ИНБТН

Достоевский, привыкший к такому с детства и знавший, что такое человеческая смерть, не изменил лица. Ни одна мышца и кость его тела не дрогнули. Достоевский помнил, что-то такое говорил психиатр, который обследовал его перед таможней — человек с миллионами психологических травм всегда готов к стрессу и в эти моменты, например, хладнокровно рубит с плеча топором. — Кажется, в пожаре кто-то пострадал. Достоевский понимал, почему Дазай выбрал именно такую формулировку. Вокруг них были уши простых людей, которым еще было рано паниковать. Был также Огай Мори, ректор их университета, который пока еще ничего, вероятно, об этом не знал или не разобрался целиком и полностью, иначе не было бы трупа на переднем дворе около здания. Достоевский вдруг вспомнил Гоголя и внутри себя неслышно застонал от усталости. Действительно, приезжаешь покорять разные страны, работать, жить, учиться, а на тебе, жизнь подкидывает не только парочку испытаний, так еще и убийство в учебном заведении. Ну просто отлично. И что теперь рассказывать матери? Зная, о чем он думает, Достоевский все же заставил себя повернуться, несмотря на то, что все тело окоченело. Серые облака на небе медленно начали сгущаться, мрачнее становился его взгляд. Шепотом он задал попросту не нужный вопрос, видя в лице Дазая собственное отражение. — Кто, Дазай?       

***

В клубе было душно, он чуть оттянул воротник черной водолазки. В нос ударило сигаретным дымом, и голова закружилась, но он все также твердо стоял на ногах. Достоевский не был фанатом японских дискотек, но просто всегда усталый теперь Дазай поспорил с Куникидой, а потом он узнал, что там играют в покер. Он не шел только за этим, честно. Где-то нужно искать своим мозгом, зараженным параноическими червями улики и подвыпившего Рампо или Йосано, чтобы побольше расспросить их о деле уловками или вовсе прямо, идти напролом. Он шел по паркету, в глазах мигали эпилептические огни — красные, белые, желтые, синие, фиолетовые. Бит японского витчхауза все отбарабанивал быстрее и быстрее, люди сами, как сонные загипнотизированные мухи в замедленной съемке, не преграждали ему дорогу, а расступались перед ним. Достоевский почувствовал себя тем, кому всегда поклонялся, и что вместо шапки у него терновый венец, а ноги не колет ткань джинс, а течёт кровь грехов людей вокруг. Наконец он дошел до конца помещения этого клуба. Он вспомнил то, что так и не увидел аналогов русских бедных девушек, японских школьниц, которыми так старался интриговать Дазай. Сейчас же он взглядом скользил по электрически заряженному, несколько суетливому диджею, одетому во все светоотражающее, и думал спросить уже от него, где тут играют, но… — Пойдем, — тихо сказал Дазай. — Ты все-таки пришел… Я предполагал, ты не… — и впервые Достоевский не смог произнести нужных слов из-за вихря мыслей в его голове. Он не успел даже заключить их в единый поток, они, как провода замкнулись не в нужных местах. — Слишком быстро оправился? Достоевский уставился на Дазая с широко раскрытыми глазами. Он был все также одет в свой повседневный учебный костюм, под его глазами были заметны тёмные тени. На нем быстро пробежал свет от небольшого верхнего прожектора. — Федя, он был моим учителем, а не моим отцом. Достоевскому что-то подсказывало, что и на потерю отца он бы отреагировал тем же образом, но вспомнил то, что Дазай рассказывал Ацуши перед тем, как покинуть их общажную комнату одним серым, холодным вечером. — Я могу сказать тебе только общеизвестные вещи… Когда у кого-то умирает отец, он обязательно плачет. Отогнав от себя внутреннее сочувствие, Достоевский кивнул и в темноте пошёл за Дазаем в комнату. Внутри неё Достоевский увидел три длинных мягких дивана, стол для игр, обычный столик с бутылками из под напитков и прозрачными стаканами. На одном из них сидела девушка в тёмном фартуке, униформе и убранными чёрными волосами. Она переписывалась с кем-то в телефоне, затем подняла голову, заметив пришедших гостей. — Куникида обещал прийти с Ацуши в час ровно, осталось где-то три минуты, — Дазай посмотрел на наручные часы. В комнате стало неожиданно тихо. — Может, и вовсе не придут? — Федя, я поставил на тебя целый торт и всю мою стипендию. Конечно, Куникида захочет посмотреть на мой так называемый провал. — Я выиграю. — Уж пожалуйста. — Даже не… — Я и не сомневаюсь. Достоевский зашел в уборную с зеркалами, украшенными золотыми рамами и взглянул на свое отражение, оперевшись руками о столешницу раковины. Распущенные волосы обрамляли его лицо, сочетаясь с черной водолазкой с длинным воротником, кожа его побледнела до белой прозрачности. Зачем вообще он играет в покер? Для удовольствия? А что следует за ним? Полное ли удовлетворение? Где-то снаружи раздался громкий смех, чьи-то разговоры, и Достоевский больше не смог пошевелиться. В голове крутилась единственная мысль о том, что будет, если он навсегда останется тут, будет смотреть на стены, изучать поверхность потолка? Он сел на пол, скатившись спиной по двери. — Мы бронировали стол на два часа ночи? — А сейчас сколько? — еле расслышал Достоевский. — Час? Последовало долгое молчание. — А что мы пришли тогда? — Будем столько ждать? — Присоединяйтесь к нам! — нарочно громко, радостно провозгласил Дазай. — Мы как раз искали компанию юных покеристов. — Разве мы кого-то ждали? Это Достоевский даже прохрипел глубоко и низко (сам он этого не слышал) от непривычки говорить так громко. Оглядев людей, которые явились вместо обещанного Дазаем Куникиды, Достоевский почувствовал, что если не сердце его сделало кульбит, то желудок резануло волнением, причину которого он мог понять, но не хотел признавать. Будто желая посмотреть на его голубой глаз, Достоевский взглянул и не видел уже ничего кроме этого.       

***

— Хэй, одноглазый, — слышно было из-за задних парт. — Отличный трюк. — Сейчас ещё будет фокус, — с восторгом в голосе сказал Гоголь под аплодисменты его небольшой публики из пяти-шести человек, — тех самых отщепенцев, которые не хотели слушать лекцию по философии. Гоголь взял спичку из спичечного коробка, любезно предоставленного его новым другом Микки с подведенными стрелками на глазах (они часто целовались прямо за партой, и никто не реагировал: дело в том, что Достоевский не был в курсе новых европейских веяний в азиатской части мира. Вокруг него больше распространялась свобода, которую он не замечал до этого. В две тысячи двенадцатом году Достоевскому быть гомофобом еще не воспрещалось, но никак не в двух тысячи двадцать втором.) Он дал спичке огонь. Гоголь поднёс её прямо к зрячему глазу для устрашения, после этого положил её прямо в ладонь с горящим огнём и сжал кулак. Через секунду он, смеясь, раскрыл ладонь, и там лежала новая спичка, не зажженая, целая, и показал руку без всяческих ожогов. — Скажите, а религия — тоже часть иррационализма? — спросила девушка с передней парты, прервав монолог преподавателя. — Иррационализм — это познание мира, основанное на том, что его создала чья-то воля или стихия, а не научные методы познания. Поэтому, да, религия относится к иррационализму, как, например, буддизм или христианство, основанные на Божьей воле. Она иррациональна, но в то же время не свободна. — Смотри, про него говорят, — вновь захихикал Гоголь, ни на кого не указывая, но Достоевский повернул голову. Возмущение опалило его лицо изнутри жарким огнём. — Христианство свободно от науки или других типов мировоззрения, также как человеческая душа свободна. Она существует извне. — Это же полная чушь, — Гоголь смотрел, кажется, не на его лицо, а на его чёрные волосы, завязанные в хвост, но одна прядь была отделена сбоку. Достоевский заправил её за ухо. — Твоя религия никогда не предполагала свободу, это полнейшее рабство. — Свободен тот человек, который отказался от своеволия, а обладает разумом и выбирает лишь то, что правильно. Христианство никогда не отнимало у человека свободу, он сам отнимает её у себя, когда совершает зло, а получает свободу счастья только правильными помыслами... либо страданием. — Ты хочешь сказать, что ты не сможешь тра… встречаться с ним, пока не заполнишь эту тетрадь по философии и умрёшь? Микки поднял брови и кокетливо посмотрел на него, но заметив безэмоциональное каменное лицо Достоевского, скривил свое. Висев на шее у Гоголя, он что-то презрительно прошептал ему на ухо. — Я не хочу встречаться с ним. — А со мной? Вот же свинья. На месте Микки, Достоевский бы залепил ему хорошую пощёчину. И Гоголь подмигнул ему, на секунду став совсем слепым. Достоевский подумал, что, может, Гоголь и не слепой, а только эгоцентрик, жаждущий внимания, поэтому и носит повязку. В конце-концов существуют операции, и медицинский прогресс дошёл до высокого уровня. Достоевский подумал, что ему не нужно об этом думать, но что-то думалось, думалось, думалось, думалось. В аудиторию предварительно постучав, зашёл их ректор в сопровождении трех женщин, одну из который Достоевский знал по парам экономики — она всегда замечала его по белой рубашке или свиншоте с синими рукавами, в которой Достоевский был и сейчас. — Лекция должна была закончиться? — с холодком в голосе не то сказал, не то спросил Огай Мори, пытаясь быть вежливым и осторожным, видимо, по просьбе этих женщин. — Хорошо, — вздохнул он еле заметно, но Достоевский был предельно внимательным. В огромной аудитории все люди смолкли, только был слышен шелест страниц и звук присылаемых сообщений на телефоны. — Студенты, мы с просим не обращать никакого вашего внимания на машины наших государственных служащих и не отвлекаться от учебных занятий. С нашей стороны обещаем обеспечить вам полную физическую безопасность. Он даже понимал, почему Мори пришёл именно после философии: большинство групп любых направлений сидели именно в этой аудитории, и слышало его тоже большинство. Достоевский схватился пальцами за ручку стула, он хотел машинально зацепиться за запястье Дазая, понимая, что сейчас что-то произойдёт. Он хотел коснуться кожи Дазая и вновь стать обычным, таким же, как всегда: спокойным, ровным, как море в яркую солнечную погоду, а не человек. Но Дазая рядом с ним не было. — Ваш преподаватель по японскому языку Ода Сакуноске погиб при пожаре в одной из наших аудиторий… и задохнулся угарным газом. Спустя секунду мёртвой тишины, зал взорвался ужасом страха.       

***

Компания, состоящая из четырёх или пяти парней, была совсем-совсем пьяна. Щеки, а скорее скулы Сигмы, совсем юного, горели красным, и он, качаясь, стоял, держась за плечо Гоголя. — Ну так, я не против, — сказал с весёлым задором Гоголь, повернувшись к своим друзьям. Он единственный из компании, кажется, сохранял здравый рассудок и членораздельную речь. Крупье кивнула, в то время, как Дазай и Гоголь разговаривали о том, во что Достоевский даже не желал вслушиваться. Но ни тяги к бунтарству, ни желания изменить положение дел Достоевский не почувствовал, с закрытыми глазами сидя на диване. Ему было все равно с кем играть, несмотря на его главный принцип, ведь чем больше игроков, тем больше денег он выиграет. Сигма без сознания упал на пол, и два парня потащили его на свободный диван. — Пускай поспит мальчик, — заботливо, но с какой-то цинистической инотонацией сказал Гоголь. Он напомнил Достоевскому Дазая, с которым он так быстро сдружился и сидел с ним рядом, по левую руку — неужели эти люди так привыкли быть несерьёзными на публике, им нравится, что их так воспринимают? Неужели глубже этого ничего нет?.. В какой-то момент все окончательно сели за стол. Достоевский подумал, что уже пятнадцать минут читает новости вместо того, чтобы играть, и вспомнил о цене времени своей жизни, которую он так бездарно упускает. — Что вам налить? — Чай, пожалуйста, без сахара, — проговорил Достоевский, пока все заказывали алкоголь. Игра началась, и крупье раздала карты. Ему попался туз и валет, но он решил сделать сброс. Дазай повторил его действие, а Гоголь схватил бутылку Джека Дэниелса и отпил из горла, и его губы стали алыми от жидкости. Ему, казалось, становилось все веселее. Особенно ему понравился опоздавший Куникида, который так яростно не одобрял игру и не участвовал, но с жадным интересом наблюдал за картами, которые менялись из руки в руки, и аккуратно записывал каждое действие игрока после его хода в блокнот. — Не против, что я закурю тут? — спросил зеленоглазый рослый парень по имени Дэйчи. Никто не возражал. Тогда в нос Достоевского ударил какой-то знакомый сладкий запах странных цветов, которым Достоевский даже не смог вспомнить названия, но точно помнил, что он видел их где-то в детстве. Отец часто приносил в дом разные цветы и дарил матери их на работе. Достоевскому казалось, что между ними до сих пор был период, когда люди только начинают встречаться, а не тот, когда у них есть общий ребёнок. Достоевский даже подсознательно понимал проблему. Его родителям нужно было поменяться ролями, отцу быть тем, кто получает цветы, а матери — той, кто их дарит. Ведь несмотря на их профессии (мама была актрисой, а отец фармацевтом), характеры их были противоположны. Между ними были странные отношения. Отец часто бил по столу с красным от ярости лицом, цвет лица у мамы не изменялся почти никогда, она даже наступить шпилькой, надавить и сломать шею могла без лишних эмоций. Иногда было хорошо: они ехали в машине из Москвы в Воронеж, из Воронежа в Ростов на мамины пьесы, и мама выбирала их вместо вагона плацкарта и театрального коллектива, а папа позволял петь себе из открытого окна. Они были собой. Мысли о детстве разогнал тот, кто сейчас сидел напротив него и повысил свою ставку до двух тысяч. Очевидно, что Гоголь блефовал, и ничего из выигрышных комбинаций, и, как ни странно, джокера у него не было. Достоевский даже развеселился — он никогда не играл с человеком, который вообще не умел играть и не анализировал свои действия. Если бы не было Достоевского и Дазая, то, возможно, он бы выиграл, потому что не одного его покорила, обескуражила детская непосредственность и столь прекрасная наивность Гоголя, играющего на деньги в покер — гребанную игру дьявола. Он откинулся на диван, поднял голову и с глухим смехом (Боже, он так давно не смеялся) потрепал густую копну своих чёрных волос. И это не укрылось от хищных внимательных глаз Куникиды. Однако, все остальные блефу Николая поверили, а Дазай, кажется, просто был настроен не на победу, а на разговоры с Гоголем, который их успевал и поддерживать, и играть. Дазай впервые не применил свои потрясающие, как Достоевский думал, умственные способности. Все сбросили карты, и двое человек вышло из игры, включая Дазая. — Почему Ацуши не пришел? — спросил Достоевский, стараясь унять волнение в голосе из-за того, что игроков, включая него, осталось на пять меньше — три. — Фёдор, ему шестнадцать лет… ты думаешь, я настолько жесток, чтобы разрешить ему пойти в такое время в покерный ночной клуб? Достоевский подумал о спящем рядом Сигме. После пары ходов у Достоевского уже было собрано три пары карт, ни одна из которых не была выигрышной, но соперники уже были немного сбиты с толку. Это была не магия — Достоевский просто играл, как его научил один старик пару месяцев назад ещё в Санкт-Петербурге зимой. Хладнокровие и мысль о том, что ты играешь не с картами, фишками, игрой или и ее фазами, а с людьми, придавала уверенности в своих действиях. Этот метод был глуп и ужасно прост, однако, гарантировал Достоевскому победу. — Флэш рояль, — заключил он, смеясь, глядя на Гоголя и червовых туза, короля, даму, валета и десятку, которые он собрал. Он тоже умеет показывать фокусы. — В следующий раз будем играть в русскую рулетку, — с разочарованием протянул Гоголь: губы были его поджаты, а веки с ресницами дрожали. Он был словно печальным клоуном Пьеро в своей повязке и с единственной в руке бубновой дамой: вот-вот заплачет. — И я посажу вас с Дазаем одних. Достоевский взял, не считая, сколько захватила рука фишек и денег, собранных до этого в аккуратные стопки. Он, как зависимый после вдыхания наркотика, задышал спокойно и правильно животом. С удовлетворением, не думав ни о чем, он ушёл под руку с Дазаем и выигрышем. Довольный Дазай посчитал (Куникида с уважением отдал ему дополнительные личные деньги от спора) — ровно шесть тысяч йен, и если по-русски, то он бы заработал три пятьсот, буквально сделав деньги из ни-че-го.       

***

— Это просто не может быть так просто! — проорал Достоевский в телефон, встав посреди коридора. Его часто толкали стайки напуганных учеников, и он не отстранялся. — Ты понимаешь, что если бы это была простая смерть, они никогда не вызвали бы копов и не распространили информацию? — Федя, что ты от меня хочешь? — Достоевский представил, как Дазай, сняв свои очки без увеличительных стёкол, протирает переносицу и катается на стуле, но на самом деле он шёл по переулку к полицейскому участку быстрым шагом. — Я только что узнал об этой блядской смерти, ты хочешь, чтобы я подтвердил все твои подозрения и сумасшедшие фантазии? Или ты просто хочешь, чтобы я успокоил тебя и сказал, что все будет хорошо? — Да, — выдохнул Достоевский, и ему стало стыдно, они никогда в жизни не говорили о том, чтобы довести их дружбу до этого этапа. — Федя, готовься к тому, что так может и не быть. Я знаю, что это осознание поможет тебе. Дазай сбросил трубку, а Достоевский почувствовал, как в его крови закипает злоба. Что он может знать про его характер? Почему он знает его, все понимает, и он настолько спокоен? Второй голос в его голове, Достоевский-Будда говорил о том, что все равно кроме Дазая никто не поможет ему, и он все равно ничего не сможет с этим сделать, кроме как заткнуть эту пробоину паники и страха в его голове пробкой и не довести себя до душевной болезни. Несмотря на это, Достоевскому-Авантюристу пришла в голову замечательная идея для дальнейших действий — он решил искать (что?) прямо на месте происшествия, то есть на третьем этаже четвёртого корпуса. Поднявшись по ступенькам, Достоевский ходил по пустым белым коридорам. По дороге количество людей все уменьшалось и сократилось до абсолютного нуля. Наконец он нашёл номер нужного кабинета, того самого, который и пострадал от пожара — триста двадцать два. Он посмотрел в окно — снаружи было жарко и солнечно, деревья от жары стали светло-зелеными до желтизны. Дазай набирал ему, как Достоевский после узнал, но телефон был на беззвучке, кто-то бы на месте Достоевского подтвердил то, что это был рок судьбы или что-то в этом роде, но он знал — случайность по его вине. Нажав на ручку белой двери, Достоевский нырнул в проем. Кабинет был в полном хаосе. Куча книг валялась на полу открытыми, шкаф был сломан, его материал обуглен. В остальном все было нормально, если не считать огромного следа от крови на полу. Едва Достоевский успел подумать о том, с чего же все-таки лучше начать, и есть ли наверху скрытая видеокамера (однозначно нет, ведь если бы это было так, то не было бы расследования), моргнул и был уже прижат к стене чей-то рукой. Предплечье этой руки давило на его шею, а вторая угрожала пистолетом. Достоевский, как рыба, беспомощно открывал рот. — Аку, прекрати. Парень просто ошибся дверью. Некто, названный Аку неподвижно стоял, изучая Достоевского. У Аку была тяжелая рука и серые глаза, он прищурил их, и медленно опускал свой пистолет обратно в карман чёрного пальто. — Эта ошибка стоит ему огромных проблем, — Аку обратился ко второму молодому человеку в перчатках и шляпке; Достоевский припомнил его, он видел его три дня назад в окне. Сыщик ходил по кабинету и фотографировал все предметы, попавшиееся под его руку, и что-то печатал на телефоне. — Никаких проблем, — лениво протянул сыщик. — Сейчас нам быстренько все расскажет, и мы его отпустим. Вдруг из коридора раздалась быстрая японская речь из колонки, эхом прокатываясь по пустым коридорам. — Уважаемые студенты. Настоятельно просим и рекомендуем вам в ближайшее время не увезжать за пределы области и города, а также мы вынуждены просить тех, кто так или иначе знаком с Чуей Накахарой, студентом третьего курса направления «Компьютерный дизайн» спуститься на первый этаж в аудиторию номер тринадцать. Каждый час здание патрулируют, и мы не допустим усомниться в вашей безопасности. Просим вас не паниковать, однако, отнесемся с пониманием к тем студентам, которые будут оформлять академический отпуск по уважительным причинам. — Акико что-то нашла, — с изумленным видом прошептал Ранпо Эдогава. Скорее, кого-то потеряла.