Отвержение

Мы народ богоносец,

Мы народ победитель Будем резать друг друга,

А вы поглядите Как мы режем друг друга,

За всеобщее счастье, И последний из нас

Перережет запястье

      Варлен откинулся на спинку кресла и тяжело вздохнул, не отрывая взгляда от монитора компьютера, уныло светившего в полутьме маленькой комнаты. На прямоугольнике высвечивалась переписка с другом, которому Варлен только что переслал очередное сообщение с новостями.       Он не помнил, чтобы они раньше так бурно и так долго обсуждали политику. Раньше все их общение в интернете только и состояло из мемов с животными, сопровождавшимися подписями «смотри, это ты» или постироничнами картинками, на которых был изображён огурец, подписанный как помидор. Раньше Варлен мог до боли в рёбрах смеяться над такими простыми и тупыми приколами. Раньше…раньше в груди не висел этот липкий тяжёлый ком, мешающий внятно говорить. Раньше он не просыпался и не ложился спать, не думая о том, что там, ровно в эту секунду точно такой же семнадцатилетний подросток, с мечтами и надеждами, уже лишён возможности просто дышать. Раньше у него так не тряслись пальцы, листая ленту новостей.       Новости. Чертовы новости. Все, о чем Варлен только и мог говорить с друзьями — были новости. Все, о чем он так сильно хотел забыть, отмахнуться, абстрагироваться — были новости. Увы, Варлен день за днём сам лишал себя этой возможности. И нет, никакой это не мазохизм. Просто желание оставаться человеком.       Разрушенные дома, больницы и детские площадки, видео с матерями, оплакивающими собственных детей, полу обгорелые трупы, найденные в наспех вырытой яме, в которой оккупанты хотели спрятать улики военных преступлений, отчеты о зверских изнасилованиях, убийствах и грабежах. Варлен пропускал через себя все. Пусть иногда от увиденного к горлу подступала тошнота. Каждая новость — как свежий порез от бритвы на руке. Но он знал, что нельзя по другому. Так и только так он навсегда это запомнит.       Друг начал печатать и очень скоро на экране появилось новое сообщение: «Надо валить.»       Так и написал. Пассивно-агрессивно. С точкой в конце. «Ты думаешь, мы кому-нибудь там нужны?»       Друг ничего не ответил и вышел из сети. Варлен его понимал. Отчасти. Нелегко, наверное, постоянно выслушивать его нытьё и читать об очередных смертях, взрывах и разрушениях. Варлен все это понимал и все равно не мог молчать. — …да ты есть идёшь или нет? — голос Матери живо вытащил его из печальных раздумий. Варлен вздрогнул, понимая, что уже два раза пропустил ее зов мимо ушей. — Сейчас буду! — крикнул он, выходя из комнаты.       На кухне пахло гречкой, из приоткрытой форточки тянуло морозным воздухом зимнего вечера. Одинокая лампочка освещала стены, где местами облупливалась штукатурка и фигуру Матери, прислонившейся к столешнице. Шумел телевизор.       Мужик, неприятной наружности, с близко посаженными подлыми глазками, что-то вещал про передвижение армии, скорой победе и великой цели. Мать внимательно смотрела и внимала всему, что с таким жаром говорил ведущий. Говорил он с выражением, захлебываясь словами. Вид у него был такой, что, казалось, еще немного – и он лично бросится под пули врагов, спасая свою нацию. Вот только все это был лишь хорошо отрепетированный театр.       Варлен сел за стол. Стул под ним жалобно пискнул. Поковыряв еду в тарелке пару минут, он стал прислушиваться к пламенной речи. Ложь. Вязкая, сладкая сахарная вата, которую так легко принять за чистую монету. Зачем думать самому, если тебе уже все давно разъяснили?       Варлен сжал кулаки. Крепко, до побелевших костяшек. Сердце вдруг забухало в грудной клетке. Он так не любил спорить с Матерью, потому что раз за разом она не оставляла ему иной возможности, кроме как согласиться. Поэтому Варлен давно бросил любые попытки. Но сейчас он не думал, что вправе молчать. — Мам… — Не мешай, дай человека послушать, — Мать среагировала мгновенно, отмахнувшись от него, как от назойливой мухи. Как она всегда и делала. И большую часть времени Варлен не мог на это жаловаться, так как прекрасно понимал, что у матери-одиночки, работающей допоздна только для того, чтобы его на ноги поставить, редко находилось время на то, чтобы выслушивать от сына как прошёл его день и что интересного случилось на уроке химии, например. Но сейчас был не тот случай, когда Варлену хотелось просто поделиться своими впечатлениями, поэтому он решился на вторую попытку, хотя видит Бог — это далось ему нелегко. — Мама, — повторил он чуть громче, чем в предыдущий раз. — Ты правда веришь всему, что тебе там говорят? — Конечно. Думаешь на нашем же телевизоре врать будут? — Варлену захотелось взвыть от того, сколько чертовой уверенности было у неё в словах. Но он лишь спокойно продолжил: — Ну, это же не единый источник информации.       Мать оторвалась от монитора и посмотрела на него тем самым взглядом. Взгляд, предвещавшим, что все уже давно решено. О, Варлен прекрасно научился отличать, когда обычно такие добрые, но немного усталые глаза Матери начинали сверкать сталью. Как тогда, в кружке по шахматам, куда ему не очень-то и хотелось идти. — Какая ещё тебе нужная информация?       Тон, с которым была произнесена фраза, предвещала грозу. Наилучшим выходом было бы ответить «никакая» и уткнуться обратно в тарелку. Варлен не мог представить, чтобы люди, выходящие на митинги и одиночные пикеты против Царской Гвардии, поступили бы так. А вообразить, что так сделали бы те, кто прямо сейчас, в тысячах километрах от его города, насмерть стояли за свою Родину — было бы кощунством. Варлен не был ни одним из тех людей. Но если сейчас он опустит голову — чем он лучше тех, кто продолжает молчать и жить, как ни в чем не бывало? Разве он имеет после этого право открывать рот на тему политики, если боится возразить собственной Матери? — Другая. У любого конфликта всегда есть две стороны и больше, нельзя же мыслить настолько узко, чтобы смотреть только с одной! — Варлен сам не заметил, как слова прозвучали с куда большей злобой, чем он рассчитывал. — Ишь, ты, — нахмурилась Мать, делая звук от телевизора тише и наконец обращая на него всецело своё внимание. — И чего мы так с матерью родной разговариваем? — Гибнут люди, мам. Невинные люди. Ты же не можешь не понимать, что война в двадцать первом веке — это…это просто немыслимо. Это ненормально, это… — Ну конечно, война — это всегда плохо. Но пойми… — Мать показушно вздохнула, словно собиралась в сто пятый раз объяснять непутевому ребёнку что такое «хорошо», а что такое «плохо». — Не мы же первые начали. Нашему Царю, бедному, выбора просто не оставили. Со всех сторон враги обступили — ну как ещё поступить в такой ситуации, а? Разве мог он продолжать терпеть, пока нашу с тобой Родину эти псы бешенные на куски рвать собирались! — Нет, как раз мы первые и начали. При чем ещё очень, очень давно. Смотри, я могу прислать тебе статью… — Не надо мне статей ваших. Буду я ещё время тратить, чтобы чушь эту читать, будто делать мне нечего! — Я не прошу у тебя чего-то немыслимого, просто почитать… — Ты оглох? Я же сказала, не надо мне этой чуши, что ты из интернета своего набираешься. — Да как мне вести с тобой разговор, если ты даже не пытаешься понять другую точку зрения?!! Как мне тебе объяснить, что там, сейчас, вот прямо сейчас люди в метро прячутся, как сто лет назад, потому что бомбят, — все отчаяние, всю ноющую, вязкую боль Варлен сейчас пытался вложить в свои слова. Ему так хотелось, чтобы Мать его услышала. Пожалуйста. Один-единственный раз. — Ишь ты! — голос громом покатился по кухне. — Посмотрите, яйца курицу учат! Я свой век уже отжила, многое понимаю. — Да не понимаешь ты ничего! — Варлен вдруг не выдержал. Что-то лопнуло, и он сорвался. Нервы натянулись до предела. — Дай мне договорить! Мы начали эту войну, мы убиваем невинных людей, забирая у них будущее, мы разрушаем города. Пока ты тут говоришь — люди умирают. Ракеты бьют по жилым домам. И ничего не остается, ни будущего, ни счастья, ни надежды. И на наших руках кровь. Есть видео, есть фотографии. В наш век технологий невозможно что-то утаить. У тебя же есть доступ ко всей информации. Ты сама выбираешь ничего не делать, жить в невежестве. Разве это по-человечески?!       Варлен перевёл дыхание. Сердце бешено стучало. — Ты — идиот. Тебе что-то написали, а ты и поверил? — Мать выплюнула это так презрительно, что Варлен вздрогнул от обиды. Как плетью ударили. — В метро они прячутся, батюшки! А ты знаешь, что они с нашим народом делали? Как издевались над ним, а? Это тебе надо истории бывших там людей почитать, а не смотреть этих блогеров твоих, проплаченных Западом. — Да не было никаких издевательств! Все доказано, дай мне только показать… — Не надо мне ничего доказывать!! Мне моей информации достаточно, знать ничего не хочу.       Варлен вдруг отчетливо понял, что чтобы он сейчас не говорил – слушать его не собираются. Мать даже не рассматривает вариант событий, где она оказывается неправа. И страха больше не было. Осталась только тоскливая злоба. — Конечно! Тебе легче же спрятаться, да? Слушать, что тебе говорят, подачкам радоваться, в виде мизерных пенсий, которыми государство наше от народа откупается. Хорошо же, когда они – во всем виноваты и потому заслуживают смерти, а ты – белая и пушистая, только весь мир, почему-то – интересно почему, да? – считает иначе.       Варлен замолчал, переводя дыхание, а Мать вдруг ничего не ответила, гневно смотря на него. Варлен осознал, что это, черт возьми, был первый раз, когда он выстоял. Не сдался, не пошел на попятную, показал в открытую, что с Ней он не согласен. Радости осознание не принесло. Было все также тошно. Мать, тоже, кажется, ошарашенная таким девиантным поведением сына, быстро вернулась в строй и выдала такую банальную, уже давно отполированную чужими устами фразу: — Как ты смеешь так с матерью разговаривать?! — А как еще мне говорить с человеком, не имеющим критического мышления? — вздохнул Варлен. — Значит, критического мышления я не имею? А знаешь, чего ты не имеешь, знаешь? Любви в своей к Родине. К той стране, которая столько крови пролила, столько сил приложило, чтобы ты вырос с мирным небом над головой! А что ты в ответ для нее сделал? В начале в армию идти не захотел, потом… — Варлен мог бы сейчас закричать. Так, чтобы стены гнилого дома содрогнулись, чтобы штукатурка посыпалась. Мог бы прокричать Матери обо всех убийствах, кражах и подлостях, что его «Родина» совершила. Но есть ли смысл кричать, чтобы тебе в лицо плюнули и пропустили все от души оторванные слова мимо ушей? — Ты меня убийцей сделать хочешь? — сил у него осталось совсем мало. — Я для своего сына, которого этими руками вырастила, хочу только самого лучшего! А ты только и можешь, что кровь из меня пить, неблагодарная тварь. — Тварь значит. Я понял, спасибо. — хватит. С него правда уже хватит. Повинуясь секундному импульсу, Варлен вдруг резко встал из-за стола и почти что вылетел в коридор. Отпихнутый в сторону стул жалобно скрипнул. — Куда это ты собрался, на ночь глядя? А?! — донесся до него крик Матери, ударяя в спину, но Варлен не остановился. — От тебя подальше. Видеть больше не могу. — Ну и проваливай. Посмотрите на него, так с матерью вести себя!       Он собирался под гневную тираду Матери, дрожащими руками хватая пальто и бросая телефон в карман. Он даже не смог придумать, что ему еще брать с собой. Своих личных денег у Варлена никогда не водилось. Уже направляясь к двери, он вдруг взглядом выхватил старую, уже пожелтевшую фотографию в деревянной рамке, стоявшую на пыльной полке книжного шкафа. За стеклом отчетливо было видно Ее — Мать, улыбающуюся такой родной, такой знакомой улыбкой. Она в простом красном платье в белый горошек, с косынкой на голове, обнимала такого же счастливого маленького Варлена. Он плохо помнил тот день, но ему отчетливо в память врезалось солнце, такое чистое голубое небо, запах хвои и Ее смех. Тогда все было так хорошо.       Мать же никогда не была плохим человеком. Она любил подкармливать бездомных животных, всегда готова была помочь попавшим в беду друзьям. Почему она так легко и так просто закрывает глаз на убийства, пытки, это непрекращающееся, вечное насилие? Правда не понимает? Или просто…просто…. — Не сын ты мне больше! – громыхнуло за спиной. Варлен вздрогнул и медленно обернулся. Мать стояла, тяжело вздыхая, поза гневная, готовая к бою. Глаза злые, прищуренные, черные. Сейчас она меньше всего походила на ту радостную женщину на фотографии. Варлен взгляда не опустил и когда уже выходи из квартиры, тихо, но отчетливо сказал: — А ты мне не мать.       Спуск по лестнице, выход на холодную, припорошенную снегом улицу, он запомнил плохо. Только вдруг понял, что оказался сам не зная где. Небо чернильной кляксой растекалось над головой, его терзали огромные, бетонные дома, ломающие в клочья линию горизонта. Они нависали над ним, будто хотели все разом навалиться и раздавить, переломать кости и внутренние органы превратить в кровавое месиво. Где-то вдалеке гудели машины, но сейчас казалось, что это город, отвергающий его город утробно рычит, почуяв чужака.       Здесь, где тускло светил лишь один фонарный столб, где пахло гарью и отчего-то кровью — ему не были рады. Он прислонился к стене, к которой был плохо приклеен местами рванный плакат о предложении службы по контракту. Мороз пробирался под кожу до самого сердца. Кажется, по щекам текли слезы. Еще никогда, никогда в жизни он не был таким одиноким.       Он задрал голову и вдруг увидел, что там, на верху, выше равнодушных и жестоких исполинов-домов, выше этих спутанных в мрачных лабиринт улиц, из которого не было выхода, горела одна-единственная звезда.       А значит есть еще, такая призрачная, слабая, но все-таки надежда…?

Я последний из нас

Ты последний из нас

Кто последний из нас

Перережет запястье?

25/17 — Последний из нас.