sometimes the unexplained can define you (sometimes silence is the only sound)

Он задыхается, просыпаясь, дезориентированный и растерянный, чувствуя себя так, будто он только что всплыл на поверхность после долгого погружения в глубокую воду. Он не знает этого, но сейчас час джи, то самое время, в которое он просыпается каждое утро, точно, как часы. Все еще тяжело дыша, с нервно колотящимся в груди сердцем, он оглядывается. Он лежит на лесной подстилке, под ним небольшое ложе из зелени, слабый солнечный свет освещает тонкие черты его лица. Он не... Он не знает, где находится. Лес - это лишь одно большое пятно непонятной зелени, а он сам одет в простую, поношенную белую одежду, странные повязки, и... Как его зовут? Как его зовут? Он не... Он не знает кто он такой? Что он делает здесь совсем один, с урчащим от голода животом и пересохшим от ноющей жажды ртом? Но, чем дольше он бодрствует, тем больше осознает. Словно маленькие подсознательные сообщения, запрограммированные прямо в его душе, важные, независимо от того, помнит он их источник или нет, шепчут: Продолжай двигаться. Ты всегда один. Так будет лучше. Его глаза еще раз осматривают окрестности, и он, наконец, замечает бамбуковую шляпу у себя под боком - и чужая привязанность проникает в него, говоря ему: Это твое, это важно. Не потеряй ее. И он идет к ней, желая привязать себя к той части этого странного мира, которую он наконец-то узнал, но останавливается, увидев небольшую стопку блокнотов, которые скрывались под ней на сложенном холщовом мешке. Хотя он знает, что они должны быть его - в конце концов, они были под шляпой, но он все еще не решается взять их в руки. В животе у него застыл ужас, словно он уже знает, что будет написано в блокнотах, и ему это не понравится. Однако мысль о том, что в них может содержаться какая-то подсказка о его ситуации, преодолевает этот страх, и он тянется к ближайшему. Последняя запись гласит: "Вас зовут Се Лянь". — Се Лянь, — думает он, размышляя над формой этого имени и тем, что оно символизирует. Се - благодарность; Лянь - жалость или привязанность. Должна быть какая-то связь, думает он, слегка оцепенев. Но... он чувствует себя отстраненно, как будто это чья-то чужая собственность, чужое имя.

Каждый день вы просыпаетесь и ничего не помните о предыдущем дне вот уже шестьдесят четыре года. Возможно, это проклятие, но, видимо, те немногие люди, с которыми вы разговаривали, не знали, как это исправить. Избегайте входить в большие города, не надев какую-то маскировку и не придумав псевдоним - ваше лицо мгновенно узнают, и в некоторых случаях это приведёт к тому, что вас прогонят. Вы не знаете почему. Вы не смогли спросить. Вы не знаете кто вы на самом деле, - у вас никогда не было возможности записать это.

Се Лянь прикусил губу, прижимая руку к сердцу. Что он был за человек, что его так осуждают? Совершил ли он что-то такое, что заслуживает проклятия памяти в качестве наказания? Испуганный самой идеей, он отгоняет эту мысль и продолжает читать.

Вы зарабатываете деньги либо сбором металлолома, либо уличной подработкой. Вы можете разбивать камни о свою грудь! У вас также есть две проклятые канги, одна на лодыжке, другая на шее.

Подкрадывающаяся мысль о том, что Се Лянь в прошлом совершил что-то злое и был за это жестоко наказан, обретает все больший смысл.

У вас также есть некое духовное устройство, хотя оно не требует духовной энергии.

Это повязка на запястье. Она очень милая!

Се Лянь с сомнением смотрит на свое запястье, и его глаза расширяются, когда повязка на запястье взлетает в воздух и касается его щеки, показывая себя теперь, когда о ее существовании стало известно. — Привет, — шепчет он, неуверенно протягивая руку, чтобы погладить ее, и хихикает, когда она обвивается вокруг его пальцев. Он возвращается к блокноту.

Хотя вы не помните почему, есть вещи, которые вас пугают: вы ненавидите, когда вас как-то сдерживают, полуплачущие, полусмеющиеся маски вызывают у вас панику.

Дрожь пробирает Се Ляня, и ему вдруг становится очень холодно.

Вы можете владеть мечом, но это вызывает у вас тошноту. Наконец, не задерживайтесь долго на одном месте - у вас ужасно гнилая удача. И не тратьте место в блокноте, если это не относится к делу! Вы все равно забудете завтрашний день, так что просто следите за датой.

Се Лянь сидит на этой лесной подстилке и смотрит на запись, эмоции завязываются в сложный, неприятный узел. Однако через мгновение он тихо вздыхает, собирает все блокноты (кроме самого старого, который он решил прочесть на ходу) в холщовый мешок и поднимается на ноги. Он мог бы сидеть здесь весь день, борясь с чудовищностью своего положения, погрязнув в обидах и беспокойстве, но что бы это дало? Он... он все равно сегодня новый человек, совершенно не похожий на того, кто был изначально проклят, совершенно не похожий на того, кто родился, жил и умер вчера. Единственное, что можно сделать, это продолжать двигаться вперед.

***

Он задыхается, просыпаясь, дезориентированный и растерянный, чувствуя себя так, будто он только что всплыл на поверхность после долгого погружения в глубокую воду. Он не знает этого, но сейчас час джи, то самое время, в которое он просыпается каждое утро, точно, как часы. Все еще тяжело дыша, с колотящимся в груди сердцем, он подводит итоги. Он лежит в кровати, которая кажется ему... не совсем удобной, но достаточной, несмотря на то, что она жесткая как доска. Комната скудная и пустая, за исключением небольшого шкафа, золотой маски и стопки блокнотов, лежащей у него под боком. Несмотря на всю простоту комнаты, его сердце начинает биться быстрее, потому что он не понимает, где находится, шуршание его спальной одежды ему незнакомо, и... Он не знает своего имени. Как его зовут? Он с минуту колеблется, прежде чем взять блокнот, лежащий на самом верху стопки. Он гораздо изящнее остальных, украшен, похоже, золотой краской и аккуратно переплетен. Мгновение он просто сидит, ощущая в ладонях незнакомую тяжесть. Он делает глубокий вдох и открывает книгу на самой последней записи.

Вас зовут Се Лянь.

— Се Лянь, — думает он, размышляя над формой этого имени и тем, что оно символизирует. Се - благодарность; Лянь - жалость или привязанность. Должна быть какая-то связь, думает он, слегка оцепенев. Но это... кажется далеким, словно что-то, что пришло к нему во сне.

Каждый день вы просыпаетесь и ничего не помните о прошедшем дне, вот уже триста восемьдесят два года.

Запись говорит ему, что это, вероятно, проклятие; что он мгновенно узнаваем, и поэтому вынужден всегда скрывать свое лицо под золотой маской. Он не знает, кем был раньше, но знает, кто он сейчас: Фан Синь, который обучает молодого принца Юнъани, Лан Цяньцю, владению мечом. Подросток смышленый и искренний, но не проявляет интереса к учебе. Другие наставники обижаются на него за то, что он умеет привлечь и удержать внимание Лан Цяньцю, но они слишком вежливы, чтобы сказать об этом. Далее в записи описываются вещи, которые ему нужно знать о королевской семье - их имена, насколько они были благосклонны к его проклятию, как они потратили драгоценные ресурсы, пытаясь найти решение, но не нашли его, а также о текущей политической ситуации, включая попытку интеграции остатков народа Сяньлэ. Он как раз закончил читать об упражнениях, которые вчера выполнял молодой принц, и о том, какими, по его мнению, должны быть следующие шаги, когда раздался нетерпеливый стук в дверь. — Учитель? — Лан Цяньцю, я полагаю, — думает Фан Синь, затем надевает маску и идет отвечать. Он изо всех сил старается не обращать внимания на то, что в животе у него все время бурлит, что он когда-то был Се Лянем, который был проклят за какое-то неизвестное преступление, чье имя так же незнакомо, как и все остальное, - и как легко принять роль этой новой личности. Он чувствует себя хамелеоном, автоматически принимающим цвета каждой новой среды, только он не может вернуться к своему первоначальному, естественному состоянию. Кто же он на самом деле? И имеет ли это вообще значение?

***

Он задыхается, просыпаясь, дезориентированный и сбитый с толку, чувствуя себя так, словно только что всплыл на поверхность после того, как утонул в глубокой воде... О боги, здесь темно. Так темно. Его хриплое дыхание громко отдается в ушах, ему не хватает воздуха, где весь воздух...? Он мечется, слезы боли и паники наворачиваются на глаза, а руки нащупывают шершавую деревянную поверхность над головой и вокруг него. Что-то рвется в груди, горячая, яркая агония разрывает его пополам, и он чувствует металлический привкус в горле. Голодный рев желудка и обезвоживание едва слышны. Он не знает где он, как он сюда попал, или почему он здесь оказался, и он не знает как его зовут? Он снова пытается дышать, задыхается и... Теряет сознание.

***

Много лет спустя из гроба, задыхаясь и плача, вываливается человек, глаза которого не могут выдержать даже слабого лунного света над головой. Утром, солнце будет ужасным и ярким, а человек будет лежать в грязи, с перевязанными глазами, не в силах понять, почему ему так больно, не понимая, почему ветерок так прекрасен и почему он так жадно впитывает тепло солнечного света. А пока он стискивает зубы, сжимает штырь в груди и медленно вырывает его из своего тела. Кровь брызжет повсюду, пачкает землю под ногами - он так долго пролежал в этой могиле, что его тело приспособилось к ней, как дерево, поглощающее предмет - и он несколько раз теряет сознание во время процесса, но маленький тихий голосок в его голове говорит, что это необходимо, что он должен избавиться от этого. Когда он заканчивает, он отбрасывает предмет, липкий от пота и агонии, и тащит себя... в каком-то неизвестном направлении. Неважно куда; все, о чем он может думать, - это как можно большее расстояние между собой и этим гробом, этим личным адом, в котором он проснулся, которого он так ужасно, иррационально боится. Тихий подсознательный голосок в голове говорит ему, что если он еще немного побудет здесь, кто-нибудь найдет его и вернет обратно. Кто-то посадил его туда. Даже если он ужасный человек, которого наказали за что-то отвратительное, он не хочет оказаться в положении, когда такое может случиться с ним снова, никогда больше. Просто безопаснее быть одному. Блокнотов не видно.

***

Хуа Чэн находит в гробу первый блокнот примерно через двадцать лет после освобождения Се Ляня. Это случайная находка, ставшая возможной только благодаря его неукротимой удаче. Человек, нашедший ее во время своих странствий и не имевший представления о ее истинной ценности, поставил ее на кон в игре, крича, что это дневник культиватора, страдавшего амнезией много веков назад. Хуа Чэн всегда интересовался непонятными историческими документами, и описание вызвало у него любопытство, поэтому он решил принять эту ставку. В правом верхнем углу стояло число "двадцать пять", что указывало на то, что это, скорее всего, один блокнот из комплекта. Он открыл первую страницу, намереваясь лишь бегло просмотреть ее, и тут же застыл на месте. Тебя зовут Се Лянь. Имя его Бога, имя его возлюбленного, которого он искал на протяжении веков. Потерянный, одинокий и, похоже, не знающий, кто он такой. Весь Призрачный Город мог почувствовать, в какую ярость он впал в тот день. Игорный дом быстро очистился, а улицы опустели, как крысы попрятавшиеся в канализацию - даже Инь Юй не осмелился приблизиться к нему, когда Собиратель Цветов под Кровавым Дождем выл от горя и ненависти к самому себе из-за страданий его Бога, которые он снова оказался не в силах предотвратить. Неделю спустя Хуа Чэн, наконец, появился и объявил большую награду каждому, кто сможет принести ему больше этих блокнотов.

***

Он скитается годами, безымянный и жалкий, страшась людей и боли, которую они неизбежно приносят. Какая-то часть его, все еще помнит столетие, погребенное под землей. Он не ведет никаких записей - какое это имеет значение? Он ничего не знает о своем прошлом, так что записывать не о чем. Просто меловая доска, которая каждое утро просыпается идеально чистой и незапятнанной. Если кто-то спрашивает, он тихо отвечает: "У Мин", а затем так же быстро уходит. — Лучше быть одному, — говорит ему этот тихий подсознательный голос в голове. Он боится чистой темноты. Его клаустрофобия калечит его, отправляя в ужасные глубины панической атаки всякий раз, когда она овладевает им. Он - открытая рана, свежая, как оголенные нервные окончания; страх и боль - это то, что было вплетено в саму его основу, так что это стало так же инстинктивно, как дыхание. Он продолжает двигаться. Это единственное, что он может делать в таком состоянии.

***

Он задыхается, просыпаясь, дезориентированный и растерянный, чувствуя себя так, будто он только что всплыл на поверхность после долгого погружения в глубокую воду. Он не знает этого, но сейчас час джи, то самое время, в которое он просыпается каждое утро, точно, как часы. Все еще тяжело дыша, с колотящимся в груди сердцем, он оглядывается. Он лежит на бамбуковой циновке на полу старого, полуразрушенного дома. Земля - твердая грязь, стены голые, за исключением нескольких неуклюжих картин, а солнечный свет ярко светит сквозь щели в крыше. — Ты проснулся, — говорит кто-то мягким голосом. Он инстинктивно бросается назад, прижимаясь к стене. По непонятной ему причине сердце начинает бешено колотиться в груди, зрение тускнеет. Он хочет бежать, но не может — лучше быть одному... — — О боже, — продолжает голос, и рядом с ним, на колени, опускается старая морщинистая женщина. Она говорит: —Прости, я не хотела тебя напугать. — Ах, — выдавливает он, потеряв дар речи от ужаса. Старуха продолжает стоять на коленях на полу, терпеливая и непоколебимая, как старый дуб, укоренившийся глубоко в земле. Она все время говорит с ним - о своем маленьком саде, о своих детях, которые давно уехали. Что-то в ее спокойном поведении умудряется достучаться до рациональной части его мозга, и медленно, так медленно, он начинает успокаиваться, хотя страх, который перевернул весь его мир, никогда не проходит полностью. Он сглатывает один раз, затем сглатывает снова. Наконец спрашивает: — Где я? — Чувствуешь себя немного лучше, да? — спрашивает старуха. Она поднимается на ноги нарочито медленно, как будто знает, что если сделает резкое движение, он вернется в то необъяснимое состояние бездумного страха. — Ты упал на дороге возле моего дома, и я принесла тебя сюда. Вот, поешь немного конджи. Он удивленно моргает от ее слов. Подсознательный голос в его голове все еще кричит ему, что лучше быть одному, люди причиняют боль - но она так заметно хрупка, что он не представляет, как она может причинить ему боль. И она предлагает снять острое чувство голода в его желудке. Он медленно, недоверчиво подается вперед, готовый броситься наутек при малейшей провокации. Старуха бросает взгляд на выражение его лица, ставит миску на пол в центре комнаты и отступает. Затем она занимается подметанием твердого грязного пола, что придает ему достаточно смелости, чтобы поднять похлебку и нерешительно зачерпнуть немного в рот. Вскоре он обнаруживает, что жалко благодарен ей за то, что она не смотрит на него, поскольку после третьего глотка, по его лицу начинают беззвучно капать слезы. Он даже не знает, почему он плачет. Просто в нем что-то сломалось очень, очень давно. — Ты слишком худой, — праздным тоном комментирует женщина, нарушая тишину. — У тебя есть имя? Он откладывает миску и голосом, осипшим от неправильного использования, признается: — Я не помню. Она делает паузу, переваривая это мгновение, а затем решительно кивает. — Ах, хорошо. Ты можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь. Он вытирает влажное лицо, и какое-то давно похороненное чувство приличия заставляет его сказать: — Я... не могу навязываться. — Ерунда, — говорит женщина, пренебрежительно махнув рукой. — Но если тебя это так беспокоит, ты можешь помочь мне в саду, когда окрепнешь, хорошо? Слишком уставший и испуганный, чтобы спорить, он в конце концов кивает.

***

Он живет у старухи почти три года. Когда она узнает о его проклятии, она находит старую записную книжку и велит ему записывать все, что он считает важным. Когда он протестует, что это не имеет значения, так как на следующее утро он все равно все забудет, она с любовью шлепает его по голове и говорит: — Конечно, это важно. А что еще делать если вы каждый день просыпаетесь без памяти? Разве ваш выбор и опыт имеют меньшее значение только потому, что вы забываете их на следующий день? Ай-я, У Мин, слушайся старших! Сначала он записывает лишь несколько вещей: имя старушки (“бабушка”, настаивает она), деревню, возле которой они живут, свои ежедневные обязанности. Со временем, когда его психическое состояние становится менее хрупким, менее похожим на треснувшее стекло, которое вот-вот разлетится вдребезги, он начинает отступать от своего страха и записывать все больше и больше.

Я люблю вкус персиков. Бабушка всегда ворчит, что я избалован, но она все равно их чистит.

Лежать в траве и смотреть на звезды ночью - это самое лучшее! Бабушка показала мне, как найти несколько созвездий.

Разумная повязка очень полезна при сборе урожая. С ее помощью я очень быстро справляюсь со своими обязанностями!

Со временем, голос в глубине его сознания, шепчущий, что лучше быть одному, страх, который был неразрывно связан с его сущностью, становится все тише и тише, рассеивается в нечто с менее острыми краями - по крайней мере, так говорит ему бабушка. Все, что он знает, это то, что, просыпаясь на бамбуковой циновке, он чувствует тепло и спокойствие, не ожидая того, что очень скоро ему будет больно. Примерно на второй год его жизни с бабушкой, люди в деревне начинают обращаться к нему, когда он идет по делам. Они дразнят: "О, опять бабушкин молодой человек!" и тайком угощают его, когда бабушка отвернулась. Конечно, он никогда не помнит, кто они такие, но он настолько добродушен, что жители деревни быстро принимают это как странную, но в конечном итоге безобидную причуду. Необъяснимым образом он сам начинает застенчиво улыбаться, неуверенно смеяться, и дразниться в ответ. Это... это хорошо. Он счастлив; он любим. Он даже представить себе не мог, что может быть так напуган, как, видимо, был напуган, когда впервые пришел к бабушке, когда она осторожно затронула эту тему. Неожиданная болезнь бабушки, разразившаяся в разгар зимы, становится ужасающим, шокирующим событием в спокойной жизни, которую он здесь построил. Когда он лихорадочно просматривает свои записные книжки за последние несколько лет, он находит лишь поверхностные записи о персиках, о том, как бабушке нравится, когда он показывает ей глупые фокусы. Не найдя ничего лучшего, он идет в город, оставляя за собой глубокие следы на снегу, и начинает стучаться в двери людей, умоляя о помощи. Он не знает их, не смог бы назвать их имен, если бы вы приставили меч к его шее, но они без колебаний начинают действовать. Они проделывают долгий путь обратно в свою маленькую лачугу, приносят одеяла и теплые супы, которые У Мин и бабушка никогда не смогли бы себе позволить, даже если бы горожане им это позволили. У Мин испытывает чувство жалкой благодарности и одновременно чувствует себя жалким, потому что он ничего не может сделать, ничем не может помочь. Он просыпается каждое утро, читает блокноты, а потом сидит у бабушкиной кровати, когда она хрипит и кашляет, окруженный едой, травами и инструкциями по их использованию от людей, чьи лица он не может вспомнить, как бы ни старался. Впервые за долгое время, в самые мрачные моменты, он думает: может быть, лучше быть одному.

***

Он задыхается, просыпаясь, дезориентированный и растерянный, чувствуя себя так, будто он только что всплыл на поверхность после долгого погружения в глубокую воду. Он не знает этого, но сейчас час джи, то самое время, в которое он просыпается каждое утро, точно, как часы. Все еще тяжело дыша, с колотящимся в груди сердцем, он оглядывается. Он лежит на бамбуковой циновке на полу старого, полуразрушенного дома. На полу - твердая грязь, усыпанная маленькими баночками и стопкой блокнотов, а небо за окном - железно-серое, хлопья снега мягко падают на землю. Здесь очень, очень холодно и очень тихо. Сбоку от него лежит длинная, комковатая стопка одеял. Что-то в этом наполняет его странным чувством тревоги, и он нерешительно отодвигается назад, создавая некоторую дистанцию. Он чуть не выпрыгивает из кожи, когда что-то двигается позади него, и раздается тихий стук предметов о пол. Он расслабляется, когда понимает, что это всего лишь блокноты, разбросанные в беспорядке. Любопытствуя, он поднимает один из них; он легкий, явно сделан из какого-то дешевого материала, и на нем сверху написано число "4". Когда он пересчитывает их, оказывается, что всего их пять, поэтому он решает, что это, должно быть, предпоследний по счету том. Он переходит к самой последней записи и узнает, что его зовут У Мин, что он живет здесь последние два с половиной года с кем-то по имени "бабушка". Он делает большую часть работы в саду и по дому, а взамен она разрешает ему жить здесь, чистит ему персики и яростно дразнит его. Губы У Мина поджаты. Он не смотрит на неподвижный комок одеял. Он берет блокнот с цифрой "5" вверху и перелистывает до последней записи. Помимо обычного представления о том, кто он и где находится, здесь есть и это:

Бабушке сегодня было очень плохо.

Приехала врач из города, и у нее было плохое выражение лица, когда она ее осматривала. После этого она отвела меня в сторону и сказала, что бабушка слишком сильно похудела, и что ничего нельзя сделать, поэтому я должен сделать все возможное, чтобы ей было комфортно.

У Мин сворачивается в клубок и прижимает блокнот к груди, когда читает. Комната кажется слишком маленькой - через всю комнату, под стопкой одеял... —

Бабушка, похоже, ничего не понимала и за весь день смогла съесть только пару ложек супа. Но сегодня вечером она ненадолго пришла в себя. Она попросила меня записать все, что она сказала, чтобы завтра я тоже все вспомнил:

"У Мин, я знаю, что мы не часто говорим откровенно, но я должна сказать следующее: Ты так сильно отличаешься от того маленького испуганного ребенка, которого я встретила впервые. Я хочу, чтобы ты знал, что, хотя ты, возможно, и не помнишь этого, ты способен сделать так много хорошего и принести радость в жизнь других людей. Я знаю, что ты, безусловно, принес радость в мою.

Я надеюсь, что и я смогла принести тебе мир. С тобой все будет хорошо".

Он пытается продолжить читать, но его зрение затуманилось, слезы жгут его холодные щеки. Как он должен смириться с этим? Как? Кто-то чистил ему персики, делился своими скудными ресурсами, любил его три года, а у него даже не хватило порядочности понять, что она умерла ночью, как только он проснулся... Он не может этого сделать. Он не может этого сделать. Он выходит на улицу, почти не чувствуя холода, несмотря на босые ноги и тонкий халат. Через несколько часов он встанет и сделает для нее погребальный костер. Через несколько часов он соберет воедино те части себя, которые сможет вспомнить, и продолжит жить дальше. Через несколько часов он постарается стать таким человеком, каким, по словам бабушки, он мог бы быть - добрым, способным творить добро, потому что его поступки имеют значение, даже если он их не помнит. А пока он сидит перед домом, раздраженный, как оголенный нерв, и думает: “Лучше бы я был один”.

***

Ему требуется невероятно много времени, чтобы понять, что он бессмертен. По правде говоря, трудно сказать, что ты совсем не стареешь, если не можешь вспомнить, как выглядело твое лицо накануне. Даже когда в его записной книжке записано, что технически ему уже больше семидесяти лет, он не задумывается о том, почему его лицо выглядит так, как будто оно должно принадлежать подростку, или почему он быстрее и сильнее большинства опытных культиваторов. Когда твоя жизнь состоит из двадцати четырех часов, в конце концов, у тебя есть более важные заботы. Сбор информации о себе, особенно когда ты подозреваешь, что человек, которым ты был, не из тех, с кем ты хотел бы себя ассоциировать, стоит очень низко в списке приоритетов. Но однажды, во время очередной стычки между солдатами Юнъани и Баньюэ, его затаптывают до смерти. — Ах, — думает он, со слабым оттенком усталости и горького облегчения, опуская глаза. — Вот так все и закончилось. Затем, почти десять часов спустя, он просыпается на берегу близлежащей реки, залитый грязью и собственной кровью, в окружении трупов своих товарищей. На мгновение он устремляет взгляд в бесконечное черное небо, мерцающее десятками тысяч звезд, похожих на драгоценные камни, вставленные в богатый бархат. Он щелкает языком по грязным зубам, вспоминает, как хрустят кости и рвется плоть под тяжелыми, безжалостными копытами, и переворачивается, чтобы его вырвало. — Почему я не мог проснуться позже? — жалобно думает он, отплевываясь, и на глаза наворачиваются слезы. — Я не хочу вспоминать об этом. Облегчение, которое он испытывает от осознания того, что у него все еще есть при себе мешок с блокнотами, омрачается горьким осознанием того, что его будущее "я" будет читать о том, каким жалким и ужасным был весь этот опыт. Каждый день, просыпаясь, он будет вынужден примиряться с этим знанием. Когда тошнота, наконец, проходит, он тащит себя к воде, чтобы смыть остатки тошноты с лица. Он чуть ли не пьет, но потом смотрит вверх по течению, видит силуэты тел, плавающих на мелководье, и передумывает. Уголком глаза он уловил движение, и его взгляд метнулся вниз... Его отражение смотрит на него в ответ, под его широко раскрытыми глазами - мешки, похожие на глубокие синяки. Под носом все еще запекшаяся кровь, волосы слиплись, и он нерешительно поднимает руку, проводя дрожащими пальцами по щеке. — Это ты, — говорит он себе, человек, который выглядит как семнадцатилетний, глаза которого кажутся нестареющими. Это тело, в котором ты жил последние семьдесят лет, возможно, больше, было растоптано всего несколько часов назад. Кто-то там должно быть очень, очень ненавидел его, чтобы проклясть его бессмертием и неспособностью помнить. Неважно, что он совершил, это кажется... слишком жестоким. Неужели его жизнь навсегда останется такой? День за днем просыпаться ни с чем, засыпать, зная, что его немногочисленный опыт, жизнь, которую ему удалось собрать воедино, просто исчезнет... Он переворачивается на спину, не обращая внимания на то, как мерзкая речная вода впитывается в его длинные волосы, и закрывает лицо рукой. Он... он запишет это, как только сможет собраться с силами. Это не то, что он должен забыть, как бы ни было заманчиво. Но позже. После того, как он вытащит себя из глубин своего отчаяния. После того, как он перестанет мечтать о том, чтобы присоединиться к своим сослуживцам в их вечном, спокойном сне.

***

Он задыхается, просыпаясь, дезориентированный и растерянный, чувствуя себя так, будто он только что всплыл на поверхность после долгого погружения в глубокую воду. Он не знает этого, но сейчас час джи, то самое время, в которое он просыпается каждое утро, точно, как часы. Все еще тяжело дыша, с колотящимся в груди сердцем, он огляделся. Он лежит на твердой земле рядом с небольшим кострищем, белый халат сложен под его головой в качестве подушки. Рядом с ним лежит пара вещей: бамбуковая шляпа, на которой заметно много заплат, подпертая маленьким, обветренным мешком. Он оглядывается вокруг, но не узнает никаких характерных черт уединенной скалистой ниши. На самом деле, теперь, когда он об этом думает, он не знает, что он здесь делает, не может определить происхождение ни мешка, ни шляпы, ни даже... Как его зовут? Кто он? В панике он копается в грязи, поднимает свою мантию и вытряхивает ее, чтобы посмотреть, не выпадет ли что-нибудь, осторожно копается в углях костра, ищет... он не знает, что именно. Просто ищет. Наконец он садится на пятки и зарывается лицом в ладони. Это... хорошо. Он в порядке. Он не думает, что его похитили, или что происходит что-то нехорошее. Он просто... один в глуши, без воспоминаний о том, кто он и что здесь делает. Потирая грязь на щеке, его взгляд, наконец, падает на мешок и шляпу, о которых он забыл до этого момента. С легким чувством самоуничижительного смущения он понимает, что ему, вероятно, следовало сначала проверить там, а не бегать вокруг, как курица с отрубленной головой. Он медленно поднимает мешок, ощущая его вес в своих руках. Он легкий настолько, что он ожидает, что он окажется пустым, когда заглянет внутрь. Но это не так - внутри он больше, чем снаружи. Широко раскрыв глаза, он тянется внутрь и вытаскивает ближайший предмет, которым оказывается маленький потрепанный блокнот. В правом верхнем углу написано "107". Он снова заглядывает в сумку и без особого удивления видит еще больше блокнотов, так много, что он даже не может предположить их количество. Рассматривая тот, который он сейчас держит в руках, он поджимает губы. Стоит ли ему читать этот, или лучше изучить блокноты внутри? В конце концов, он решает открыть тот, который держит в руках, на случай, если он содержит какую-то подсказку относительно его нынешней ситуации, а остальные изучить позже. Он делает глубокий вдох и открывает блокнот на первой странице.

Вас зовут У Мин. Вы не знаете своего настоящего имени.

— У Мин, — думает он. Аноним. Без смысла. Он чувствует внезапный озноб. Далее в блокноте объясняется, что каждый день он просыпается, ничего не помня о прошедшем дне, и так продолжается последние шестьдесят лет. Он никогда не встречал никого, кто узнал бы его, и никого, кто мог бы помочь ему справиться с проклятием. И он совершенно уверен, что это проклятие. Запись заканчивается предупреждением не тратить слишком много страниц блокнота на пустяки, поскольку бумага и чернила стоят дорого. Он мгновение смотрит на эти последние символы, затем аккуратно закрывает блокнот и откладывает его в сторону. Затем он начинает рыться в сумке, доставая стопку за стопкой блокнотов. Он раскладывает их по стопкам, упорядочивая по объему, от самых потрепанных, древних на вид до самых последних. 203, находит он и думает, что это, должно быть, последняя. 254, он находит и думает, что на этот раз он точно нашел их конец. 300 лежит у него в руках, и он такой тяжелый, как будто он несет в своих ладонях тяжесть неба. Он читает последнюю запись, скудную. Очевидно, он бессмертен, и так было последние 250 лет. Он зарабатывает на жизнь сбором металлолома. Повязка на его шее дружелюбна и добра, и он может ей доверять. Он страдает от несчастий, поэтому никогда не может оставаться на месте слишком долго. Он носит две проклятые канги: одну на шее, другую вокруг лодыжки. Некоторые вещи пугают его, хотя он уже не помнит, почему. На бумаге аккуратно выстроился длинный ряд отметок. Если ничего важного не происходит, просто поставь отметку - его слова, написанные и забытые давным-давно. Блокноты стоят дорого. Берегите страницы для важных дел. Просто следите за датой. Некоторые блокноты пропали; возможно, их украл кто-то, кто счел их ценность выше, чем они были на самом деле, или они пропали в результате несчастного случая. В любом случае, перед ним лежит его жизнь, сведенная в безличные итоговые отметки и короткие, вырезанные отрывки, которые передают самые важные детали и ничего больше. В его груди зияет дыра, и это старая рана, старая боль. Через двадцать четыре часа он проснется растерянным, дезориентированным и таким одиноким, и человек, которым он сейчас является, перестанет существовать. Единственное, что дает ему передышку, - это знание того, что тот, кем он был вчера, должно быть, решал тот же вопрос, должно быть, смотрел на эти итоговые отметки и чувствовал ужасный страх, что эта маленькая строчка на странице - все, чего он когда-либо добьется. И тот, кто был вчера, должен был понять, что с этим ничего нельзя поделать, что это та жизнь, которую он прожил, и, значит, это та жизнь, которую он должен продолжать жить. С этими мыслями он собирает остальные блокноты и засовывает их обратно в мешок (кроме первого, который он решил прочитать во время ходьбы). Он аккуратно затягивает шнурки и поднимается на ноги, бережно держа блокнот в руках. И тут... Что-то оживает внутри него, что-то, что было настолько мертвым и инертным, что он даже не заметил его существования. Свет вспыхивает в его конечностях, горит под веками, одежда поднимается вокруг него, словно подгоняемая ветром, и он только успевает задохнуться от шока и страха... И тогда он возносится.