быть вашим

кто не верит в бога —

тот не станет плакать. — егор летов

а после работы он с дружком завалился в бар. ой-ей! весь грязный, в глине, в красках и пыли, как тебе не стыдно, ах, как тебе не стыдно? кулет и шан давно приметили этот бар в закуточке, под каменным козырьком, куда вела кривая лестница с покосившимися металлическими перилами, за которые регулярно хватались дрожащими руками местные пьяницы. такого пойла, как здесь, шан с кулетом давно на язык не брали, а женщины, ах, женщины! но на что женщины, когда тебя дома ждут иконы, а твоего друга - верующая соседка со своим «как же так, ты опять пьяный?» и снова покатятся то ли радостные, то ли безрадостные дни, сольются в единую массу, проколотую утренними лучами, и схлопнутся, чтобы снова идти один за одним. бар расплавился, алкогольный угар повис в воздухе, злые слезы на плече у кулета: нерадивому другу вечно не везёт с работой, — и бар поплыл. сначала неторопливо, вдоль стен, массивных деревянных столов и таких же пропоиц, в жаре и гвалте, потом на улице, где было чуть свежей, под мягким трепетом луны. двое шли, опираясь друг на друга, и кулет буквально затолкал друга в его комнатушку, сбагрил пьяного вдрызг шана его соседке в мягкой шали. — сделай что-нибудь, что обычно делают женщины в таких ситуациях, — еле внятно пробормотал он, и кри́нет, боязливо кивая, подхватила шана и юркнула к нему в коморку, — не маленькие, разберутся… кое-как он дополз до собственной комнаты в накренившемся доме и чуть не свалился на пороге, впечатавшись плечом в стену. он был почти мертвым, кажется, даже более мёртвым, чем почти. он был не столько пьян (почти не пьян), сколько безумен, порывался открыть окно и прыгнуть, но передумал, не столько играл в нём алкоголь, сколько тонкие струны души. грубо задетые. простите, что не оправдываю ваших надежд. сегодня молиться не буду, с пьяным языком - грех, да и в голове полный беспорядок. хочу уснуть, хочу вас увидеть, вы снились мне вчера. я снова хочу быть с вами. кулет, даже не переодевшись, юркнул в кровать. первые сентябрьские холода уже заставили зонтопийцев спрятать носы в воротники. каково же было удивление кулета, когда неделю назад он проснулся от того, что дрожит; в комнате стоял дубовый холод, откуда-то снизу змеёй полз сквозняк, хватая за поясницу, и кулет всё никак не мог встать, чтобы одеться потеплее или взять другое одеяло. сегодня утром он раздобыл носки из овечьей шерсти, овцы нынче продаются втридорога, поэтому такие носочки — большая удача. в тепле гораздо лучше спится, и посреди ночи не придётся вскакивать и кипятить чай, чтобы хоть на минуту перестать дрожать. кулет не просто ложится спать, он отправляется в путешествие к святилищу. маленький кружочек солнца катится там по небу слева направо, потом заходит за горизонт и через минуту выходит, чтобы снова идти по небу слева направо, как скачут на гордых конях по утрам полицейские, как стучат в такт движениям их орудия, и гремят пуговицы на выглаженных пиджаках. вместо холодного камня и туманов в стране грёз тёплый полдень, греющий покатые плечи, по улицам клубами плывёт воздух, обволакивающий лицо. бережное прикосновение чьей-то воздушной ладони, внутри которой кости так хрупки, что стоит лишь тронуть, и они рассыплются в труху. кулет боится докасаться и даже дышать рядом, а потому вдыхает носом и выдыхает через рот, чтобы случайно не создать воздушное колебание. слабые пальцы сжимают одеяло, цепляются за простынь в сладком блаженстве, одно лишь желание вновь увидеть в дымке образ богини и почувствовать тепло её дыхания. он мечется внутри сновидения, пробираясь сквозь липкую паутинку к свету в конце тоннеля. делает шаг в сторону, опирается о ледяную стену, но снова выпрямляется и продолжает идти. на щёки уже дышит божественной аурой, она где-то здесь, ждёт его, грешное своё создание. кулет хочет только одного — увидеть, коснуться уже не просит, потому что знает: не заслужил. свет яркой звездой бьёт в глаза, и кулет щурится, прикрываясь рукой, ослепнуть — самый большой страх, ведь тогда он никогда не сможет вновь увидеть богиню, только составить её образ из осколков. она стояла посреди зала, спиной ко входу, в торжественном длинном иссиня черном платье с широкими рукавами, заборчиком белых полосок от плеч до пола и в белой шали с орнаментом. амбрелла любовалась огромным витражом от стены до стены. кулет видел похожие витражи во храмах, но такой большой — никогда. там бежали божественные сюжеты: вот она дарует людям солнце, а здесь — воду, а здесь — вручает знания: «ученье — свет, а неученье — тьма». внимание наконец привлёк центральный элемент: амбрелла, схематично высеченная квадратами и ромбами горячего витража, стояла ровно и уверенно, юбка её развевалась на ветру, в одной руке был окровавленный меч, а в другой — чья-то голова. кулет подавился собственным осознанием, когда понял, что это его голова. — слёзы исповеди обмоют грешные руки, — тихо сказала амбрелла, разворачиваясь к непрошенному гостю. лицо её всё так же было скрыто за маской, которая не позволяла распознать добрую часть эмоций. разумеется, кулет увидит, если амбрелла улыбнётся или закроет глаза, но очертания бровей недоступны, и если она разозлится, кулет поймет это лишь тогда, когда его голова покатится по главной площади. — что вы имеете в виду? — пролепетал он. вдруг амбрелла хмыкнула и, всё так же держа руки за спиной, медленно подошла ближе, движения её были полны манящей женственности, до которой так жадны загребущие руки кулета. амбрелла остановилась в паре шагов: — каждому воздастся по заслугам его. кулет, не в силах больше терпеть этот взгляд, бросился на колени, сжимаясь в комок. грязный грешник! он обязательно получит по заслугам, с его то проступками наказания не избежать. проще перечислить вещи, которых он не делал, потому что завидовал чуть ли не каждому встречному, мыслей имел множество и гадких, и похабных, но не от злой души, а от жизни собачьей. воровал регулярно, в кабаках дрался чуть ли не каждые выходные, а на работе то и дело срывался на неуклюжих клиентов, которые нет-нет, да разобьют какой-нибудь особенно искусный горшок, над которым гончар так долго корпел. кулет, стараясь найти опору, шарил руками по полу и ничего не находил: — умоляю, пощадите! я всё исправлю, я всё замолю! — ты не молился сегодня вечером, — холодно пресекла амбрелла, — почему? объяснись. стыдоба то какая! надрался, прожрал кучу денег в кабаке, не помолился и ещё чего-то ждет! так наивно полагать, что если богиня послала частичку себя в его сон днём ранее, то снизойдёт и в этот раз. кулет весь дрожал, пальцы цеплялись за ткань рубахи, он обнял себя трясущимися руками, поднимая глаза: — ваше величество, со всем уважением, но я не могу вам сказать, мне так стыдно за это… амбрелла резко наклонилась и цепкой хваткой взяла кулета за подбородок: — что значит «не могу»? приказываю немедленно рассказать всё. смотри на меня, — даже присев, она все равно возвышалась. её нежные серые глаза, сияющие в прорезях маски, сейчас смотрели колко и неотрывно, словно пронзали сотнями игл, — говори, иначе я накажу тебя. — не надо, пожалуйста… — прозвучало, как скулёж одинокого щенка. у кулета на подкорке записано, что богиня всё узнает, а потому врать ей — дохлый номер, но она почему-то продолжает спрашивать его о проступках. видимо, хочет, что он сознался сам, своими губами произнёс признания, чтобы запомнил вкус этих слов, во всех подробностях описывающих его грехи. — ты смеешь меня ослушаться? ребра перестроились в обратном порядке, образ амбреллы поплыл, плечи содрогнулись, ладони смяли и без того мятые брюки. все мысли смешались в кашу, и кулет закрыл лицо руками, смазывая горячие слёзы. — пожалуйста, умоляю… пощадите, ваше светлейшество… амбрелла поднялась уверенной фигурой и сложила руки на груди, стоя вполоборота. острое колено было еле-еле выставлено вперед. кажется, еще немного, и это колено коснется взъерошенного затылка кулета. — за тобой много грехов, но сейчас я хочу узнать лишь о том, почему ты не молился вчера. это не обязанность, не бремя, но ты почти перестал это делать. почему? кулет зажмурился и отдался на волю судьбы, перед смертью не надышишься, и слова полились бесконечным потоком: — я не молился, признаюсь, да! это так, мне нет оправдания, но, прошу, выслушайте! вчера я выпил, да, немного, но всё-таки я посчитал кощунством молиться в таком состоянии, я не позволю себе осквернять вас таким поступком! — почему ты пьешь? — вдруг спокойно спросила амбрелла, в голосе не было ни злости, ни упрека, — просто так люди не пьют. значит, есть причина. кулет пожелал вывернуться без остатка: — я целый день батрачу в мастерской, стараюсь честно заработать деньги! раньше я воровал, но теперь всё иначе, и это даётся гораздо сложнее! со всех сторон меня обступают дела, всем что-то нужно, у меня нет ни образования, ни состояния, только жильё и работа! я ничего не умею, кроме как делать эти проклятые горшки и тарелки! — неправда, — ласково улыбнулась амбрелла, прикладывая пальчик к губам, — ты пробуешь еще кое-что, почему не скажешь об этом кру́пперу? кулет сглотнул, вспоминая деревянный скат, резец и стружки. — он и без того смеется надо мной… я не могу. — неужели, любить — это позор? — я не знаю, — кулет закрыл глаза руками, — я вас люблю, ваше величество, простите, ради всего святого. вы снились мне вчера, и я подумал, что сегодня тоже… события сна вдруг встали перед глазами цветным туманом, теплым и мягким, как вата. амбрелла хвалила кулета за работу и золотые руки, говорила, что ни за что не бросит его в трудную минуту и будет приглядывать за ним даже в самые тёмные времена. кулет таял, целовал нежные запястья и плакал, как плачут маленькие дети, когда видят маму после долгой разлуки. амбрелла была идеалом, за которым кулет тянулся в попытке оправдать своё существование: если она хвалит, значит, есть за что… — так вот в чём было дело, — задумчиво произнесла амбрелла. кулет почувствовал себя невероятно слабым, беспомощным и маленьким, словно ребенок на ступеньках мясной лавки, покорно ждущий маму, папу, дедушку, бабушку, иными словами, любого взрослого, который мог бы взять его под опеку. — не оставляйте меня, не бросайте меня, жизнь без вас превращается в бессмысленную трату времени, — мольба и жадная, и жалкая одновременно, слова, казалось бы, бесплотной попытки получить прощение, одобрение, обещание быть рядом. вдруг амбрелла присела перед ним на колени. — я понимаю твои чувства и зла на тебя не держу, это так глупо и бессмысленно. а на любовь я отвечаю любовью. теплое дыхание разошлось по воздуху и погладило виски, кулет обмяк под прикосновениями и скатился в блаженную негу. горячие пальцы коснулись приоткрытых губ, и рваный вздох сам выбежал наружу. — можно я просто буду вашим? — только если тебе так хочется, — она наклонилась к его лицу, и кулет не понял, хочет она поцеловать его или… он подскочил на кровати. сердце колотилось, и пальцы, которыми он докоснулся до щеки, явно давали понять, что лицо сейчас горит. — ваше светлейшество, ваше... амбрелла… почему всё так резко оборвалось? кажется, он успел даже почувствовать дыхание богини на губах, тонкие и теплые пальцы, шелест одежды. благословение. преддверие поцелуя. было это пророчеством, действительно ли богиня посетила его сон, или это всего лишь очередная придумка, чтобы не чувствовать себя таким одиноким? сказать ли об этом на следующей исповеди? а если это просто сон? в комнате было прохладно, и кулет закутался в одеяло. амбрелла, амбрелла, как же он её любит, но это не та любовь, которую обычно описывают в книгах или показывают в театре, это нечто большее, широкое и неутолимое. тёплое и сухое, будто родной дом, сладкое, с нежным запахом, словно любимый отвар из трав. блаженство сманило и окутало, но понемногу события сна проявились чётче, и здесь кулет призадумался. что за глупости ему снятся? да, казни были… раньше, лет пять назад, но сейчас — ни одной! ничья голова больше не отлетает на гильотине, всех стараются перевоспитать, а особенно буйные сидят в тюрьме. разве это — не воля всевышней? она никогда бы не стала так обращаться с подданными, пугать и угрожать. тогда почему сон такой? кулет… боится её светлейшество? так не должно быть! богиня — свет, богиня — милосердие и сострадание! чувство всепоглощающего страха и рядом с ней не стояло! этими гадкими чувствами он оскорбляет её! чем она заслужила такие предубеждения? как можно плохо думать о богине? он складывает ладони, касается кончиками пальцев нахмуренного лба и молится, молится, молится во имя спасения пропащей души, спасения от страха и предрассудков. — пожалуйста, простите, это я во всём виноват, вы не совершили ничего, в чём вас можно было бы упрекнуть.

***

амбрелла судорожно проморгалась, хватая ртом воздух и смутно начиная осознавать, что кошмар ей приснился, а не сбылся наяву. комната встала тёмными пятнами, отрывками: деревянным комодом, зеркалом на дверце шкафа, коврами на стенах. события сна же, наоборот, путались, растворяясь в ночном тумане, оставляя стыд, невероятный стыд за что-то, чего она никогда бы не совершила в светлом уме и добром здравии. она попыталась вспомнить сон, но он не открылся весь, кусочек там, кусочек здесь. какой-то человек грешил и каялся, но все люди грешат, разве нет? невозможно жить идеально, она на то и жизнь. но амбрелла чувствовала себя виноватой, никогда она не упрекала в грубой форме никого из тех, кто исповедовался, она всех понимала и жалела, а тех, кто был не прав, старалась наставить на путь истинный. в сердце её не было той обжигающей своей беспричинностью ненависти к ближнему, которая отравляла бы душу. сон вдруг совсем ускользнул, стало просто стыдно и немного страшно. амбрелла убрала от лица волосы, села на кровати и опустила глаза. светлые носочки на коричневом коврике смотрелись словно белые голуби, ненароком залетевшие в городские трущобы и тут же освистанные. бог спустился на землю! часы показывали три, рассвет еще не думал заниматься, и за окном покачивалась верхушка дуба. ночью по коридорам замка блуждали сквозняки, настигая неосторожных слуг, гудя в коридорах и мотая гобелены на стенах. амбрелла вздохнула, поймав в зеркале отражение: на фоне каждодневной умственной работы и тренировок на мечах она похудела, белая шелковая сорочка светилась в темноте, выдавая в амбрелле ангела, жертвующего своей плотью и кровью на благо народа. на этой неделе сон сделался совсем плохим, а с тех пор, как алебард чуть ли не на месяц уехал в верону, амбрелла стала часто просыпаться по ночам. в последние полгода алебард жутко мучился мигренями, они могли настигнуть его в любое время дня и ночи, появиться буквально из ничего: не вовремя поел, немного понервничал, недоспал, переспал. он весь измучился, прежде чем смиренно признал, что ему нужно отдохнуть и посетить несколько врачей. здесь, в зонтопии, он не мог собраться с мыслями и отвлечься от работы, поэтому амбрелла чуть ли не пинками выставила его с чемоданами за ворота, где его уже ждала рамо́на на блестящем розовом кабриолете. алебард стоял на холме, полном цветов, травы и косых рёбрышек заборчиков, изжеванных плесенью и смятых годами, свисающих кусочками с холма, словно желавшего заполнить собой всю пустоту. на пол ссыпа́лись грязные комья земли, неотделимые от общей массы и связанные хитросплетеньем кореньев. алебард и раньше выходил в пустоту, но что-то странное рождалось в его сердце, когда он видел, что здесь заканчивалось небо. иногда на землю холодной лужей плюхались облака, ненароком выпавшие на границе. здесь исчезали звуки и запахи, все они ещё смутно слышались за воротами, где-то вдалеке, а тут прела земля, и от неё поднимался сладковатый запах травы. как пахнет верона, алебард не знал, никогда прежде ему не доводилось там бывать, но амбрелла рассказывала о прекрасном аромате яблоневых садов. алебард расставался с зонтопией на добрые несколько недель, и родная земля, окруженная каменными стенами, нависающими над пустотой, в ближайшее время не ждала его назад. внизу, в нескольких десятках метров, рамона помахала рукой из машины, и до алебарда донеслось весёлое: — давай! что ты стоишь, как истукан? на белом полу кособочилась деревянная будка. раньше, когда государства только-только формировались, здесь был целый пропускной пункт, туда-сюда сновали делегаты, которых маку посылала по поводу и без, а в будке сидел сторож, когда с ружьём, когда просто с палкой. теперь здесь осталась только подгнивающая сторожка, ведь человеческий глаз в системе наблюдения был больше не нужен, потому что на стены повесили камеры, доставленные от маку и в режиме нон-стоп обозревающие окрестности. — ты идёшь или как? — крикнула рамона, — могу помочь спуститься, старичок! — мне тридцать один год! — не выдержал алебард, взбешённый тем, что его мысли постоянно прерывали, не давая спокойно расстаться с зонтопией. — да верю, верю, дедусь! в конце концов он сделал вывод, что чем дольше длится прощание, тем оно тяжелее, покрепче взял чемоданы, спустился по выдолбленным в земле ступеням и подошёл к машине. — вперёд садись, как ты город с заднего сиденья будешь смотреть? они уехали с концами. амбрелла решила, что не будет донимать алебарда звонками и ему не позволит думать о зонтопии, поэтому тайком вытащила телефон из его чемодана, положив записку, где сильно каялась и обещала, что больше так не будет. у рамоны был свой телефон, поэтому, случись что-нибудь действительно важное, амбрелла позвонила бы ей. но отвлекать алебарда казалось кощунством, пускай в замке происходит что угодно, но мигрень надо побороть, иначе спокойной жизни не видать. пускай алебард в неведении, авось пока он там нежится в ванной, все проблемы удастся решить. но без алебарда амбрелле спалось тяжко; она всегда засыпала с мыслью о том, что верный слуга спит этажом ниже, в соседней комнате слева. а сейчас там пусто. амбрелла могла бы сорваться посреди ночи, напугать стражу и дворовых караульных, но добежать до алебарда, будь он даже на другом конце зонтопии, не в ангельском падении, но в гроте, лазурном или в хрустале. но сейчас он лечится в вероне, и тревожить его нет нужды. амбрелла вдруг ощутила еле уловимый укол одиночества, но смогла загнать это чувство в самый дальний уголок, куда-то под лёгкие, и мягко прилегла обратно. подложила ладонь под голову, закуталась в одеяло и постаралась закрыть глаза, но события кошмара встали в сознании неизгладимой, мутной стеной. какие-то глупости, словно стены перемешались, и со всех сторон шёл странный свет, не чистый, а будто металлический, как меч… как меч! а потом человек… с руками в глине, в испачканной одежде, гончар или скульптор. я что-то ему сказала, и он расплакался, а я словно со стороны наблюдаю, язык говорит, а я им не владею, будто это не я, и моим телом управляет кто-то другой. ужас, какой ужас! я довела человека до слез и даже не попыталась успокоить! я всё боролась с этой сущностью, которая продавливала в нем душу, и только под конец, кажется, смогла: сказала что-то про любовь, и он оттаял, ускользнув горячими каплями в городской водосток. и ничего больше не было, только трубный шум. ах, если бы я только запомнила лицо этого человека, его имя, я бы смогла разглядеть его в толпе, чтобы понять по глазам, видел ли он этот сон так же отчетливо. но я забыла! я всё забыла! ах, почему воспоминания о снах так недолговечны и мутны? я помню пыль слов и воду событий, по которой вожу вилами времени, пытаясь что-то написать. есть ли моя вина в страхе людей передо мной? на неё вдруг пахнуло нежной усталостью и теплом, словно из разогретой духовки, оттаяли стылые локти и заледеневшие от тоски пальцы. амбрелла почувствовала, что её простили. тот, кто боялся ее, отпустил страх, и он ушел на речное дно, илистое и мутное, словно бутылочное стекло. вина ослабила ядовитые путы, и амбрелла забылась.