрослые, привыкшие к серой рутине: к плановой стирке по субботам, выверенному по будильнику распорядку дня, разбору счетов, приходивших в пухлых конвертах. Я вспоминала маму. То, с какой яростью она боролась за то, чтобы у нас с Ирохой оставалось как можно больше детства. Вспоминала отца, который строго, но так же ответственно подходил к нашей безопасности. И чувствовала, как горько засасывало под ложечкой от мысли, что эти ребята были лишены подобной опеки. Существовала ли где-то справедливость? Точно не в мире шаманов. Мягко и неумело, но с бескорыстностью я старалась привнести в их жизнь что-то беззаботное. Понятное дело, что меня об этом никто не просил и никто с меня этого не требовал. Одно время мне даже казалось, что я совершаю ошибку: нужно ли это им? Не пошатнет ли внезапное появление нового взрослого их и без того хрупкий домашний мирок? Терзаемая подобными мыслями, я старалась действовать ненавязчиво: сегодня приготовила завтрак, потом — помогла с домашней работой. Одному застирала пятно на футболке, второй — заплела волосы. Легче — и естественнее — было появляться у них в паре с Годжо, но тот уже тогда был постоянно занят. Стоило отдать ему должное: Сатору всегда держал руку на пульсе и проверял, достаточно ли у детей еды, холодно ли дома, не болеют ли и не прогуливают ли уроки. Но сам приезжал крайне редко. Меня даже в двадцать лет это бесило — почему не задумалась, что позже ничего не поменяется?.. В любом случае, в чем-то я преуспела. Ребята ко мне привыкли, и первой оттаяла, конечно же, Цумики. — Ты такая хорошая, Козуэ-сан, — как-то пробормотала она, привалившись к моему плечу. — Я рада, что Годжо-сан нас познакомил. Она была уже сонная, стрелки на часах лениво доползали к десяти вечера. Мы сидели на диване, уютно глазея в телевизор. Услышав ее усталый лепет, я почувствовала, как к щекам прилила краска — хорошо, что в темени гостиной ни черта не разглядишь. Затем усмехнулась и как бы невзначай поправила сползшее ей на колени одеяло. — Я тоже рада. — Если все друзья Годжо-сана такие славные, как ты, то за Мегуми я спокойна…***
В клане Кансуги не было прислуги. Мы сами учились вести хозяйство: мыли полы, собирали хворост, занимались стиркой. Из-за того, что в нашем доме не было и половины привычной современному человеку бытовой техники, оказавшись в большом городе, я расслабилась. Но внушенная родителями домовитость никуда не исчезла. Готовкой у нас обычно отличалась Ироха — она умела создавать деликатесы из любых сомнительных остатков, которые находила в холодильнике. Сестра делала это интуитивно, особо не заморачиваясь — как фея, творившая волшебство. Тем же талантом я не отличалась, но кое-что умела. Коротая время в ожидании возвращения Мегуми и Цумики со школы, я стряпала оладьи. Расставила на кухонном гарнитуре стаканы с мукой, сахаром и разрыхлителем, я пританцовывала в такт скачанной на плеер песни. Говоря честно, готовила я обычно по рецептам из Интернета и всегда переживала за результат. Не сказать, что за годы что-то кардинально поменялось. Все-таки я теоретик, а не практик. Песни сменялись одна за другой, я остервенело смешивала ингредиенты в миске венчиком. Губы безмолвно повторяли текст — «I knew you were trouble» Тейлор Свифт, если память не изменяет. Когда пришла пора добавлять яичные белки, что-то тяжелое упало мне на плечо. Я испугалась и чуть не снесла все со столешницы. — Какая ты простофиля, — ухохатывался Годжо, когда я сняла наушники. — Привет. Не оставляя возможности его отлупить, Сатору быстро клюнул меня в щеку. Подбородок у него был чуть колючим от легкой небритости, которую из-за светлых волос практически не заметишь. Я подумала, что мы не виделись полторы недели, и злиться расхотелось. — Ты хотя бы дверь закрывай. — Тут барьер самого Тенгена не пропустит. — Тенгена да, а против воришек я его не настраивал. Он снова положил голову мне на плечо и с интересом заглянул вперед. — Что готовишь? — Оладьи. — У-у, и через сколько будут готовы? — Это ребятам, а не тебе. — Что, мне ни кусочка? — Ни кусочка. — Злая Козу-чан! Я скривилась, стараясь не показывать, насколько мне приятны его канюченья. Но либо Годжо меня хорошо знал, либо я была плохой актрисой, потому что следующей его репликой стало: — Злая Козу-чан делает вид, что не скучала! — Не скучала, — подтвердила я и попыталась пихнуть его локтем. Разумеется, он уклонился. — Врушка, — шепнул Сатору мне на ухо в следующую секунду. По телу ударило током. Я выронила из рук венчик, а Годжо прижался ко мне всем телом и добавил: — Я вот не скрываю, что очень сильно скучал. Я чувствовала. Чуть выше ягодиц, в месте, куда он прижимался сильнее всего. И от этой тяжести вкупе с его голосом совсем близко-близко внизу живота начал затягиваться узел. Годжо неожиданно мягко, точно предупреждающе, накрыл мои кисти своими, заставив оставить готовку окончательно. Когда он сжал мне запястья, дрожь возбуждения стрельнула по коленям, и я едва не упала. Сатору среагировал сразу: поймал, развернул, как куклу, и поцеловал. В тот момент Кансуги Козуэ растворилась, как сахар в теплой воде. Вспыхнувшая страсть щелочью разъела мне мозг, в памяти остались лишь рваные куски: как мы целовались взасос, как я зарывалась пальцами в волосы на его затылке, как он хищно шарил руками по моему телу. В один момент Сатору подхватил меня под бедра и шумным шепотом выдал: — И все-таки ты тяжелая, Козу-чан. — Это ты дохлый. Ответ родился сам, я над ним даже не думала. Скрестила щиколотки у него за поясницей, обвила руки вокруг плеч. Годжо сделал два шага и с грохотом посадил меня прямо на обеденный стол. Проворковал то ли уязвленно, то ли заговорчески: — Я-то дохлый? Ну-ну, сейчас посмотрим… Он наклонился, будоража дыханием мне ухо, и мягко укусил за кожу на шее. Меня пробило знакомой искрой, которую я достаточно изучила: больше не теряла дар речи, умудряясь еще и мыслить здраво. Теперь у меня появилась новая забава. Подначивать. — Как-то без огонька, — стараясь держаться расслабленно, заявила я. — Думала, будет поинтере… Договорить не успела. Годжо оттянул ткань лифчика и, не церемонясь, взял в рот сосок. Я выгнулась навстречу, заходясь в стоне. Сквозь мерный пульс крови в висках, услышала что-то отдаленно похожее на смешок. Сатору удовлетворился тем, что спесь у меня закончилась, и принялся кусаться и облизываться. Годжо отвлекся всего несколько раз: один, чтобы скинуть с себя форменную куртку колледжа с рубашкой заодно, еще парочку — чтобы освободить от ненужной одежды меня. Я за процессом не следила, только ловила под веками звезды. Все равно статистика показывала, что мы никогда не раздевались полностью догола. — Все еще не скучала? — выпрямляясь, насмешливо уточнил Сатору. Пробормотав что-то, непонятное даже самой себе, я слепо потянула за ним руку. На самом деле мне было наплевать, что он там говорил, мною завладело недовольство передышкой. Ладонь Годжо скользнула вниз по животу, кончики пальцев щекотнули внутреннюю сторону бедра. Я скуксилась, нехотя возвращаясь к состоянию, где приходится общаться словами, а не рваными вдохами-выдохами. — Не скучала? — назидательно повторил он вопрос. — Не скучала… — промычала я. — У тебя по ляжкам течет, Козу-чан. — Перестань… — Просто признайся, что скучала. — Да скучала я! — крик сорвался с языка вместе с недовольно вскинутым плечом. Годжо ухмыльнулся — единственное, что я успела рассмотреть сквозь ресницы. Потом он резко ввел в меня пальцы, и речь застопорилась. Снова — оказалась заглушена протяжным стоном. — Все из тебя тянуть надо. Глухо звякнула пряжка ремня. Его ладонь перешла на ягодицу, пальцы по-хозяйски сжались — я уже не открывала глаза. Сатору подтянулся ближе и нетерпеливо вошел, вместе с тем выдавая и свое раздражение от потраченного времени. Не знаю, как это описывать. Годжо постепенно выучил меня, как отлупленную, выведав удобные детальки: где правильно целовать, как лучше укусить, с какой стороны удачнее подойти. Каждый раз от его прикосновений у меня скручивались пальцы на ногах и вспыхивала, точно бензин от спички, кровь. Концентрировавшиеся в груди чувства медленно опускались вниз, к постыдно сведенными бедрам. Я перестала его бояться. Вопреки постоянному расстоянию, Сатору вошел в привычку — приятную и почти родную. За моей спиной могли до одержимости шептаться о том, что я для Годжо всего лишь игрушка на время, но в сущности это ничего не меняло. С таким же доверием, как, например, к любому человеку из клана, я перед ним раскрывалась. Воображение не допускало крамольной мысли, что он меня подставит или обидит. Наверное, во мне было много наивности и веры в человечество. Может быть, их так же много до сих пор. Не забивая этим голову, я в исступлении выгибалась под Годжо Сатору в такт ударяющегося о стену стола. Ничего больше меня тогда не интересовало. В один момент он напрягся всем телом и ускорился. Мне сдавило горло, точно чья-то невидимая рука сжала его всей пятерней. По плечам пошли мурашки — я понимала, к чему мы движемся, и это знание приводило меня в чуть ли не позорный экстаз. Почему-то факт того, что я могу заставить его кончить, возбуждал сильнее прочего. Сильнее всего, что происходило до. — Твою мать… — хрипло выцедил Годжо и толкнулся последний раз. Застыв в немом восхищении, я проследила, как дернулся его кадык. Как напряглись под кожей мышцы, волна неопознанной эмоции прошла следом по красивому, как грех, лицу. Жаром — текучим, отягчающим — обдало не только внутри живота, но и внутри головы. Пока с меня, разгоряченной и взмыленной, спадала дурманяще-розовая пелена, Годжо натружено опустился на локти. Сначала он на меня не смотрел — жмурился, как после пробуждения от слишком реалистичного кошмара. Позже все-таки разомкнул веки, и я наконец увидела его глаза. Желудок свернулся в спазме, сильнее привязывая меня к месту. Я придирчиво рассмотрела каждый осколок голубой радужки — пройдут месяцы, годы, десятилетия, но мне продолжит снова и снова мерещиться в ней что-то новое. Что-то, за что раньше не цеплялся мой беспомощный, как у впервые приехавшей в Магический Колледж пятнадцатилетней девчонки, взгляд. — Все сказать хотел… — пробормотал Сатору, возвращая меня на стол кухни в доме Фушигуро. — У тебя бровь в муке. И, со звоном поцеловав в щеку, упал лицом на мое плечо. Я мягко положила руки ему на лопатки, вспоминая старые-добрые звоночки раздражения. Придурок.***
Через полчаса, когда Его Величество Сильнейший восстановил дух и соизволил с меня слезть, мы перешли в ванную. Душ принимали вместе, о чем я раз пятнадцать пожалела — Сатору все пытался развести меня на «второй раунд», то и дело касаясь задницы или груди. — Дети из школы скоро вернутся! — осаждала я его, ударяя по похотливым ручкам. Годжо дулся, выдавая что-то вроде: — Ну мы не при них же!.. Радость от внезапного воссоединения сходила, уступая закономерному желанию закатать его в асфальт, поэтому мне стало проще заниматься более рациональными мыслями. Например, о том, что оладьи я так и не доготовила. Или о том, что да — приставал Сатору не при ребятах, но где-то на кухне все еще лежали мои трусы. — Ты слишком правильная, — заявил Годжо, когда я поделилась с ним этими соображениями. — А ты бессовестный. — Ну да, ну да, расскажи что-то новое. Пихнуть его так, чтобы удержать в руке фен, а на теле — полотенце, было сложно. Но я попыталась. Сатору парировал мои старания «Бесконечностью». — Не-а, не достанешь. — Бестолочь. — Ты реально слишком правильная. Постоянно говоришь о чем-то таком… Слишком приземленном, что ли. Поражает, правда — я о подобном почти не задумываюсь. Оставив меня в недоумении досушивать волосы, он сцепил руки за затылком и прошлепал босыми ногами прочь из ванной.***
Приблизительно через год после этого разговора родилась Укина.
