Не веганутый, а с перчинкой

— Рыба, курица или говядина? — раздаётся приятный голос бортпроводницы, а из глубины её тележки доносятся будоражащие запахи, на которые желудок Антона моментально отзывается шумным бурлением. «И того, и другого, и третьего», — хочется ответить, но он путешествует в эконом-классе и вынужден сделать этот нелёгкий выбор между тремя равнозначно вкусными и желанными вариантами. — Говядину, — отвечает он после небольшого колебания. Всё-таки мясо — оно и в Африке мясо, хотя летит он не на чёрный континент. Пункт назначения Антона — не больше не меньше чем Октоберфест в Мюнхене, и он уже предвкушает, как от души полакомится румяными сосисками и отведает пятьдесят сортов пива, не меньше. Если спросить Антона Шастуна, каков его девиз по жизни, он не задумываясь выдаст: люблю повеселиться, особенно пожрать. Он не знает в этой жизни ничего прекраснее вкусной еды, щекочущей рецепторы и наполняющей желудок приятной, сытной тяжестью. Завтрак, обед и ужин — для лохов. Даёшь шестиразовое питание молодому растущему организму! А у него как раз такой — молодой и вечно растущий, стремящийся к двухметровой отметке, постоянно голодный организм. Среди его любимых блюд присутствует примерно всё. Антон уважает и традиционную русскую, и богатую морепродуктами средиземноморскую, и кисло-сладкую азиатскую кухню, не делая различий между высокохудожественными гастрономическими изысками и незатейливой, как вся его сущность, едой. Он с одинаковым удовольствием точит креветки в кляре и малосольную селёдочку с горчицей. Ему нет разницы, чем набивать брюхо — стейком медиум вел от лучших поваров Лондо́на или уплетать за обе щёки скрученную на скорую руку шаверму из ларька Ашота, что на районе за углом. Антон любит и печёную картошку, и выручающую в походах тушёнку, и спагетти под соусом Бешамель, и ароматный дымящийся рассольник. Он никогда не откажется заглянуть в Макдак или КФС, отдать должное королевскому бургеру да закинуть в себя ведёрко жареных куриных крыльев. А лучше два, шлифанув ещё сверху Кока-колой для пущего счастья. Что, вредная еда? Не-а, не слышали. В общем, Антон никогда не прочь немного подкрепиться. Но в отличие от пузатого автора этих слов, ему повезло гораздо больше: вся пища, поглощаемая им в промышленных количествах, как входит, так и выходит, будь то просто шарик (мороженого) или аж целый пятачок. Такой хороший у него обмен веществ. Антон и сам хороший, добрый. Да и с чего ему быть злым? Здоровье как у быка, лишнего веса нет. Поэтому, конечно, тех несчастных, которые вынуждены, словно бараны, жевать траву, он может только пожалеть. Пассажиры начинают дружно шуршать упаковкой, воздух в салоне наполняется сумасшедшими ароматами трапезы, а рот — слюной. Антон устраивает новообретённый контейнер на откидном столике, почти с благоговейным трепетом снимает фольгу и с наслаждением вдыхает аромат тушёного мяса. На гарнир положили овощной микс — эх, жаль, не макароны, было бы сытнее. Ну ничего, это тоже сгодится, он неприхотлив. Антон отправляет в рот щедро политые соусом кусочки и чуть ли не мычит от удовольствия, как та корова, которая стала сегодня его обедом. Перемежая мясо с зонтиками цветной капусты, он ловит полнейший дзен и уже предвосхищает, как закрепит это дело булочкой с маслом. У Антона прекрасное настроение, под ним на расстоянии десятка километров лентами вьются реки, спешат по своим делам крохотные автомобили, светятся огоньки городов. А впереди его ждёт незабываемый отпуск с друзьями, эмигрировавшими в Германию несколько лет назад, и кажется, что все вокруг должны быть такими же счастливыми и находящимися в радостном предвкушении. Но тут сквозь треск за ушами до него доносится недовольное, обвиняющее: — Я заказывал веганское меню. Что значит веганское, Антон не знает, но догадывается по созвучию с вегетарианским, что речь идёт о чём-то овощном. Причём в прямом и переносном смысле: чего хорошего в одной траве? Не сытно ж ни фига. Но, видимо, тот пассажир не разделяет его мнения: — Я это есть не буду. Ещё раз говорю, мне нужно веганское, — нудит с заднего ряда противный чувак, подпорчивая такое замечательное настроение. Антон в упор не понимает претензии. Тебе пожрать принесли, радуйся! Ведь всё полезно, что в рот полезло, верно? Так нет же, сидит выпендривается. — Но у меня отмечено для Вас халяльное, — обеспокоенно лепечет молоденькая стюардесса, чью ладную фигурку проводили до этого взглядом все мужики кроме Антона. (Нет, девушка объективно хороша, ничего личного, только ориентация.) — Такое Вас не устраивает? — Меня устроит только полное отсутствие животной пищи. Девушка, я не для того заказывал питание за неделю до перелёта, чтобы сейчас мне приносили трупы, — раздражённо бухтит пассажир. Стюардесса бормочет в ответ, что постарается уточнить, и удаляется по направлению к носу воздушного судна с невостребованным контейнером, а её напарнице приходится катить тележку дальше по проходу в одиночестве. Скандальный вегетарианец источает в атмосферу пассивную агрессию, и Антон готов поклясться, что ощущает её кожей. Ну надо же, какой пренеприятный тип, задерживает обед для всего самолёта и даже не заботится по этому поводу! Про таких говорят: «Сам не ам и другим не дам». Антон вспоминает мемы про воинствующих защитников животных с морковкой, занесённой для удара. Они такие злые, потому что всё время голодные, — смекает он. Ишь ты, не устраивает его халяльное питание. А хуяльного ему не принести? Спустя несколько минут, которые Антон употребил на то, чтобы размазать по булочке плавленый сыр и с удовольствием её умять, возвращается стюардесса с плохими новостями: на борту воздушного судна нет веганского спецпитания. И пусть Антон не лишён чувства сострадания к ближнему, оставшемуся голодным, он не собирается испытывать его к тому, кто докучает окружающим и создаёт проблемы, а именно это происходит сейчас. Поэтому он не может отказать себе в мелочном удовольствии посмотреть, как вытянется лицо этого недоделанного зожника, да и просто узнать, как тот выглядит. Наверняка какой-нибудь стрёмный, хилый задрот — откуда у него сила, из кабачков, что ли? — в очочках, с сальной чёлкой. «Ешь что дают», — хочет поддеть его Антон. Но в тот момент, когда он оборачивается и его глаза встречают взгляд чужих — синих, пронзительных, холодных, словно лёд в Блю Кюрасао, — не успевшие сорваться с языка обидные слова застревают у Антона в горле. Сердце, по ощущениям, подпрыгивает туда же, и он пытается протолкнуть этот комок обратно, судорожно глотая. Он угадал только с очками. Молодой человек, сидящий на противоположной от прохода стороне через ряд от него, оказывается запредельно, просто до неприличия красивым. Его точёные черты лица прекрасно смотрелись бы на полотнах средневековых живописцев, а стройное, подтянутое и очевидно тренированное тело отлично смотрелось бы без одежды — да, пусть дизайнерской и стильной, да, подобранной со вкусом, да, с иголочки — но тем не менее. Вырез простой чёрной футболки открывает взору выраженные ключицы, короткий рукав повторяет очертания накачанного бицепса — Антон жадно скользит по нему взором, испытывая восхищение напополам с лёгким уколом зависти: у самого такого нет. Таким охуенным парням должно быть законодательно запрещено являться вегетарианцами. Но, вопреки этому пожеланию, в области груди на футболке виднеется белый принт — коровья морда в перечёркнутом кружке и надпись: #уберитемясо — это, конечно, эпикфейл, но испортить впечатление от превосходного торса невозможно. Дальше — больше. Антон спускается взглядом к ногам, затянутым в запредельно узкие джинсы, что само по себе не помогает остудить начавшую закипать кровь; но мало того, начиная от колен и до самого паха деним испещрён разрезами, в каждый из которых Антону неконтролируемо хочется занырнуть пальцами. Незнакомец настолько чётко залетает в Антонов сексуальный типаж, что богатое воображение моментально дорисовывает всё остальное. Однако он мысленно выдёргивает себя из едва не начавшегося порнофильма с красивым брюнетом в главной роли: имеется насущная проблема. Незнакомец ведь так и остался голодным — желание стебаться над этим фактом развеивается без следа вместе с образом несуществующего хлюпика. Теперь Антон иначе смотрит на ситуацию: режим «срочно накормить и подкатить» активирован. Травой, конечно, сыт не будешь, но раз он ничего другого не приемлет… Антон напряжённо думает, пытаясь найти вариант. Ему очень хочется чем-нибудь угостить попутчика, лишившегося обеда, но он категорически не знает, что же это может быть. Антон рад бы кинуть целый растительный мир к ногам прекрасного вегетарианца, но ему нечего предложить — он всё сожрал. Антон суетится, пересматривая свои контейнеры, и грустно вздыхает, глядя на одинокую, прилипшую к фольге стручковую фасоль. Его сосед по креслу сочно храпит, привалившись к иллюминатору, а на откидном столике перед ним стоит нетронутый комплект обеда. Сквозь полупрозрачную пластмассовую крышку маленькой коробочки виднеется салат, и помидорка словно подмигивает ему: «Да, сделай это». Антон решается на преступление. Воровато оглянувшись по сторонам, он аккуратно протягивает руку к чужому столику и прихватизирует контейнер с овощами. Теперь он во всеоружии и готов вручить своё нехитрое подношение. — Пс, — оборачивается он на сто восемьдесят градусов, протягивая через проход добычу. — Возьми, братан, у меня лишний был.

***

Арсений — ну конечно, а как ещё могли назвать такого эпатажного чувака, не Вова же какой-нибудь, а вот фамилия обычная, Попов — сидит закинув ногу на ногу, аппетитно хрустит огурчиками и периодически поправляет чёлку эффектным жестом. Она и так прекрасно выглядит, но каждый раз Антон находит что-то необычное в том, как ложатся волосы. Сосед Арсения по креслу отошёл размять ноги, и тот не преминул пригласить на его место своего спасителя от голодной смерти. На самом деле заслуги Антона несколько преувеличены: экипаж всё-таки подсуетился, и для Арсения собрали по сусекам подходящий вариант питания. Однако Антон успел до этого порадовать его угощением, ведь ложка дорога к обеду. Он оказался в нужном месте в нужное время и теперь наслаждается плодами своей находчивости, выразившимися в благосклонности наевшегося и подобревшего Арса. Ему нравится, когда его зовут сокращенным вариантом имени. Антону тоже нравится. У него множество вопросов касательно арсеньевского рациона, его личности и планов на пребывание в Германии, и он не знает, с чего начать. Антон мечется между желанием удовлетворить простое любопытство обывателя и возможностью блеснуть мастерством пикапера восьмидесятого уровня, получить заветный телефончик и подготовить почву для продолжения знакомства на земле. И всё же любопытство оказывается сильнее. — Так что же, получается, ты мясо совсем не ешь? — задаёт Антон мучающий его вопрос. — Не только мясо. Яйца и молочку тоже, — отвечает Арсений, и легче вообще не становится. — А жрать-то что тогда?! — восклицает поверженный в ахуй Антон. — Всё остальное, — спокойно отвечает Арсений. — Еды полно, — добавляет он и проводит рукой по горлу. — Но почему? — не успокаивается Антон. — Что почему? — Арсений улыбается в ответ, и по хитринке во взгляде понятно, что он прекрасно понял суть вопроса. — Ну, почему ты ни фига не ешь? — Это я-то ни фига не ем? — удивлённо восклицает Арсений. — Да я благодаря тебе объелся, — усмехается он и похлопывает себя по совершенно плоскому животу. — Не представляю, как можно насытиться травой, — сетует Антон, указывая на опустевшие контейнеры из-под полезной жрачки. — Ну ты ещё спроси, откуда я беру белок, — в синих глазах пляшут чертята, Арсений продолжает давить лыбу. — А кстати, да, откуда? — Пфф! Есть множество растительных источников аминокислот. Бобовые, грибы, орехи — нет никаких проблем. А насыщение без животных продуктов — вопрос привычки и не более того. — Ой, нее, — хмурится Антон. — Эт всё, конечно, хорошо, но я без мяса не могу. — Это распространённое заблуждение, — кивает Арсений, словно ожидал подобной реплики. — Многие думают, что умрут без мяса, ну или будут болеть. Но посмотри на меня и скажи: я сильно болезненный с виду? Антон улавливает плохо скрываемые нотки самодовольства в голосе. Его собеседник прекрасно осведомлён о собственной охуенности, и то, что он делает сейчас, называется напрашиванием на комплименты. Но тот наверняка регулярно получает массу комплиментов от разных людей, и факт того, что в данный момент он заигрывает именно с Антоном, желая услышать слова восхищения из его уст, приятно будоражит кровь. Интересно, Арсений тоже гей? Да стопудово! При взгляде на него Антонов радар не просто пищит, он орёт. — Ты офигенно выглядишь, — заверяет Антон, глядя прямо в глаза, пытаясь уловить хотя бы нотку смущения в ответном взгляде. Однако собеседник лишь расцветает от его слов, как цветок под солнечными лучами. Ебучий Нарцисс, не иначе, но Антону нравится и улыбающаяся мордашка, и такое безусловное принятие похвалы в свой адрес. — Несмотря на то, что неполноценно питаешься, — всё-таки добавляет он шпильку, чтобы Арсений не зазвездился. — Вот я-то как раз полноценно питаюсь, — усмехается тот, ничуть не обижаясь и не переставая звездить, — и именно поэтому так выгляжу. Сколько бы лет ты мне дал? — продолжает он свой незамысловатый, но безотказно работающий флирт. Антон, получивший карт-бланш на разглядывание нового необычного знакомого, с удовольствием использует эту возможность. Ежу понятно, что этой фразой Арсений намекнул: я старше, чем кажусь тебе. Но вот сейчас важно не проебаться и назвать такую цифру, чтобы была и правдоподобна, и ощутимо ниже истинного возраста. Иначе ожидания красавчика не оправдаются, и вечер быстро перестанет быть томным. Но для этого нужно сначала понять, а сколько ж ему лет на самом деле? Арсений терпеливо смотрит на него, улыбаясь одними глазами, и в уголках Антон замечает гусиные лапки. Они такие милые, что это не про возраст, это морщинки обаяния. Озорная чёлка скрывает лоб, который мог бы подсказать ответ, и это тоже не приближает к разгадке ребуса. Тело, которое теперь наверняка будет сниться во влажных снах, тем более не помогает: оно могло бы принадлежать хоть двадцатилетнему парню. Антон зависает в нерешительности и в конце концов пожимает плечами, сдаваясь. — Мои годы на -дцать уже закончились, — вздох, театральная пауза, а в глазах застыл озорной огонёк. — Что ты имеешь в виду? — Мне сорок, — доверительно шепчет Арсений, и брови Антона подскакивают до линии роста волос. — Пиздишь, — выдыхает он в охуевании. — Пизжу, — подмигивает тот. — Уже сорок один. — И в чём секрет? — всё ещё неверяще спрашивает Антон, мотая головой, словно отгоняя от себя вводящую в диссонанс информацию. — Ты пьёшь кровь девственниц, спишь в холодильнике?.. Арсений усмехается, а затем признаётся, потупив взор: — Для девственниц я безопасен. Одна часть Антона — та, что сканирует собеседника раздевающим взглядом, — при этом ликует, но есть и другая, которой просто необходимо докопаться до истины, и он настаивает на ответе: — И всё-таки? — Я же сказал: питание, адекватное биологическому виду, — да что ж такое, снова говорит загадками. — Чего? — Того. Ты вот машину водишь? — Вожу, — Антон совершенно не вдупляет, причём здесь автомобиль, но добавляет не без гордости: — У меня Шевроле Тахо. — Каким бензином заправляешь свою ласточку? — Девяносто пятым, разумеется, как и указано в мануале. — А чё не дизелем? — Ты что, с ума сошёл? Двигатель крякнет. — Вот именно, — кивает Арсений с таким невъебенно умным видом, словно это не он пять секунд назад предложил Антону испортить свою машину. — Если автомобиль, движок которого сконструирован под девяносто пятый бензин, заправлять любым другим, он будет ездить, да. Но быстро придёт в негодность. Так и с влиянием еды на человеческое тело. Только машину можно поменять, а жизнь у нас одна. Здоровье — тоже. — Но мы же испокон веков питались мясом, — возражает Антон, вспоминая уроки истории про пещерных людей. — Это всегда было, есть и будет есть. Арсений качает головой. — Всем только кажется, что без мяса никак. Влияние социума, рекламы и, конечно, пропаганды. Но ты же не зомби, воспринимай информацию критически. Задайся вопросом: кому выгодно, чтобы ты думал так, а не иначе? — А как же эти, как их там, нутрициологи, — осиливает Антон сложнопроизносимый термин, — они ведь говорят, что мясо необходимо для полноценной жизнедеятельности… Арсений закатывает глаза. — Конечно, они будут говорить! Получат от владельца мясокомбината денежки, ещё и не такое скажут. Но истина в том, что люди по своей природе — не хищники. — В смысле? — не догоняет Антон. Слишком большой массив новых сведений обрушивается на него сегодня. — Окей, объясню на наглядном примере. Вот скажи, какие у меня зубы? — спрашивает тот, обнажая в широкой улыбке рекламу «Нового жемчуга». — Э-э, ну, хорошие, красивые, — не понимает, чего от него хотят, Антон. — Разве они похожи на зубы хищника? Что-то я у себя не наблюдаю клыков, как у саблезубого тигра! Антон мог бы поспорить: клыки там есть, причём чисто вампирские. Такими только сердце вырывать у наивных авиапопутчиков. Эдвард Каллен и Луи де Пон дю Лак нервно курят в сторонке по сравнению с таким великолепным экземпляром, но, чтобы не нарушать логический ряд, Антон продолжает слушать молча. Арсений принимает это за согласие: — Во-от, — тянет он победно. — Нет клыков, поэтому в естественных условиях люди чисто физически не завалили бы тех животных, плоть которых употребляют в пищу, — морщится. — Слюна у человека не содержит нужной концентрации кислоты, чтоб обрабатывать волокна мяса. Но это ещё не всё, знаешь, что самое главное? — спрашивает Арсений. — Что? — Вот что, — заявляет тот, хватаясь за край своей футболки и задирая её чуть ли не до груди. Антон, ещё находящийся под впечатлением от возраста и от клыков, охуевает вновь. Узор из родинок на впалом животе напоминает созвездия ночного неба — Антон едва не капает на них слюной — той самой, что без повышенной кислотности в составе. Кожа настолько аристократично бледная, что мысли о вампирской сущности вновь возвращаются. Антон упускает нить разговора, забывает, почему Арсений закатал футболку в полном самолёте перед новым знакомым: картина маслом так прекрасна, что плевать он хотел на уместность — всё той же слюной. — Знаешь, что там? — спрашивает новоиспечённый стриптизер, кивая на свой низ, и Антон уверен, что знает. Или, по крайней мере, догадывается, потому что у самого то же самое, которое в сложившихся обстоятельствах начинает требовать к себе внимания. Однако Арсений уводит вектор диалога в иное русло, одновременно дразня и проводя ликбез, — словно катает Антона на американских горках: — Там девять метров кишечника. Девять, Карл! Как думаешь, зачем нам столько, и почему у плотоядных животных этот орган гораздо короче? Антон не просто этого не знает, он до сегодняшнего дня даже не знал, что этого не знает. Находился, так сказать, в зоне неосознанной некомпетентности, но Арсений лихо восполняет информационные пробелы в области биологии: — Растительная пища быстро продвигается по пищеварительному тракту, поэтому он должен быть достаточной длины, чтобы успеть всосать питательные вещества. Мясо, наоборот, находится внутри подолгу, и в случае с волками или львами это норм, их анатомия такое позволяет; но в человеческих длинных кишках это получится не просто долго, а пиздец как долго! Внутри нас мясо лежит сутками напролёт и просто тухнет, понимаешь? Оно является неподходящим виду гомо сапиенс. Растительная пища — тот единственный бензин, которым можно заправлять наш организм. Антон молчит, раздавленный катком арсеньевского красноречия. — Всё очевидно, Антон. Природа предназначила для человека фрукты и овощи, а не гниющую падаль, засыпанную химией, чтобы имела товарный вид, и нашпигованную солью со специями, чтобы её было возможно впихнуть в себя. Антон вздыхает, чешет голову, подбирая ответные аргументы в защиту мяса, и тут вспоминает, что в самом начале Арсений упомянул о непринятии ещё и молока. Можно сказать, на святое посягнул! Он спешит продолжить диспут: — Так, ладно мясо, с ним всё понятно. Ну а молочка-то чем не угодила? Пейте, дети, молоко, будете здоровы! Арсений указывает на свою футболку: — Моя мама очень красивая и совершенно не похожа на эту корову. Уверен, что и твоя тоже. Так почему мы должны питаться выделениями её вымени? Тем более в природе ни одно живое существо взрослого возраста не употребляет в пищу молоко. Арсений торжествующе складывает руки на груди и смотрит сквозь стекла очков, всем видом транслируя: «Шах и мат, господа мясоеды!» Антону больше нечего ответить: он далеко не так подкован в теме, мысли путаются. Он не согласен — он капец как не согласен с выводами! — но Арсений говорит так увлечённо, что он невольно залипает на экспрессивной мимике, на выразительных чертах лица, на горящих глазах, освещённых верой в собственные слова и правильность поступков. Арсений, так убеждённо рассказывающий о вещах, в которых разбирается, — это чертовски сексуально. А о сути его слов можно подумать как-нибудь потом. Антон фантазирует, как жарко и с придыханием Арсений шептал бы на ухо его имя, прижатый к двуспальной кровати, с ногами на его плечах. Антон определённо съел бы его — возможно, вместо завтрака, обеда и ужина. Своеобразный авиапопутчик вызывает в нём, помимо интереса, просто зверский аппетит. — Ты такой умный, так много знаешь, — восхищённо произносит Антон, снизив голос до интимного шёпота, чтобы Арсений понял: это совершенно точно подкат. Тот молчит в ответ, невинно хлопает длинными кукольными ресницами и смотрит взглядом с поволокой. Антон плывёт и сыпется, теряя самообладание. Он любуется улыбкой, гусиными лапками вокруг глаз и выпадает из реальности. Что-то невысказанное витает в воздухе, что-то неуловимо важное, но Антон не может ухватиться за эту мысль и сформулировать её. Арсений переводит взгляд на его губы, и сердце ускоряется до скорости сверхзвукового лайнера. Антона безумно тянет поцеловать его, открывшегося перед ним и так доверчиво смотрящего, но они в грёбаном самолёте с кучей народа вокруг, и хоть летят в толерантную Европу, дух гомофобной России сопровождает их отнюдь не в багаже. Поэтому лучше оставить поцелуи для свидания наедине, а сейчас самое время пригласить Арсения выпить на брудершафт какого-нибудь пива. Хотя, стоп, в его случае скорее всё же фруктового смузи. Наверняка он согласится, они сходят в кафешку, а потом… От предвкушения покалывает кончики пальцев, Антон представляет, с каким удовольствием разложит под собой упругое, сильное тело травоядного соблазнителя. Хотя, надо признать, что в случае с Арсением не хочется всё ограничивать банальным сексом. Во-первых, потому что понятия «банальный» и Арсений в одном предложении в принципе быть не должны. А во-вторых, Антону интересно говорить с ним. На несколько секунд между ними воцаряется тишина. Антон зависает, глядя на Арсения, а тот смотрит в ответ нечитаемым взглядом, в котором он, словно в зеркальной глади озера, ловит своё отражение. «Такой красивый», — думает Антон, и уже открывает рот, чтобы намекнуть на продолжение знакомства. Но в этот момент сверху раздаётся деликатное покашливание: сосед вернулся, будь он неладен. Антон нехотя встаёт, уступая тому человеку его законное место. Улыбнувшись напоследок Арсению, он решает взять паузу и подойти немного позже: в конце концов, лететь ещё около часа, успеется. А сейчас самое время прогуляться в хвост самолёта: возможно, у стюардесс найдётся пара лишних бутербродов — он вновь проголодался от пережитых эмоций и навалившейся инфы. Задумчиво жуя сэндвич, Антон стоит возле аварийного выхода, смотрит в иллюминатор и размышляет о словах Арсения. Он раньше никогда не рефлексировал по поводу питания и, будучи уверенным в универсальности пищеварительного тракта человека, не подвергал сомнению незаменимость мяса и молочной пищи. Но перед ним каких-то несколько минут назад сидел офигенный парень — живое опровержение всего, во что он верил. А самое удивительное, что при всей его неординарности, чудаковатости, инакости нутро Антона не воспринимает Арсения «чужим». Этот немного (ладно, много) странноватый, но очень симпатичный вегетарианец на самом деле такой же человек, как и он сам. Ведь то, что мы едим, не определяет того, какие мы внутри. Да, они очень разные. Да, Арсений питается травой. Но он, по крайней мере, не лез с нравоучениями и советами, не обзывал Антона убийцей животных, а просто рассказал о том, какой рацион считает правильным, и объяснил почему. Без осуждения, без оценок. И это очень подкупает. Антон прикидывает, мог ли бы он иметь серьёзные отношения с веганом? Совместно жить? В груди от этих мыслей вспархивает рой пресловутых бабочек, и бог его знает, откуда они взялись на такой высоте. Если не брать в расчёт странные пищевые предпочтения Арсения, а главное — быть честным с самим собой, Антон всегда хотел себе именно такого парня. Красивого, ухоженного, немного старше. Такого, мать его, интеллигента, чтобы рассказывал умные вещи и сыпал незнакомыми словами. Конечно, Антон был уверен всю жизнь, что со своим избранником будет валяться на диване, уплетая жареные свиные рёбра, и заливать их Балтикой девяткой, но уж никак не давиться листьями салата напополам с зелёной гречкой и прочей лабудой. А впрочем, это всё решаемо. Сейчас бы понять, каковы его шансы: вроде он тоже симпатичен Арсению, но кто знает наверняка? Да, тот явно играет с ним, но, возможно, он просто закончил театральный и вся его жизнь теперь импровизированная сцена. Антон ловит себя на том, что уже хочет снова, вот прямо сейчас, увидеть расползающуюся паутинку морщин вокруг голубых глаз и услышать задорный и насмешливый голос. Что может помешать ему? Намереваясь без отлагательств осуществить задуманное, он разворачивается в сторону прохода и уже собирается возвращаться на место, как вдруг воздушное судно резко дёргается в сторону, и он еле удерживается на ногах, кое-как успевая схватиться за чужое кресло. — Дамы и господа, наш самолёт вошёл в зону турбулентности. О боже, только не это. Если и существуют в мире вещи, которых он по-настоящему боится, то это тряска в самолёте. Страх совершенно иррациональный, но ведь от этого не легче: это из области неконтролируемого, сродни панической атаке. А так Антон, конечно, в курсе, что в воздушных ямах опасности не больше, чем в дорожных, что ни один самолёт ещё не разбился по причине турбулентности. Ещё бы объяснить это трясущимся поджилкам и моментально вспотевшим ладоням. Антону также хорошо известно, что воздушный — один из самых надёжных видов транспорта, и по статистике летать в двадцать пять раз безопаснее, чем ездить на машине. Но он дорого заплатил бы, чтоб оказаться сейчас за рулём своего чёрного железного коня, а не вот это всё. — Просим вас сохранять спокойствие и пристегнуть ремни безопасности. Легко сказать «сохранять спокойствие», Антон бы рад. Он делает два шага в сторону своего ряда, и самолёт опять подбрасывает на невидимой воздушной кочке. — Твою же мать! — ругается лысый мужик, на которого Антон навалился всем весом. А что он мог поделать?! — Простите, — он пытается извиниться, но получается какой-то слабый хрип. Самолёт мотыляет вновь, на этот раз ещё резче. Открывается багажная полка, и чьи-то вещи валятся в проход, задевая плечи близсидящих пассажиров. Те вскрикивают, и это имеет эффект домино: дети в салоне принимаются орать благим матом, как резаные поросята. На борту начинается паника. — Уважаемые пассажиры, мы находимся в зоне сильной турбулентности. Убедительно просим вас оставаться на своих местах. Добраться бы ещё до этого места! Пройти хоть несколько шагов на подкашивающихся ногах для Антона в данный момент экстремальная задача. Завидев неподалёку свободное кресло, он словно в замедленных съёмках доходит до него, бухается и судорожно пристёгивает ремень, не сразу справляясь с механизмом дрожащими руками. Некоторые пассажиры крестятся, другие сыпят нецензурной бранью, а стюардесса, до этого пытающаяся пройти по проходу с проверкой ремней, садится на своё место и пристёгивается сама. Её бледное, перепуганное лицо даёт понять, что ситуация немного вышла из-под контроля. Антон сидит ни жив ни мёртв, вцепившись в подлокотники кресла побелевшими костяшками. Сердце колотится в горле, он пытается вспомнить техники расслабляющего дыхания, которым учил психолог, но получается лишь беззвучно хватать ртом воздух подобно выловленной рыбе. А дальше происходит нечто ужасное — воздушное судно делает зигзаг, накреняется на левый бок, что пассажиры сопровождают диким, похожим на волчий, воем, и устремляется вниз, подкидывая внутренности Антона к потолку. Сердце в груди колотится пойманной птицей, ему там тесно, глупый орган словно пытается сбежать от этой жуткой ситуации, не понимая, что оно так не работает. Какой идиот придумал термин «свободное падение», при чём тут свобода? Все мышцы скованы от ужаса, пошевелиться невозможно, а впереди маячит призрак неотвратимой гибели. Антон начинает мысленно прощаться с жизнью. Как же обидно, он и пожить-то толком не успел. Нигде особо не был, не попробовал себя в юморе, как мечтал много лет. Не занимался саморазвитием, а все проблемы тупо заедал — теперь, на грани между жизнью и смертью, это осознаётся чётко, как никогда ранее. А самое грустное, что стоило ему найти человека, с которым захотел связать свою судьбу, и вот он на библейской скорости летит прямиком в преисподнюю. Ведь вряд ли ему светит рай с его образом жизни и за его грехи… Особенно, конечно, за чревоугодие. Лучше бы, блять, за прелюбодеяние, но переиграть уже без шансов. Страх достигает апогея, и хуже стать уже не может — так думает Антон, пока в салоне не вырубает свет. Теперь он точно в аду. Удар наверняка будет настолько сильным, что смерть наступит мгновенно — и это самая хорошая новость на данный момент. У Антона проскакивает мысль: как он узнает, что умер? Быть может, всё уже случилось?.. Антон дочитывает наизусть непонятно как вспомнившийся «Отче наш», когда щёлкает пряжка привязного ремня и его рывком поднимают из кресла, хватают за предплечье и тащат по проходу в хвост самолёта. Безвольный, словно кукла, он поддаётся сильным рукам и позволяет себя вести. Арсений — потому что это он — подводит Антона к туалетной комнате, запихивает в тесную кабинку, прижимает к стене и захватывает в жадный, голодный поцелуй. Губы у него мягкие и горячие, и при других обстоятельствах Антон был бы счастлив испытать на себе их торопливые, словно дорвавшиеся ласки. Но сейчас, в стремительно несущемся к земле самолёте, он не может переключиться с опасности на удовольствие. Чего не скажешь об Арсении: тот вторгается в его рот, словно торпеда, целует, как в последний раз (причём здесь «как», горько усмехается Антон про себя). — Ты мне понравился сразу, — слышит он на ухо хриплый голос. — И ты мне тоже, только мы скоро подохнем, — озвучивает Антон очевидную вещь. — Не так уж скоро, кое-что успеем, — обещает Арсений и накрывает его промежность ладонью. — Ты что делаешь?! — давится Антон одновременно воздухом, слюной и липким страхом, который, кстати, вроде бы немного отпустил в присутствии Арсения. — Хочу получить напоследок немного белка, — по-деловому сообщает тот. Глаза у Антона чуть ли не лопаются от расширения, когда до него сквозь пелену доходит смысл сказанного. А может быть, всё дело в том, что чужие руки уже расстегнули ремень и дёргают молнию джинсов. В мгновение ока он оказывается со спущенными до колен штанами с боксерами в придачу. Арсений опускается на грязный пол и утыкается лицом ему в пах. — Ты точно… веганутый… на всю го-о-олову, — отчаянно выстанывает Антон, закрывая глаза. Его уже порядком затвердевший член попадает в плен влажных и горячих губ. Кровь закипает в жилах, выжигая щемящий страх. Инстинкт самосохранения заменяется другим, столь же древним и могучим. Арсений сосёт умело, мастерски. Антон ощущает лёгкий укол ревности — хотя кому она сейчас упала? — да, он явно далеко не первый у Арсения, зато с гарантией станет последним. Жаль, утешает это мало, хотелось бы ещё пожить только лишь для того, чтобы горячий рот обволакивал его член, а проворный язык вылизывал по всей длине и щекотал головку. Именно это делает Арсений, а ещё перебирает пальцами тугие яйца, едва не лопающиеся от спермотоксикоза. Сколько Антон не трахался? Уж и не вспомнить. Он регулярно только жрал, променяв личную жизнь на продовольственную корзину. Но всё его долгое воздержание сейчас окупается поистине королевским минетом в исполнении Арсения. Тот сладко дразнит, проникая кончиком языка в уретру, с упоением слизывает предэякулят, словно какое-то изысканное лакомство. Затем обводит каждую выступающую венку, рисуя, как художник, неповторимый и затейливый узор, и снова возвращается к головке, набухшей и покрасневшей от прилива крови. У Антона немаленький, довольно толстый член, и Арсению явно стоит усилий плотно сжимать его губами, которые заметно припухают от стараний. От одной этой картины хочется кончить. Все ощущения тысячекратно усиливает осознание, что это всё — в последний раз. Антон летает где-то в ином измерении между смертью и охрененным удовольствием. Арсений расслабляет горло, пропуская глубоко, и он не сдерживается, запускает пальцы в смоляные пряди и от души насаживает на себя чужую голову. Тот отстраняется, закашлившись, смотрит снизу вверх, и вида его растраханных губ и слезящихся глаз хватает, чтобы у Антона слетели предохранители. Он бурно кончает прямо на лицо, Арсений ловит губами белёсые капли и проглатывает всё до последней. Теперь и умереть не жалко. Арсений, облизнувшись напоследок, кидает на Антона странный взгляд и быстро выходит из кабинки, оставляя его одного. Зачем, думает Антон, они могли бы вместе встретить неизбежное. Он ждёт глухого удара о землю, но этого не происходит. Разморенным после крышесносного оргазма мозгом Антон запоздало понимает, что самолёт больше не трясётся.

***

Шасси ровно касаются земли, Мюнхен встречает солнечной погодой, и пилот сообщает, что был очень рад осуществить этот рейс для уважаемых пассажиров. Антона это всё совершенно не волнует, его волнует один конкретный пассажир, чью макушку он просверливает взглядом с тех пор, как начали выдавать багаж. Чужие чемоданы катаются по ленте, а в голове перекатываются загоны, словно бильярдные шары. Как странно, должно быть, бояться подкатывать к парню, который уже отсосал тебе. Ещё более странно бояться чего бы то ни было, когда чуть не сдох и выжил. Невероятно, но факт: Антон пиздец как волнуется. Казалось бы, после случившегося в туалете вопрос о продолжении знакомства не стоит. Но у него нет полной уверенности в том, что этого хочет Арсений. Тот не подошёл к нему после приземления, а перегнал и поспешил в зону получения багажа. Что в этом такого срочного — может, он просто избегает Антона? Наверное, думает он, Арсений сожалеет о сделанном в порыве эмоций, перед лицом смерти. Возможно, при обычных обстоятельствах он никогда бы не пошёл на близость с таким как Антон. Скорей всего, всё дело в состоянии аффекта. Он готовит речь, с которой подойдёт к Арсению, и отметает один вариант за другим. Антон накручивает себя чуть ли не до нервного срыва, теребит кольца на пальцах, находит тысячу причин, чтобы не подходить, потому что он пережил турбулентность, но не переживёт отказа. «Что же ему сказать?» — думает он, а время тикает, народ рассасывается, и на крутящейся ленте остаётся всё меньше чемоданов. Наконец Арсений, получивший свой багаж, оборачивается, собираясь уходить, и при взгляде на него, такого восхитительно красивого, приходит понимание: сейчас или никогда. Антон решается на импровизацию. Набрав воздуха в грудь, он делает несколько шагов навстречу и выдаёт максимально всратый, услышанный в Открытом микрофоне и так (не)кстати вспомнившийся прикол: — Ты знаешь, почему веган никогда не смог бы стать разведчиком? — Нет, просвети? — Арсений выглядит искренне удивлённым. — Он сразу бы всем сообщил о том, что он разведчик. Стал бы рассказывать, как хорошо себя чувствует, будучи разведчиком. Спрашивал бы у каждого встречного, почему тот до сих пор не разведчик. Антон идёт по тонкому льду, но глаза Арсения теплеют, и тот прыскает в кулак: — Ну, есть такое. Просто, когда много знаешь, бывает непросто сдержаться. Но я стараюсь, честно. Антон прокашливается, переминается с ноги на ногу, вытирает ладони о джинсы: — Я чё подумал, пиво ты, наверное, не пьёшь, но может всё-таки по кофе?.. Арсений улыбается: — Ну, если только с альтернативным молоком.