Отвержение

Не говори мне да, Не говори мне нет, Нам на двоих с тобой Сто сорок тысяч лет. Предательский рассвет, назад дороги нет. Тише-тише мы на крыше, Небо видит, небо слышит. Не сбежать от этой боли, Мы с тобою Одной крови, Ты и я.

Тише-тише — Дом кукол.

      По ним начали стрелять примерно через полчаса после их пламенной с Виктором речи. А может раньше. Открыли огонь. По людям.       Может, все это специально было устроено, чтобы вычислить чужих из своих, и таким образом их убрать, а оставшихся в живых навсегда отучить выходить на улицы. Или власти, отвыкшие за столько месяцев от любых демонстраций, испугались. Тогда Алиса ни о чем не думала. Времени не было.       Толпа вздрогнула под пулями и бросилась в россыпную. Алиса помнила, как бежавшие люди перед ней вздрагивали и падали. Где-то кричали, где-то плакали. Алиса очень скоро перестала соображать где она находится. Дома вокруг стали вдруг одинаковыми, высокие, злые, молчаливые. Алисе выловила взглядом, как в одном окне с силой задёрнули занавеску. В них стреляли, а город — молчал.       Очень скоро она потеряла из виду их всех. Соню, Виктора, Александра. Хотя они старались держаться вместе. Двоих она потом нашла. Виктора — живым. Александра — мёртвым.       В городе уже потемнело. Выстрелы прекратились, крики тоже. Настала плотная, тугая тишина. Она била по ушам хуже топота и гномона умирающей от паники толпы. Алиса забежала в какой-то сквер, и, кажется, отключилась на пару минут или часов. Телефон в кармане треснул, наверное, от давки и не включался, часы на запястье тоже остановились. Алиса пришла в себя, сидя у бетоной стены на грязной земле. Встала, покачиваясь, пытаясь понять, где она. Кто она. Было очень холодно, слишком холодно для весны. И тихо, так вашу мать тихо! Машины не ездили, не кричали птицы, не говорили люди.       Алиса вышла из сквера, шагнула вперёд, наступив на что-то мягкое и податливое.       Присмотрелась — труп.       Пожилой мужчина. Дедушка. В аккуратно застегнутом на все пуговицы пальто. Рядом сидела тощая рыжая кошка и пялилась на мертвого человека. Алиса впервые видела труп, но не почувствовала ничего. Лишь подступающую к горлу тошноту, но это было каким-то фоном, белым шумом. Она простояла так какое-то время и пошла дальше, не оборачиваясь.       Путь вывел ее на широкую улицу, с крыши на крышу домов протянулась гирлянда с яркими лампочками, они горели слишком легко, и, будто насмехаясь, освещали развернувшуюся под ними бойню.       Алиса отмечала пятна крови на мощённой дороге, восковые лица, бледные руки, сжимающие друг друга, будто пытающиеся найти спасение.       На душе было пусто. Отвратительно пусто. Ее мать наверняка не находит себе места от страха за родную дочь. Надо было узнавать адрес, идти домой. Спасаться. Но Алиса стояла и смотрела, смотрела внимательно, чтобы каждая деталь врезалась в подкорку мозга, выгравировалась на веках, чтобы каждый раз, закрывая глаза, она видела эту улицу. Пустоту надо было заполнить.       Виктора она обнаружила неподалёку. Он был бледнее, чем когда они встретились. Многочисленные цепи на его шее поредели, местами порвались и дышали на ладан. На лице — от брови по переносице и до щеки — тянулся шрам. Кровь успела запечься.       Алиса подошла к нему и опустила руку на его плечо, скорее оперевшись, чем успокаивающе дотронувшись. — Сумасшедшие… — совсем тихо прошептал Виктор, практически не двигая губами. Кажется, он искусал их в кровь. Он повернул голову, смотря на Алису куда более осознаннее. Его глаза были непроглядно чёрными. — Они сумасшедшие. Это уже не аресты. Как они объяснят это народу. Как… — Виктор потеряно заозирался, и у Алисы вдруг так защемило сердце, что откровенно захотелось зарыдать. Но она стерпела. — Придумают, — слова сухо выбирались из рта, оставляя почти физические царапины на глотке. — А наши примут. Проглотят. — Нет, это уже предел. Рубикон перейдён, Алиса, такое уже не стерпеть, такое…       И замолчал. Потому, что тогда они увидели Александра.       Он лежал, широко распахнув серебрянные глаза. Его черты не были испорчены ужасом, лицо было неестественно безмятежным, но испоганено смертью. Под ним натекла лужа крови, пуля, скорее всего, попала куда-то в спину или в бок, конец синего шарфа был полностью испачкан красным, кислый запах металла забрался в ноздри, добираясь до мозга, от чего трескался череп.       Алиса не поверила, что это он. Не сразу. Она рассматривала его долго, выискивая любую деталь, которая могла бы обозначить различие. Путь это будет чужой друг, сын, брат, племянник, плевать! Не их Александр. Он умереть не может.       Участившееся дыхание Виктора с боку, его дрожащие вовсе не от мороза пальцы говорили — может. Уже смог.       Над Александром склонилась какая-то женщина. Она тихо и жалобно всхлипывала, перебирая его волосы. У Алисы в голове щёлкнуло — Мать. — Ох, ну зачем ты полез только, глупый, зачем, против своего же царя пошёл…Варлен…— плакалась женщина. — Не углядела я, и по какой дороге ты пошёл…       Уже потом Алиса узнала, что это все обставили по телевизору, как попытку довольно крупной террористической атаки. Будто у царя не было выбора кроме как стрелять. Но это все потом. Сейчас Виктор дёрнулся так, будто его прошили электрическим ударом.       Одним шагом он — весь в чёрном, будто огромный ворон, с пляшущими огнями кипящей ненависти в глазах, воин апокалипсиса, не иначе — оказался рядом с Александром. — Прочь пошла! — Виктор рявкнул, с надрывающейся болью в голосе. Как сорвавшейся с цепи пёс. — Не трогай его, ты ему не мать и прикасаться к нему права не имеешь! И не Варлен его зовут, он — Александр, и он делал все правильно, и умер за правду, а ты своими словами… — Он сорвался потому, что сам только что четко и без запинки выговорил: умер. И это страшное слово нависало над ними куда страшнее, чем беззвездное небо.       Алиса подошла к Виктору, мягко хватая его под локоть. — Пошли, — испуганную мать Александра она проигнорировала. — Пошли?! — Виктор обернулся к ней с новым залпом в глазах. — Ты можешь просто так его оставить, на растерзание этим ублюдкам?! — Виктор, пожалуйста, — ее тон звучал устало, но все равно остро. Все равно звенела сталь. — Мы не сможем похоронить Александра нормально. По-человечески. Никого здесь. А раз уж появились родственники погибших, то и гвардейцы скоро объявятся, добивать и арестовывать выживших. Ты хочешь мести, поверь я тоже, но так — ее не добиться.       Виктор остыл под ее взглядом и медленно кивнул.       Алиса пошла дальше, а он, чёрной тенью, за ней. — Мы сожжём его резиденцию, — сказала Алиса так, как будто говорила «мы идём сегодня в библиотеку». — И всех его слуг. Там. Живьём. Даже если самим придётся сгореть. Понимаешь? — она посмотрела на Виктора. Их лица сейчас были каменными. Но в глаза Виктора стояли злые слёзы. — Понимаю.       И вот тогда они увидели Соню.       Тоже мертвую. Удар за ударом. Пуля за пулей. Та прислонялась к стене дома, позади неё лежал другой человек, быть может, она, истекая кровью, пыталась ему помочь. Скорее всего. Алиса встала (рухнула) перед нею на колени, заглядывая последний раз в бездонный океан глаз, разбиваясь об образовавшийся там лёд.       Они оба молчали.       Кричать больше не было сил, хотя Алисе очень хотелось выть, выть во весь голос, как воет волчица, оплакивая убитых детей, или рычать, как пойманная в капкан рысь, решившая стоять до последнего.       Ни звука из уст. Ни слёзы.       Зато больше не было пусто внутри. Было жарко, больно, зло. Но не страшно. Страха больше не было, как и смерти, потому что на смерть Алиса сейчас смотрела. А видела Соню. Соню, которая и мухи в жизни не обидела, которая подкармливала бездомных животных, которая не испугалась ни отца, ни его лживого Бога. Разве такое она заслужила? Александр? Ему было семнадцать, Соне шестнадцать, жизнь только начиналась и сразу оборвалась.       Алиса сняла с Сони крест, надевая на шею. Шепнула: — Прости, не получится.       Встала, опираясь на руку Виктора.       Оба знали, что дороги назад уже не будет. А дорога вперёд облита кровью.       Смотреть друга на друга было тяжело, потому что общая боль сквозила по взглядах, зато один на двоих стержень накалился до предела. Те, кто из них умели прощать — лежали мёртвыми. А Алиса и Виктор знали только одно.       Митинга не вышло. Значит, будет революция.