Сто пятьдесят четыре «завтра».

      Свадьба Андрея и Виктории получилась истинно русская: множество гостей, среди которых нашлось место экипажу, ЗАГС, душевная гулянка, песни и танцы.       Леонид открывает дверь, придерживая висящего на нём Лёшку.       - Я не пьяный, - бурчит тот в командирское ухо.       - Угу, я вижу, - пыхтит Зинченко, корректируя маршрут «трезвого» партнёра и приземляя его на диван. – Сам разденешься?       - Да запросто, - залихватски заявляет Младший, но хватает его только на рубашку.       Леонид помогает ему с брюками, спаивает стакан воды с аспирином и укладывает поудобнее.       - Я бы тоже хотел подарить тебе кольцо, - засыпая, говорит Лёша. – Жалко…       - Приехали, - оторопело смотрит на него Старший. – Ну, стажёр…       Откровения Гущина выбивают Леонида из колеи, ведь что у пьяного на языке, то у трезвого на уме. Он долго не может заснуть, вспоминая события месяца, прошедшего после плена.       Свои отношения пилоты не афишируют и не скрывают. Они оба решают, что личное останется только для них, а работа – это работа. Конечно, бортпроводники замечают их изменившиеся отношения – Виктория просто знает, а остальные быстро догадываются, что к чему, но к ним не лезут, принимая ситуацию такой, какая она есть.       Валера решился на разговор недавно, и пришёл он к Алексею. Лёша выслушал друга, подтвердил его догадки, но что-либо обсуждать отказался:       - Мы между собой разобрались, Чкалов, а как ты будешь относиться к нам – решать тебе. Мы тебе не враги.       С Гущиным-старшим получилась похожая беседа, видел он, что творится с его сыном. На прямой вопрос и попытку вправить мозги отпрыску Игорь Николаевич получил жёсткий ответ:       - Моя личная жизнь – это моё дело. Я давно вырос, папа.       Старик поворчал и смирился, сын у него один:       - Хоть и непутёвый ты у меня, будь счастливым.       - Тебя ждет «знакомство с родителями», - хохочет Лёшка, пересказывая разговор с отцом. – Оцени, Лёня.       Леониду неловко, как-то не готов он к подобному.       - Моим говорить не будем, - твёрдо сообщает он. – Скажи потом Валерке, пусть не треплет.       - Ты его недооцениваешь, - говорит Лёша. – Он – взрослый у тебя, не пацан уже.       - Канву?       - И Канву, и полгода в режиме ожидания. Не будет он болтать.       - Всё равно скажи. Мне спокойней будет.       Проснувшийся утром Лёша не вспоминает свои слова, однако Зинченко их помнит. Он решается через некоторое время, когда они прилетают в Амстердам:       - Лёш, - зовёт он партнёра.       - Да, Лёнь, - отвечает Алексей.       - Ты сказал однажды, что хотел бы подарить мне кольцо.       - Хотел. И хочу, - подтверждает Лёша, присевший на кровать напротив Леонида.       - Тогда пошли.       Пилоты, не сговариваясь, игнорируют ярко освещённые салоны, им обоим неловко. Нужные золотые кольца, украшенные тонкой, почти незаметной гравировкой, они находят, свернув с центральных улиц, в маленькой неприметной лавочке, хозяин которой почти не понимает английского, но недостаточный словарный запас не мешает договориться о подгоне колец под размер на месте – язык жестов универсален для любой страны. Пока Лёша ждет, когда их кольца доведут до ума, Леонид ненадолго отлучается.       Они возвращаются в гостиницу, сегодня им не до прогулок.       - Я люблю тебя, - говорит Леонид, надевая кольцо на палец Лёши. – Ты – мой. Люблю.       - Ты – мой, - эхом отзывается Лёша, повторяя его действия. – Я люблю тебя. Люблю.       Позже, после того, как отгорели нежность и страсть, Старший привычно – уже привычно – устраивает голову Младшего у себя на плече.       - Жалко, - Лёша гладит бок Леонида. – В Москве нам кольца носить нельзя.       - Можно дома и в рейсах, - мягко говорит Старший. – А в Москве…       Он дотягивается до пакета, лежащего рядом с кроватью, и достаёт оттуда небольшой непрозрачный пакетик.       - Ты же знаешь, что моя мама работала медсестрой? – спрашивает Лёшу Леонид.       - Да, Тамара Николаевна рассказывала, - недоумевает Младший.       - Когда я был маленьким, по субботам у мамы было короткое дежурство, и она брала меня с собой, - рассказывает Зинченко. – Я вспомнил – первым делом в больнице мама снимала своё кольцо и вешала его на цепочку. Смотри.       Он вытягивает из пакетика две одинаковые витые цепочки.       - Мы просто будем делать также, как делала она. Хорошо я придумал?       - Лёнь, ты гений, - восхищенно говорит Лёшка.       - То-то же, - улыбается ему Леонид. – Учись, стажёр. Нет у нас проблем, только задачи. Ужинать пойдём?       - Потом, - смотрит на него Лёша тёмным завороженным взглядом, нависает над Старшим и прижимается всем телом, давая ощутить нахлынувшее возбуждение. Леонид шутливо от него отбивается, пытается выразить протест словами, но неугомонный Младший сцеловывает возражения с губ партнёра, вновь разжигая пожар под кожей, уносящий обоих.       Москва встречает их дождём, но у Лёши на душе светло и радостно – его Солнце идёт слева, в синей форме и фуражке. Оно есть, его Солнце, оно настоящее, живое и тёплое, оно подарило лучик, который Лёшка прячет под рубашкой от чужих взглядов.       Леониду спокойно и хорошо. У него есть небо, есть сын и родители, есть экипаж – семья, подаренная и проверенная жизнью. У него есть его персональное Счастье, его второй пилот, правильный и надёжный парень Лёша Гущин, и кусочек тепла, подаренный им, который висит на цепочке, обнимающей шею.       Они есть друг у друга, и перед ними – будущее.