надежда

⠀⠀ — Хей, Томми, — раздается знакомый голос, и на траву рядом с Томасом плюхается Ньют, держащий в руках банку с плещущейся внутри янтарной жидкостью. — Насыщенный был день? — он мягко улыбается ему, а затем протягивает банку. — Держи, взбодрись слегка. Томас с опаской рассматривает напиток, пахнущий спиртом даже на расстоянии, не решаясь забрать его у Ньюта, и тот хмыкает. — Не бойся, Томми, я — последний, кто может подсунуть тебе отраву. — Слушай, — вырывается у Томаса, — а почему ты называешь меня так? — он сам не понимает, зачем ему это знать, но это кажется чем-то важным, необходимым, поэтому он задает вопрос с такой небрежностью, стараясь не показать, насколько это его интересует. Ньют смотрит на него в упор пару секунд, гипнотизируя взглядом ониксовых глаз и обдумывая что-то, в задумчивости облизывается, а затем изгибает влажные губы в полуулыбке. — Потому что мне нравится так тебя называть, Томми, — выдыхает он с щемящей, пронзительной до дрожи нежностью, и по телу Томаса бегут мурашки от его хрипловатого голоса, от ласкового сокращения его имени, звучащего так правильно, так привычно, словно раньше Ньют сотни раз произносил это, выдыхал на ухо, обжигая его горячим дыханием. — Это привычно, — добавляет Ньют, подтверждая мысли Томаса, который откровенно подвисает, не в силах оторвать взгляд от парня. В темных глазах напротив, неприлично долго и пристально его рассматривающих, отражаются блики костра, подсвечивающего светлые волосы, слегка вьющиеся на концах, и заставляющего их переливаться золотом. Ньют действительно красив. Зрачки Томаса резко расширяются от этой мысли, так неожиданно пришедшей ему в голову, и он судорожно сглатывает, когда Ньют вновь неосознанно высовывает кончик языка, облизывается, склоняет голову набок, приоткрывает заманчиво поблескивающие губы, словно хочет что-то сказать, но не издает ни звука. — Дай банку, — Томас нарушает становящееся неловким молчание и тянется к ней, случайно касается кончиками пальцев ладони Ньюта, который прерывисто вздыхает и отдергивает руку, из-за чего банка чуть не падает на траву. Томас не замечает порозовевшие скулы Ньюта: стараясь скрыть собственное смущение и дрожь, охватившую все тело без видимых на то причин, он отхлебывает сразу полбанки, сглатывает, прежде чем успевает почувствовать горький травяной вкус, и сгибается пополам, надрывно кашляя. — Господи, что это за дрянь? — стонет он, вытирая губы рукавом. — Я и сам не знаю, — с тихим смешком пожимает плечами Ньют, подбирая банку с остатками напитка с земли и отпивая из нее. — Это рецепт Галли. Гадость, конечно, редкостная, но она отлично расслабляет. — Тогда это точно яд, — морщится Томас, уже чувствуя легкое головокружение. — Умереть в свой первый день — отличная идея, верно? Сидящий рядом никак не реагирует на шутку, однако его ресницы едва заметно вздрагивают, и Томас чувствует неладное, однако Ньют лишь сжимает челюсти так, что на скулах начинают играть желваки, и старательно отводит взгляд, поэтому он не решается ни о чем спросить, и молча сидит, поглядывая на резко притихшего друга. — Ты же заметил, что я хромаю? — спустя пару минут нарушает тишину тот, до побеления сжимая банку в руках и с долей нервозности тарабаня пальцами по ее краю, отбивая какой-то ведомый лишь ему одному ритм. Томас кивает. — Раньше я был бегуном, как, например, Минхо, — он мотает головой, показывая на сидящего у костра юношу с азиатской внешностью и высоко закатанными рукавами, обнажавшими бицепсы, который, активно жестикулируя, поясняет что-то Галли, стоящему рядом с как всегда недовольным выражением лица. — Ты был бегуном? — пораженный Томас бросает взгляд на Лабиринт, из которого доносятся жуткие завывания и скрежет. — Да, — слегка заторможенно отвечает Ньют и сбивается с ритма, что он отбивал на крае пустой банки. — Пока... Пока я не попытался скинуться со стены Лабиринта, — он отставляет банку, подтягивает к себе колени и обнимает их. Томас шумно сглатывает, не говорит ничего, пытаясь справится с обуревающими его эмоциями, а Ньют, по-своему истолковавший его молчание, прячет лицо в ладонях и глухо произносит: — Просто я слабак, Томми. Я сдался. — Сколько ты находишься здесь? — задает Томас первый вопрос, который приходит ему в голову. — Три года, — еле слышно шепчет Ньют, стискивая зубы. — Я попал сюда после Алби и Галли. Был третьим. — О, Ньют... — Нет! Не надо, Томми! Я недостоин твоей жалости, потому что я слабый, как ты не понимаешь?! — голос Ньюта срывается на крик, и сидящие у костра глэйдеры оборачиваются на них. Галли порывается подойти к ним, однако Алби кладет руку ему на плечо и что-то говорит, после чего они вновь возвращаются к огню. — Я слабак, — поспокойнее говорит Ньют, но Томас видит стоящие в его глазах слезы и то, как нервно он сжимает и разжимает кулаки, трет тонкие пальцы друг о друга, чуть ли не выламывая их. — Нет, Ньют, — Томас придвигается к нему, осторожно касается тыльной стороны ладони Ньюта, заставляя его с шумом втянуть в себя воздух. — Ты очень сильный, понимаешь? Я не представляю, как... — Не думаю, что можно назвать сильным того, кто даже убиться нормально не может, — перебивает его Ньют, горько усмехаясь. — Проще было бы остаться в Лабиринте на ночь, тогда от меня бы уж точно ничего не осталось. — Ты нашел силы жить дальше, — Томас гладит Ньюта по выступающей косточке на запястье. — Ты сильный, Ньютти, — он сам не замечает, как из его рта вылетает кажущаяся такой привычной форма имени Ньюта, который поднимает взгляд на Томаса, и, помимо слез и боли, он видит в его глазах надежду. Чертову надежду, появляющуюся всякий раз, как Ньют смотрит на него, и потухающую, чтобы затем вспыхнуть вновь. Ньют моргает несколько раз, а затем вновь утыкается носом в прижатые к груди колени, и его взгляд стекленеет. Несколько минут проходят в молчании. Глэйдеры позади них затихают, начинают расходиться; рядом шумит, скрипит, завывает перестраивающийся Лабиринт, однако Томас едва ли слышит это. Головокружение — побочный эффект недавно выпитой дряни — усиливается в несколько раз, но оно лишь придает нереальности происходящему, нереальности сидящему рядом Ньюту, теперь смотрящему на высокие каменные стены, окружающие Глэйд, и думающему о чем-то своем. Вот он опять облизывает губы, как бы случайно придвигается к Томасу еще сильнее, касаясь его локтем, вздрагивает и прикрывает глаза. Томас же невольно подается вперед, завороженно рассматривая его трепещущие ресницы, отбрасывающие на скулы длинные дрожащие тени. Ньют завораживает его, притягивает к себе. Все вокруг расплывается, дрожит, все, кроме Ньюта, который кажется до боли родным, знакомым. Томас почувствовал это еще при первой встрече, когда, перепуганный и растерянный, смотрел на окруживших Ящик мальчишек. Ньют единственный тогда глядел на него так, что сердце Томаса, уже бьющее в бешеном ритме, забилось еще чаще, словно стремясь сломать ребра, выпрыгнуть из грудной клетки и кинуться навстречу парню. Между ними точно что-то происходило, и Ньют это прекрасно знал. — Я должен тебе кое-что сказать, — приоткрывает глаза Ньют, и уголок его рта непроизвольно дергается, когда он обнаруживает лицо Томаса в паре сантиметров от своего. — После произошедшего мне каждый день снился один человек. Ньют говорит медленно, с паузами: кажется, ему сложно рассказывать об этом, но Томас и не торопит его. — Мне снился ты, — продолжает он спустя минуту. — Нет, не говори ничего! — с мольбой в голосе просит Ньют, и Томас не может не послушать его. — Я думал, что ты плод моего воображения, но затем, увидев тебя в ящике, я понял... Я понял, что это были воспоминания, а не сны, — он качает головой, на его лице отражается отчаяние. — Воспоминания, в которых мы были там, за пределами Глэйда, были счастливы...вместе. Мы с тобой не просто были знакомы до того, как попали сюда. Мы были вместе, Томми, понимаешь? Сердце Томаса колотится так громко, что почти оглушает его, от щек отливает кровь, а голова идет кругом уже не от алкоголя. — Я знаю, — наконец выдавливает из себя он, чувствуя, что еще пара секунд его молчания — и Ньют сорвался бы, — но я не помню. — Томми... — Ньют широко распахивает глаза, неожиданно обхватывает лицо Томаса прохладными ладонями и вглядывается в него, и тот чувствует, что он дрожит, видит сбегающие по щекам слезы и понимает, что Ньют дошел до грани раньше, чем он думал. — У тебя есть шанс вспомнить, — свистящим шепотом сообщает он, жадно хватая ртом воздух, которого неожиданно стало не хватать. — Поцелуй меня. У Ньюта дрожат руки, гладящие скулы Томаса, дрожат мокрые, слипшиеся от слез ресницы, дрожат губы, по которым он ежесекундно проходится языком. Ньют весь дрожит, прижимаясь к Томасу, дышит рвано, сбито, словно больной, а в его глазах постепенно тает надежда, и Томас не может позволить ей угаснуть окончательно. — Пожалуйста, Томми, пожалуйста. И спустя секунду Томас накрывает приоткрытый рот Ньюта своими губами. Тот целуется робко, медленно, прикрыв глаза и склонив голову набок, и в поцелуе чувствуется слабый привкус той дряни, что сварганил Галли, смешанный с вкусом слез Ньюта, однако Томас, поглощенный ощущениями, почти этого не замечает. Ньют тянется руками к волосам Томаса, запутывает тонкие пальцы в темных прядях, прижимая его к себе еще сильнее, еще плотнее. Тихо стонет, и этот стон заставляет Томаса вспомнить. Вспомнить, как он целовал Ньюта, одетого в белый халат, в огромной лаборатории, как тот стонал, выгибался под ним, судорожно бормоча, что им не стоит делать это здесь, и как случайно зашедшая к ним темноволосая девушка понимающе хмыкнула и ушла, плотно прикрыв за собой дверь; как также целовал обнаженного Ньюта, распростертого на кровати, доводил до края раз за разом, заставляя кончать много и долго, стонать, срывая голос, и как затем приносил ему завтрак в постель и смеялся, когда тот пачкался клубничным вареньем, и целовал, целовал его, слизывая сладкое с чужих губ. Вспомнить, как он любил Ньюта там, за стенами Глэйда. — Томми, Томми, Томми, — как заведенный шепчет Ньют, прижимаясь лбом к носу Томаса. — Ты вспомнил? — Ньюта все еще трясет, он находится на грани истерики, поэтому Томас, подавив собственные эмоции, кивает, полностью сосредотачиваясь на Ньюте, берет его лицо в свои ладони, вытирает с щек дорожки слез, успокаивая. Шепчет что-то ласковое, обнимая его, нежно перебирает его золотистые волосы кончиками пальцев, пока Ньют плачет от переизбытка эмоций, уткнувшись ему в плечо. Поглаживает его по хрупким плечам, и оглядывается по сторонам, с удивлением подмечая, что на поляне нет никого, кроме них. — А где все? Ньют молчит, решив не говорить, что рассказал Алби о своих воспоминаниях, связанных с Томасом, и что именно Алби заставил всех мальчишек лечь спать пораньше, дабы не мешать им. Томас поднимает голову Ньюта за подбородок, слизывает соленую слезинку с его щеки и мягко, вдумчиво целует. Ньют цепляется за него, как тонущий хватается за спасательный круг, и это так трогательно, что у Томаса сердце щемит. Ньют отвечает на поцелуй, поглаживая скулы Томаса, завороженно водя пальцами по его лицу, считая родинки на нем, словно не до конца веря, что спустя три года пустых снов, после которых он целыми днями ходил разбитым и мечтал вновь уснуть, уснуть навсегда, чтобы все время проводить с парнем из них, он наконец встретил его в реальности. Целовать Ньюта: его губы, шею, заставляя его запрокинуть голову, хватая ртом воздух и улыбаясь, — это приятно и правильно. Томас отпускает себя, выпускает сдерживаемые эмоции, сила которых способствует очень, очень быстрому возбуждению. Он слегка отпихивает Ньюта от себя, стараясь успокоиться, смущенно сдвигает локти, заливаясь краской и надеясь, что поверхностно дышащий Ньют не заметит его возбуждения. Напряженный член трется о жесткую ткань, требуя внимания и мешая говорить и думать. Ньют вновь тянется к нему за поцелуем, глубоким и долгим, и Томас, не в силах сдерживаться, хрипло стонет и слегка толкается бедрами, притираясь к Ньюту, округлившему глаза и тщательно скрывшему готовый сорваться с губ стон. — Оу, — его взгляд соскальзывает с лица слишком смущенного Томаса, опускаясь на полметра ниже, и он, с шумом втянув в себя воздух, тянется рукой к его локтям, бесцеремонно развигая их, а затем замирает в паре сантиметров от чужой ширинки. Осторожно, как будто боясь сделать больно, проводит согнутыми пальцами по стволу, и тело прошибает волной мурашек. Томас сжимает зубы, стараясь не застонать в голос от наслаждения, пробежавшегося иголочками по мышцам, а затем торопливо расстегивает ширинку Ньюта и накрывает узкой ладонью головку возбужденного горячего члена, желая доставить ему удовольствие, заставить стонать и изгибаться также, как в его воспоминаниях. В их воспоминаниях. — Тише, — выдыхает Томас, заглушая громкий, слишком громкий и несдержанный стон Ньюта губами. — Ты же не хочешь, чтобы тебя услышал весь Глэйд, Ньютти? Он зацеловывает линию челюсти Ньюта, спускается к шее, но не решается кусать тонкую бледную кожу с проступающими голубыми венками, поэтому просто с нежностью тычется в нее носом, а затем спускается ниже под аккомпанемент томных вздохов. Касается кончиком языка члена, бросает короткий взгляд наверх и, убедившись, что Ньют смотрит на него, обхватывает головку влажными губами, еще не вбирая внутрь, а просто дразня. Ньют постанывает, невольно запрокидывает голову наверх, жмурясь, подается бедрами вперед. — Смотри на меня, — вдруг просит Томас, на секунду отрываясь от ласки. — Пожалуйста. Он послушно открывает глаза, откидывает взмокшую челку назад, чтобы лучше видеть, а Томас берет его предательски трясущиеся руки и протягивает к своим волосам, скулам, побуждая гладить их, и стонет, как будто ему также хорошо, как и Ньюту. Его движения становятся активнее, раскрепощеннее, он втягивает щеки, берет больше половины и поминутно поглядывает на Ньюта, внимательно следит за его реакцией, сам полностью растворяясь в доставляемом другому наслаждении. Ньют выгибается, выстанывает его имя; все вокруг идет цветным маревом, расплывается, и, не вынося раздирающей сладости, в последний момент он отталкивает Томаса от себя, тут же прижимает обратно и кончает уже во время поцелуя, мучительно скуля ему в губы. Колени подкашиваются, и он чуть не падает на траву, но Томас вовремя подхватывает его, притягивая к себе, и дрожащий Ньют стоит, цепляясь за его плечи, отходя от оргазма и тяжело дыша приоткрытыми, искусанными в попытке сдержать стоны губами. Томас мягко гладит его по волосам, полностью забыв о собственной неудовлетворенности. Сейчас был важен лишь Ньют, шумно дышащий ему на ухо и бросающий на него лукавый взгляд из-под подрагивающих ресниц. И Томас не сразу замечает, что из его темных глаз пропала вызывающая некую жалость надежда, сменившись непоколебимой уверенностью. ⠀