ИНБТН

Достоевский вышел на боковую пристройку, плотно закрыв за собой дверь. Дыхание стало глубже за счёт влажного воздуха после дождя. Он мельком взглянул на свой серо-фиолетовый кроссовок, на котором уже почти развязался шнурок, и сел на край деревянного пола открытой пристройки. Ноги его чуть доставали до земли носком, но он согнул их ближе к себе. Достоевский оглянулся. Вокруг был лес: темно-зелёный от дождя, до сих пор мелко моросившего и неприятно бьющего по лицу, но Достоевский не принимал это во внимание и оптимистично верил, что дождь кончился. Кроме леса внизу стояла тренажерная площадка, ворота и расчерченное футбольное поле. Наверное, ему следовало вернуться на пару, но стало так хорошо дышать, что невозможно было опять возвратиться и открыть ту дверь. Он делал несколько дел одновременно: разбирал сумку, держал в одной руке сигарету. В конце-концов, посмотрев на время на телефоне с разбитым экраном, он решил сперва дорисовать экономический чертёж, а после вернуться к страсти к курению. Всё это Достоевский делал, сидя под крышей пристройки, чуть подаваясь назад, как только ветер сменял направление, и капли дождя доставали до него. — И долго я здесь сижу? — спросил он приглушенным голосом. У Достоевского пробежали мурашки по рукам, и он поправил руки, чтобы те прилегали точно к ткани чёрной толстовки, и его плащ-мантия сидела также плотно. Возможно, ему стоит надеть бинты, как Осаму? Но с другой стороны это бы однозначно значило то, что он признал поражение — показать, что он точно также абсолютно слаб. — Около получаса, — сказал Осаму на своём странно-японском английском. Он часто считал слоги в предложении на японском и говорил их на английском ровно с таким же ударением, как на своём родном. В речи у него не было акцента, но Осаму как бы специально хотел, чтобы он у него был. Достоевский утверждал, что такая фишка бессмысленного патриотизма не прокатит с другими языками, как немецкий или китайский, которые они изучают в университете. Тем более с русским. Русских или украинцев по существу в университете имени Луя было в единственном экземпляре в лице, угадайте кого. В первые недели ему казалось, он слышал русскую речь в коридорах, но это были два китайца и итальянец, которые обсуждали новости ядерной войне с бомбой «Победа» и ярким заголовком в статьях, начинающийся с «Привета». Был ещё один: Готорн, но и тот выдавал себя за русского только потому, что у него была из Москвы троюродная тётушка. Досту было одиноко, он мог писать родным, но совершенно не хотел перечитывать его старую библиотеку из исключительно отечественных произведений. Достоевский не часто рассказывал про родину, просто потому что это было никому неинтересно. Но однажды, пока Достоевский разговаривал с матерью по телефону в тёмном зелёном коридоре после занятий, все же нашёлся заинтересованный слушатель его чистой, льющийся из него гневной речи о том, что он не в тюрьме, его хорошо кормят и да, он часто приезжает к Гончарову. Это был Дазай Осаму. Это было бы соперничеством или дружбой, но у них не было посредника, некоторого третьего столба посередине, уравновешивающего их холодные разум и лица хоть каплей живой, неупорядоченной энергией. Дазаю было двадцать один год, в то время как Достоевскому исполнится через неделю всего девятнадцать. Они ходили на разные курсы, но встречались на дополнительных. Дазай хотел стать преподавателем после того, как закончит обучение. — Не думаешь вставать? — серьёзно спросил Дазай, и вдруг повсюду прозвенела сигнализация. Сигналы больно били по ушам и были рассчитаны на то, чтобы вызвать панику. Из здания доносился какой-то шум, и на лестнице Достоевский заметил выбегающую парочку девушек, незнакомую ему девушку со своей подругой Юан. Он даже снял шапку, медленно сунул её в рюкзак, завязал длинные волосы в хвостик и, повернувшись к Осаму, произнес: — Не думаю, что туда стоит возвращаться.

***

— Да это же просто начало анекдота! Господи, хоть кто бы показал где церковь. В холле раздались чьи-то шаги, резко разрезавшие воздух и спокойную тишину, воцарившуюся повсюду. Достоевский развалился на диванчике с закрытыми глазами. Но это потревожило его дрему как молния и гром: «Да это же просто начало анекдота» было озвучено на чистом русском, который, очевидно, говорящему был родным. — Почему ты опять надел шапку? — спросила Юан, взглянув на него. Тот пододвинулся поближе к Готорну, чтобы его не посчитали совершенным изгоем и подавил свой порыв положить голову ему на плечо, закрыл глаза шапкой, сделав вид, что не слышал вопроса. В холл в припрыжку ворвался звонкий человек, который не мог не привлечь внимание Достоевского. Он тут же почувствовал с ним непонятное объединение, словно его даже обрадовала новая личность в университете. Он не понимал почему, но старался уловить, поймать это чувство и оглядеть предполагаемого россиянина. Он был одет в белое пальто, бежевые сапоги до колена, а лицо было украшено аляпистой повязкой на один глаз. Лук завершался таким же белым цилиндром, за которым сперва не было заметно длинных русых волос, убранных в одну единственную длинную косичку вдоль позвоночника, кончики волос были где-то в районе его поясницы. — Николай Гоголь. Да, дзеси, принес все документы, — проговорил парень на быстром японском, который шел его голосу гораздо меньше, чем русский. Он положил локоть на стол, будто был в баре, а не на стойке администрации. — А скажите, часто у вас в университетах пожары случаются? Мне уже стоит покупать карманный огнетушитель? Заместительница ректора была в полном смятении и психологическом ужасе, но странного парня по виду это совершенно не волновало. Николай пододвигался все ближе к ней, задавая нескромные вопросы. Наблюдая за этой сценой, Достоевский отошел в угол холла около двери к открытому окну и, взглянув на солнце, выглянувшее из-за тучи, присел на подоконник и закурил персиковый винстон, который Дазай заказал им с интернет-магазина два месяца назад. — Как же заебло это все, — пробурчал по-русски Гоголь и пошел к двери. — А вы еще хотите пожар устроить, да? Еще немного как тараканы пострадаем, но не сгорим. Достоевский понял, что тот не забыл перейти на японский или английский, а сразу узнал его по шапке или грустному русскому взгляду. Гоголь с улыбкой, которая судя по морщинкам на щеках бывала на его лице нередко, замер, видя, как Достоевский хочет ему ответить. Наркоман? Достоевский попытался рассмотреть его не скрытый маской левый голубой глаз, вокруг которого кожа была рассечена шрамом, зрачок, но тут же наткнулся на изменившееся смеющееся лицо Гоголя, заметившего даже движение его взгляда. — Жить, страдая — это путь, который избирает настоящий человек, единый с теми, кто… — он указал наверх. Достоевский знал, что ему нужно сказать это ему, он выбрал его для разговора. И тут же столкнулся с полнейшим обесцениванием. — А вы у нас христианин в двадцать первом веке? Ха-ха. Такой вроде современный, в Японию приехали. И только Достоевский открыл рот, чтобы ответить, Николай мгновенно поднял руку, чтобы всем видом показать, что ответ не нужен. — Я толерантен, — захихикал Гоголь, чуть подпрыгивая так, что его коса колыхалась вместе с его телом, — Просто это похоже больше на буддийские размышления, чем на божеские. Достоевский пристально посмотрел на него. И совсем на секунду Достоевскому показалось, что парень смутился под его взглядом, его глаз немного дернулся, а губы перестали изображать нечто поддельное, как вся остальная часть его образа. Казалось, он привык, что к нему относятся несерьезно, как к шутнику, но Достоевский ничего такого не делал. — Сигма! — раскинул руки он навстречу распахнутой двери. В холл вошел парень еще младше их (Достоевский предположил, что новый знакомый был его ровесником), с длинными платиновыми волосами. Достоевский не успел даже моргнуть, а Николай уже висел на тощей шее своего худого друга и обнимал его, как в последний раз. — Гоголь, где ты ходишь! — воскликнул некто, названный Сигмой. — Ты понимаешь, что мы рассчитывали, что ты приедешь гребаных четыре часа назад, а не сейчас! — А я не хочу, не хочу по расчету, а я по любви, по любви хочу, свободу, свободу, мне дайте свободу, я птицею ввысь улечу. Сигма яростно зыркнул на него, как русский, явно понимая песню из советского мультика, скрылся за дверью. Гоголь еще раз искоса взглянул на оранжевый блик горевшей между тонких пальцев Достоевского сигареты, а тот, не стесняясь, смотрел на Николая, чтобы зачем-то запечатлеть этот момент в памяти. Через секунду все закончилось, и он ушел вслед за Сигмой. Достоевский продолжал сидеть на подоконнике, пока все люди выходили из холла, возвращаясь в общежитие. Загорелись лишь аудитории, поэтому кроме нарушения учебного процесса, студентам ничего не грозило. Достоевский подумал о том, что надо бы съездить в Токио, закупиться продуктами и снять наличку с карты, а еще заглянуть к Гончарову. — Почему они все в шапках? Твоя секта? — рядом неожиданно появился Дазай, прервав его размышления. — Мне постоянно холодно, — ответил Достоевский честно. — И эти, кажется, приехали с холодных краев. Ты что-нибудь знаешь об этом? — Две недели назад Мори по телефону говорил кому-то, что в группу биологов переводятся три новых студента. Возможно, это они. Попали в самый неудачный день. Но сейчас это не важно. Посмотри в окно. Достоевский послушался совета Дазая. Около входа в кампус территорию огородили желто-черной лентой и кроме пожарной, полицейских машин, была припаркована еще одна — черная, блестящая, японского производства. Из машины вышла группа людей, одетых примерно одинаково, девушка в чёрных очках и белой рубашке, совсем молодой парень в точно такой же и ещё один, в коричневом костюме и шляпке, действительно похожей на головной убор детектива. А ещё два человека в специальной жёлтой униформе везли на коляске что-то чёрное, похожее на чей-то труп.