Сто пятьдесят четыре «завтра».

      Леонид Саввич закрывает за собой дверь в медчасть и тихонько выдыхает, прикрыв глаза: «Годен».       - Леонид Саввич, - вдруг слышит он голос своего стажёра. – Леонид Саввич, что?       Зинченко озадаченно смотрит на бледнеющее на глазах лицо Лёши, которого у медчасти быть не должно, и отвечает:       - Годен.       - Уфф, - выдыхает Гущин, прислоняется к стене и съезжает по ней, запрокинув голову. – Как же Вы меня напугали.       - Ты чего, стажёр? – подобной реакции Зинченко не ожидал совершенно. – Ты откуда тут взялся вообще? У вас же рейс.       - Я с Серёгой поменялся, - отвечает Лёша с пола, выцарапывая телефон из кармана. – Я за него в субботу отлетал, у его жены день рожденья был, а он за меня сегодня вышел. Наши сказали, что один раз без меня слетают.       - Вставай давай, - Зинченко подаёт Лёше руку, и тот хватается за нее, продолжая набирать сообщение другой рукой.       - Ребятам напишу, - поясняет Лёшка. – Мы…       Он неловко улыбается и пожимает плечами:       - Беспокоились мы.       - Чего там беспокоиться? – ворчливо замечает старший пилот. – Медкомиссия как медкомиссия. И пишешь ты им тоже зря, они же в воздухе, телефоны выключены.       - Приземлятся и включат, - отзывается Лёша. – И обрадуются.       Зинченко смущенно потирает подбородок – он не ожидал ни делегата от своего экипажа, ни его слов.       - Когда борт садится? – вдруг спрашивает он.       - Минут пятнадцать ещё, - отвечает Гущин. – А что?       - Пошли, Лёш, - говорит командир и внезапно улыбается скупой улыбкой, к которой Лёшка до сих пор не привык. – Пошли встречать наш экипаж.       Гущин сияет в ответ и привычно пристраивается справа от своего командира, а Зинченко, всё ещё улыбаясь, чувствует, как этот эпизод в коридоре медчасти перекрывает другой разговор. Тот, что навсегда изменил его жизнь. Flashback.       До дома оставалось два перекрёстка, и Леонид, подмурлыкивая старому доброму русскому року, перестроился в правый ряд. Припарковавшись у дома, он не спешил выходить, вспоминая первый разговор с чудаковатым доктором, лечившим его. Доктор был похож на Ленина, носил острую бородку, обладал шикарной лысиной и даже звали его очень похоже – Василий Иванович Левин.       - В Бога, голубчик, веруете? – спросил он при первой встрече.       - Нет, - честно ответил на вопрос обескураженный Леонид.       - Угу, это правильно, - покивал лысиной доктор. – А в ангелов – хранителей?       - С этими товарищами лично знаком, - кивнул Зинченко. В памяти его всплыли два карих взгляда: одним – бешеным и отчаянным – смотрел на него Андрей, у которого никак не получалось подхватить командира с троса, а второй – в нём смешались страх, надежда и безграничное облегчение – принадлежал Лёшке, вскинувшемуся навстречу командиру, зашедшему в кабину.       - Так Вы этим своим ангелам по бутылке хорошего алкоголя раздайте, товарищ лётчик, - голос доктора выдернул Леонида из прошлого. – Потому как повезло Вам – еще полсантиметра, и лётчиком Вам более не бывать.       Похолодевший от описанных перспектив пилот молча смотрел на врача, а тот продолжал:       - Да не бледнейте Вы так, батенька, останетесь в клинике дней на десять, понаблюдаем за Вами, процедурки, укольчики, потом терапия, само собой. Восстановитесь и снова в небо.       - Точно, доктор? – горло перехватило. Леонид, откашливаясь, ждал ответа.       - Да, - серьёзно подтвердил Василий Иванович, потому что человеку, сидящему перед ним, очень нужна была правда. – Мы сделаем всё возможное, а дальше – Ваш черёд.       Лечиться пришлось долго, а восстанавливаться - ещё дольше. Леонид Саввич ненавидел сидеть на больничном, но выбора у него не было. Впрочем, пребывание в больнице скрасил его экипаж – ребята примчались в первый же день впятером, а Лёша и Вера умудрились даже отловить Левина. Доктор долго фыркал потом в сторону Зинченко, называя его экипаж малолетними террористами. Террористы же в свою очередь навещали своего Старшего каждый день без перерывов, скупили, по ощущениям, половину фруктового магазина и делились с ним подробностями начавшихся допросов по злополучному рейсу. Не забывали и потом, звонили, приезжали на выходных, ждали в коридорах авиакомпании после общения со следователями.       Леонид Саввич посмотрел на расчерченную всё ещё яркими шрамами левую руку, пошевелил пальцами, покрутил кистью. Простые движения, такие легкие в повседневной жизни. Как же долго они отзывались болью в израненной тросом руке. Помогли время, море в отпуске под пальмами и Валера, который взял реабилитацию в свои, как оказалось, весьма жёсткие руки. Сын вкладывал в непокорные пальцы эспандер, следил за гимнастикой, не позволяя отцу перетруждаться и тем более пропускать занятия.       - Я твоим обещал, - отрезал Валерка на полушутливые жалобы Зинченко-старшего. – Они тебя ждут, ты им нужен.       Леонид Саввич вышел из машины, забрал с заднего сидения торт, вино и букет для Ирины. Душа просила праздника, очередной шаг к небу был сделан, осталось только пройти медкомиссию в аэропорту, освежить навыки пилота в тренажёре и на грузовых рейсах и вернуться в свой экипаж, потому что сын был прав – его ждали.       - Ириш, я дома, - громко сказал Леонид, разуваясь. Он прошёл на кухню, поставил вино и торт на стол и обнял жену со спины одной рукой, держа во второй руке букет.       - Смотри, что я тебе принес, - он привычно чмокнул Ирину в щеку. – Выписали меня. Завтра в аэропорт поеду, медикам сдамся, пусть комиссию назначают.       - И ты снова будешь летать? – спросила Ирина ровным тоном.       - Ну да, - Леонид всё-таки вручил ей цветы и снял с полки вазу.       - Сядь, Лёня, - вдруг жёстко произнесла Ирина. – Нам нужно поговорить.       Мужчина насторожился – жена обычно называла его давно придуманным домашним прозвищем «Жужик», а имя вспоминала, когда случалось что-то неправильное, вроде ссоры. Он присел за стол. Ирина нервным движением переставила цветы в вазе на окно и села напротив.       - Я надеялась, что этот разговор начинать не придётся, - она переплела тонкие пальцы. – Что тебе запретят летать из-за травмы.       - Что? – Зинченко не поверил своим ушам. – Что такое ты говоришь, Ира?       - Я хочу, чтобы ты выбрал, Лёня: или я, - Ирина коротко вздохнула. – Или небо.       У Леонида нет слов. Вот просто не осталось.       - Я устала, Лёня, устала безмерно, - продолжила Ирина. – Ждать тебя из рейсов. Привязывать все, слышишь, все события нашей жизни к твоему расписанию. Решать проблемы самостоятельно, потому что ты где-то на другой стороне земного шара.       - Ты знала, за кого шла замуж, - глухо ответил ей Леонид. – Я – лётчик. Был и есть.       - Что я понимала тогда, в девятнадцать, - отмахнулась Ирина. – Дурочка. Двадцать четыре года, Лёня. Я больше не хочу ждать. Я хочу, чтобы ты был дома каждый вечер. Хочу, чтобы ты забирал меня с работы. Хочу месяц без перерывов смотреть с тобой детективный сериал. Хочу пойти в кино на ночной сеанс, а на следующий день никуда не торопиться, потому что тебе больше не нужно в рейс.       Она взяла мужа за руку:       - Работай в аэропорту, если хочешь, Лёня, только не в небе. В диспетчерской. Инструктором. Как все нормальные люди, с девяти до шести. Только не летай больше.       - Нет, - Леонид выдернул руку из её пальцев. – Ира, нет. Я не могу, я – лётчик, Ира. Я должен, я хочу летать. Меня мои ребята ждут, мой экипаж.       - Я ненавижу твою работу! - вдруг громко закричала Ирина. – Ненавижу! Ты чуть не угробил сына, сам едва не погиб! Сколько тебе ещё осталось летать?! Год, два, пять лет? Что тебе твой экипаж? Они – посторонние люди! Не пропадут они без тебя.       Леонид смотрел на ставшую незнакомкой жену. Он не верил своим ушам – ультиматум Ирины был неожиданным, никогда не была она против его работы, поддерживала, советовала, слушала, а сейчас, когда он прошёл длинную и болезненную реабилитацию, оказалось, что она ждала, что травма не позволит ему летать. Это был удар, удар в спину. Удар с той стороны, с которой он никогда не ждал предательства.       - Ир, ты понимаешь, о чём ты сейчас говоришь? – спросил Зинченко жену. Он спрятал лицо, опустив тяжелую голову на ладони. – Что ты делаешь со мной, с нами?       - Да, Лёнь. Я понимаю. А ты? Что для тебя важнее?       Леонид закрыл глаза. Он чётко понял, что выбор необходимо сделать сейчас. Что важнее? Он представил себе дальнейшую жизнь: никогда не брать в руки штурвал, управляя многотонной послушной птицей, приезжать в аэропорт и отводить глаза от уходящих в рейсы экипажей. Он вдруг увидел разочарованные глаза Андрея, Виктории, Светы и Веры. Представил, как Лёшка без него с лёгкостью влетает в неприятности – а стажёр обязательно, обязательно куда-нибудь вляпается – и понял, что ответ лежит на поверхности. Потому что пилот – это не работа. Это состояние души.       - Прости, Ира, - сказал Леонид. – Я не могу. Меня ждёт мой экипаж, мне они – не чужие. А ещё – небо. Столько, сколько его для меня осталось.       - Тогда – развод, - сухо ответила Ирина, отвернувшись к окну.       - Как пожелаешь, - устало сказал Леонид Саввич и вышел из кухни. End the flashback       Пилоты поджидают самолёт со своими бортпроводниками у служебного выхода на лётное поле.       - Леонид Саввич, а когда Вас к нам на борт вернут? – спрашивает Лёша.       - Недели через две, - отвечает ему Зинченко.       - Леонид Саввич, - Лёшка вздыхает и словно бросается в прорубь. – Можно я с Вами эти две недели летать буду?       - В чём дело, стажёр? – мгновенно настораживается старший пилот.       - Я… Мне тяжело летать с кем-то другим. С другим напарником. Невыносимо.       - Ты же уже месяц летаешь, - непонимающе смотрит на Гущина Леонид.       - Я уже месяц терплю, - отвечает ему Лёша. – Потому что за мной наш экипаж, и я за него отвечаю, особенно пока Вас в левом кресле нет. Миронов ушёл после трёх рейсов – оскорбился, что я за ним всё ещё раз проверяю. На Казаченко я написал рапорт после того, как он рассыпал семечки в кабине – мы с Андреем полчаса собирали их, Андрюха даже пылесос откуда-то принёс. Нелидов трындел весь рейс. Каждый рейс. Ещё он пытался сманить меня к себе в напарники. Я его послал далеко и надолго. Он обиделся и снялся с нашего борта сам. Демичев летает с нами неделю. Он не болтает, разговаривает только по делу. Не мешает мне проверять за ним борт. Но он – не Вы. Я не знаю, как объяснить лучше.       - Лёш, это неправильно, - осторожно говорит Зинченко.       - Я понимаю, командир, но сейчас для меня нет другого напарника. Если есть возможность летать вместе с Вами, то я буду летать только с Вами. Я уйду, только если Вы сами не захотите работать со мной.       Леонид Саввич представляет рядом с собой другого пилота и понимает, что пытается объяснить ему Лёша. Привыкли они друг к другу за полтора месяца работы, прикипели, а после Канву – так и вовсе срослись накрепко, пусть и получается пока у них летать вместе только в тренажёре. Зинченко знает – на Гущина можно положиться, он свой.       - Я тебе доверяю, - озвучивает мысль вслух командир.       - Да. Это то, что я пытался Вам сказать. Я Вам доверяю. А остальным – нет. Пусть у них будет сколько угодно опыта и стажа.       - Завтра попробуем договориться, Лёша, - обещает Леонид.       - Спасибо.       Лётчики смотрят, как их борт заруливает на стоянку. Стюардов не приходится долго ждать, потому что Лёшкино сообщение действительно получили все четверо.       - Давайте закатимся куда-нибудь, - предлагает Вера, когда приветствия стихают. – Все вместе, экипажем. Ну и Сашу позовём.       - Саша в рейсе, вечером вернётся, - сообщает Лёшка. – Я – за.       - Только не в кабак, ребята, - говорит Леонид. – Завтра у вас Петербург в шесть утра, а потом нам надо в диспетчерскую.       Пять человек обмениваются быстрыми взглядами и мимолётными улыбками: их Старший присматривает за своим экипажем даже на больничном.       - А как вы на парк аттракционов смотрите? – спрашивает Света. – Он недалеко, я Витальку своего водила. Там интересно и для взрослых.       - Парк, - задумчиво потирает подбородок Андрей. –Тир…       - Колесо обозрения, - подхватывает Вика.       - Машинки! - восклицает Лёша.       - Мороженое, - улыбается Вера.       - А ещё там есть белки, - добивает Света.       Зинченко видит перед собой пять вопросительных мосек и понимает, что ему тоже хочется в парк. Просто подурачиться, слопать мороженое, пострелять в тире. Что он – не человек, что ли?       - Едем, - командует он. ***       Этот день останется в памяти шестерых людей общим солнечным безоблачным воспоминанием навсегда. Он не перекроет память о Канву – это невозможно, но встанет рядом с той ночью щитом, заслоняющим рассудок. В нём останется забытая на работе субординация и море смеха. Потому что нельзя смотреть без смеха, как высокий Гущин упрямо утрамбовывается в машинку и как его коленки торчат чуть ли не до ушей. Это зрелище веселит даже видавшего виды смотрителя аттракциона, а экипаж, позабывший в азарте о том, что они вроде как взрослые, играет в догонялки на машинках. Через несколько минут погони друг за другом на гоночном плацдарме остаются только пилоты, что, в принципе, довольно ожидаемо – оба привыкли к гораздо более серьёзным скоростям, да и реакции у обоих соответствующие. Их дуэль прерывает истекшее время.       Посещение тира оставляет в руках Вики большеухого и большелапого розового зайца, Свете достаётся жёлтый растрёпанный львенок, а Вере – зверь, похожий на медведя, психоделической салатовой расцветки. А мужчинам, отвесившим челюсти, Вера, вынесшая после спора с хозяином тира с первого раза мишенное поле целиком, вручает три воздушных шара.       - Что это было? – отмирает Лёшка, машинально ухвативший доставшийся ему самолёт за ленточку.       Вера победно улыбается.       - Я – КМС по биатлону. Была когда-то. Потом решила, что учёба важнее.       - Вера, - дружно на три голоса взвывают просадившие всю мелочь мужики: добыча для стюардесс им досталась не сразу.       - Ну не могла же я останавливать ваши рыцарские порывы, - отвечает им Вера.       Леонид Саввич переглядывается с Лёшкой и Андреем, обречённо смотрит вверх на летающий над его головой паровоз и … привязывает шарик к рубашке.       - Моя прекрасная леди, - куртуазно склоняется он над рукой Веры. – Благодарю Вас за столь бесценный и нетривиальный дар. Не соблаговолите ли Вы проследовать вместе со мною в трапезную?       - Соблаговолю, мой рыцарь, - подхватывает Вера.       Зинченко преувеличенно манерно отставляет локоть, и пара чинным шагом отправляется к ближайшему кафе.       - Вика, - вдруг возмущенно вопит Андрей и гонится за улепетывающей Викторией.       - Чего это они? – спрашивает Лёша Свету.       - Он увидел, что Виктория Александровна запечатлела сей эпизод для памяти, - отвечает ему Света в стиле Зинченко. Лёша ловит намёк на лету, цепляет шарик за пуговицу на кармане ветровки и продолжает спонтанно возникшую игру.       - Милая дама, - Лёшка прикасается губами к пальцам Светы и смотрит снизу вверх щенячьим взглядом. – Прошу Вас разделить со мной обед.       - Конечно, мой рыцарь, - отвечает с придыханием Света. – Я готова присоединиться к нашим верным друзьям.       Лёша подводит её к Вере и Леониду Саввичу, и они вчетвером наблюдают, как Андрей целует руку Виктории и ведет её к ним.       - Мы договорились, что фотографии на память нужны обязательно, - сообщает он экипажу. Его шарик-кораблик парит над ним, привязанный к заплечной сумке.       Они так и входят в кафе – на руках женщин игрушки, над мужчинами – воздушные шары. На них оглядывается всё кафе, но они не обращают внимания и спокойно обедают.       - Куда дальше? – спрашивает Андрей, выходя на улицу.       - На американские горки, - выпаливает Лёша.       - Гущин, вы хотите поразить окружающих своим богатым внутренним миром? – добродушно интересуется командир. – Какие тебе горки, стажёр? Только пообедали.       Лёшка виновато кивает. Верно, это он не подумал.       - Тогда давайте просто пройдемся, - предлагает он.       - Давайте, - отвечает ему Света. – Вон в ту сторону.       - А что там? – спрашивает Вика.       - Там по выходным играет оркестр, а в будни – просто желающие. Молодежь в основном. Иногда здорово получается, иногда – уши заворачиваются. Рискнём?        Их ждёт вполне приличная уличная музыка, вальс Вики и Андрея под неё, мороженое и белки, которые совершенно не боятся людей. Рыжие пушистые зверьки, избалованные посетителями, уморительно скачут по деревьям за добычей и даже опираются лапками на ладонь замершего Лёши, давая Вике возможность сделать фотографию.       С высоты колеса обозрения расстилается город. В кабинке тихо: Москва под закатным солнцем удивительно прекрасна и слов не требует.       - По домам, - переглянувшись со всеми озвучивает Леонид Саввич, когда они отходят от аттракциона. Ребята кивают, соглашаясь, завершающий аккорд нечаянного праздника в виде панорамы вечерней столицы портить не хочется.       - Подождите, - просит Вика и обращается к проходящему мимо мужчине. – Сфотографируйте нас всех вместе, пожалуйста.       Через пару дней Андрей и Вика приносят пилотам и Вере со Светой небольшие альбомы, в которых спрятан их неожиданный праздничный день. ***       Пилотов ставят в пару, не споря.       - Лёш, - спрашивает Леонид в первом же рейсе. – А кто тебе стажировку закрыл?       - Никто, - недоумённо смотрит на Зинченко Лёша. – Вы же на больничном были.       - Я – да, но я же не единственный инструктор в «Пегасе», - досадливо отзывается старший пилот. – Это проблема, Лёша. Стажировку можно закрыть раньше, но тебя должны были аттестовать на второго пилота и провести приказом. Ты видел этот приказ? Ты должен был в нём расписаться.       - Нет, - отвечает Гущин. – Я вышел на работу и всё.       - После рейса – сразу в кадры, - приказывает Леонид. – Без подписанного приказа формально ты всё ещё стажёр. И ещё – постарайся освободить вечера. Нам нужны занятия в тренажёре, наш ТУ-204 – сложная машина, а доучить я тебя не успел.       - Конечно, Леонид Саввич, - кивает Алексей. – А почему мне об этом никто не сказал? Я во всех этих бумагах…       Он машет рукой.       - Лёш, а кто бы тебе это сказал? Сашу ты же не спрашивал?       - Нет.       - А я не подумал, что ты просто не знаешь всей процедуры, ты же из военных, у них свои регламенты. Кроме того, это – политика, Нелидов был первой ласточкой. Вас от меня переманить попытаются. Они же не знают…       - … что мы никогда по доброй воле от Вас не уйдем, - заканчивает Лёша.       Приказ на Гущина действительно лежит в кадрах. Подписанный всеми, кроме Гущина, что Лёша сразу же исправляет. И это единственная тучка на горизонте пилотских будней. До поры до времени.