Не веганутый, а с перчинкой

На следующий день Антон вбивает адрес в навигатор. Petersplatz, 8 — название улицы ни о чём не говорит, не намекает на решение загаданного Арсением ребуса. На карте — необычное здание без опознавательных знаков. Ни вывески, ни таблички, только кованые ворота и стрельчатые окна. Ждать подсказки от таксиста тоже не приходится — школьный немецкий безнадёжно забыт. Возможно, поднапрягшись, Антон смог бы сформулировать вопрос, но… он стесняется. Коммуникабельность посещает его лишь под градусом, но он бы точно не стал употреблять в такой важный день, когда Арсений пригласил его к себе на работу. Хотя выпить для храбрости очень хочется — чего уж там. Антон взбудоражен предстоящей встречей и заинтригован до умопомрачения. Он сломал все мозги, пытаясь угадать профессию Арсения. Но если честно, больше всего его волновал другой вопрос — станет ли эта встреча чем-то большим для них обоих. Продолжат ли они близкое знакомство (о, Антон бы этого хотел) или останутся друг для друга мимолётным, хоть и весьма захватывающим приключением. Антон не знает, что творится у Арсения в голове, но он уверен в одном: сам он его никогда не забудет. Такие, как Арсений, влетают в жизнь с ноги, впечатываются в память, словно татуировка, и остаются там навеки. При мысли, что придётся до конца своих дней лишь вспоминать прекрасного вегетарианца, Антон грустнеет и трясёт головой, отгоняя негативные установки. Хочется верить в хорошее. Тем более что они уже приехали: нужно расплатиться с таксистом. Едва не сломав язык об «Auf viedersehn», Антон выбирается из машины. Местность безлюдная: он крутит головой, но так и не понимает, куда его занесло. Походу, Арсений действительно оказался маньяком — как он и мечтал. Бойтесь своих желаний. И всё-таки, что это за здание? Немного старомодное, совсем не похожее на место, где кто-то может работать и что-то «читать». Оно напоминает не то заброшенную часовню, не то антикварный магазин — не разберёшь. С тем же успехом это может быть хоть жилой дом с претензией на готику. Внутренний голос запоздало подсказывает, что надо было гуглить не только адрес, но и само здание. Но Антон, как обычно, понадеялся разобраться на месте. Сейчас он проклинает себя за то, что решил сэкономить на роуминге: вдали от апартаментов с их живительным вайфаем он без связи и без малейшего понятия, куда его принесли черти. И вот он стоит перед дверью с массивной бронзовой ручкой, переминается с ноги на ногу и наконец решается толкнуть тяжёлое полотно. Внутри пахнет ладаном, воском и временем. Высокие сводчатые потолки уходят вверх, мозаичные окна разбивают солнечный свет на тысячи цветных бликов, а в воздухе висит та особенная тишина, которая бывает только в местах, где люди привыкли говорить шёпотом. Антон замирает на пороге, когда до него доходит. Церковь. Это, блять, церковь. Он не религиозен — никогда не был — но даже ему становится не по себе от осознания, куда он попал. Может, перепутал адрес? Антон достаёт телефон, чтобы свериться с сообщением от Арсения, но понимает, что не обратил внимание на табличку на здании. Она вообще была? Он уже делает шаг назад, собираясь вернуться и проверить, но в этот момент издалека раздаётся знакомый голос — бархатный, с лёгкой хрипотцой — и все сомнения развеиваются. Он прибыл точно по адресу. — Ибо сказано: стучите, и откроют вам. Ищите, и обрящете. Не ради того, чтобы хвалиться верою своей, но ради того, чтобы обрести покой в душе… Антон идёт на этот звук, как змея на дудку факира. Арсений стоит в чёрной рясе до пят, с широкими рукавами, закрывающими руки почти до кончиков пальцев. Тяжёлая ткань преступно скрывает его фигуру, но Антон знает, что под ней прячется. На груди — массивный крест на серебряной цепи. Чёлка падает на лоб, а на глазах очки. Антон ловит через их стёкла взгляд, который на секунду превращается в озорной, останавливаясь на нём — а затем вновь обращается к толпе, как ни в чём не бывало. Арсений — актёр от бога, причём в буквальном смысле слова. Никогда, даже в похмельном бреду, Антон не смог бы вообразить, что этот горячий, местами бесстыжий мужчина работает… в церкви. Но — да. И как бы это ни звучало, он здесь чертовски на своём месте. Прихожане слушают, затаив дыхание. Их немного — человек пятнадцать — в основном пожилые женщины и несколько мужчин. Они смотрят на Арсения с благоговением и обожанием, ловят каждое слово, кивают, крестятся. Антон стоит в заднем ряду и чувствует себя так, будто его затянуло в параллельную вселенную, где у Арсения есть секретная идентичность и он — супергерой. Только вместо плаща — ряса, а вместо подвигов — спасение душ эмигрантов, наверняка тоскующих по родине. — …Аминь, — завершает Арсений, поднимая глаза к потолку. — Аминь, — эхом отзываются прихожане. Они начинают расходиться, перешёптываясь, бросая любопытные взгляды на позднего гостя. Антон вжимает голову в плечи, чувствуя себя нашкодившим пацаном. Ну почему он не надел что-то менее вызывающее? Джинсы с дырками на коленях, худи с принтом и кислотные кроссовки, передающие привет из девяностых. Антон хотел быть ярким, интересным, чтобы впечатлить Арсения, но в этом месте он выглядит как чучело на выставке современного искусства. Арсений наконец-то смотрит на него, и его лицо озаряется улыбкой — тёплой, почти домашней, не той, которой он светил в ресторане. Он кивает, жестом приглашая подойти, но Антон не может заставить себя двинуться с места. Ноги прирастают к каменному полу. — Это что за чучело? — доносится чей-то шёпот. — Наверное, заблудшая овца, — отвечает другая прихожанка. — Арсений приведёт его к свету. О, он-то приведёт, Антон не сомневается. Он готов идти за таким симпатичным проповедником хоть на край Земли, чтобы найти в его глазах ключи от всех истоков мироздания. Последние прихожане покидают церковь. Тяжёлая дверь закрывается с глухим стуком, отрезая внешний мир. Тишина становится плотной, почти осязаемой. Антон слышит, как потрескивают свечи в высоких подсвечниках и где-то наверху воркуют голуби, устроившие гнездо под крышей. Арсений спускается с амвона, и его шаги гулко отдаются от каменных плит. Ряса шелестит по полу, словно крылья огромной птицы. — Пришёл, — говорит он, останавливаясь в паре метров. Не насмешливо, скорее утверждая факт. — Ты читаешь молитвы! — выдаёт Антон. Гениально, ничего не скажешь. Можно сразу вручать Нобелевскую премию за наблюдательность — Ты поп. Арсений заговорщицки подмигивает. — Я же Попов. Ты мог бы догадаться. — В уголках его глаз собираются озорные морщинки. — Смеёшься надо мной? — Немного. — Я думал, это просто фамилия. — А это и фамилия, и призвание. Удачно вышло, правда? Антон не знает, что ответить. У него в голове не укладывается, как этот сексуальный, циничный, подкалывающий его на каждом шагу мужчина может стоять перед алтарём и читать проповеди старушкам. Как он может говорить о боге, о смирении, о любви к ближнему, когда сам — сплошной грех во плоти. — А ничего, что я в церкви в таком виде? — Антон кивает на джинсы с дырками, потому что говорить о главном — страшно. — Бог смотрит на душу, а не на дыры в джинсах, — философски замечает Арсений. — И потом, у меня тут демократично. Эмигрантам главное — слышать родную речь и чувствовать, что они не одни. А наряд — дело десятое. — Та старушенция явно так не думала, — кривится Антон, вспоминая нелестный комментарий по поводу своего внешнего вида. — Алевтина Петровна, — говорит Арсений со смесью нежности и снисхождения, словно о домашней морской свинке, — ещё не преисполнилась в понимании простых истин. Но она на пути, можешь даже не сомневаться. — А ты, стало быть, преисполнился? — усмехается Антон, а затем добавляет уже серьёзнее: — Я имею в виду, ты… правда веришь во всё это? — Он обводит рукой пространство, не в силах подобрать подходящие слова. — В бога, в молитвы, в… — В людей, — перебивает Арсений. — Я верю в людей. В их способность меняться, любить, прощать. В их силу. А церковь — это просто место, где им легче поверить в себя. Ну и где мне платят зарплату, что немаловажно. — И ты вот так запросто… — Антон мнётся, не зная, как спросить. — Ну, целуешься с парнями в парке, лапаешь их за задницы, а потом идёшь служить? — А ты думаешь, священники не люди? — Арсений подходит ближе, и запах ладана смешивается с его собственным — древесным, чуть сладковатым, сводящим с ума. — У нас есть потребности, желания, слабости. Мы не ангелы. И поверь, бог не запрещает любить. Он запрещает делать больно. — Но в писании же сказано «не прелюбодействуй», или как его там. — В писании много чего сказано, Антон. И каждый понимает это так, как удобно ему. Я выбрал трактовку, в которой главное — не навреди. А остальное… — он пожимает плечами, — остальное я как-нибудь утрясу со своей совестью. Или с богом. Он делает ещё шаг, и теперь они стоят так близко, что Антон видит, как расширены его зрачки, как подрагивают ресницы, как чуть приоткрыты губы — влажные, манящие. — Так почему же ты не поехал ко мне вчера? — шепчет Антон. Озвучивать в полный голос такой вопрос некомфортно, и дело вовсе не в церковной обстановке. — Если тебе… можно? Если бог, как ты говоришь, не запрещает? — Потому что хотел, чтобы ты узнал меня поближе. Увидел в привычной среде обитания. В том месте, где я сбрасываю маски и становлюсь самим собой. Признание отзывается в душе Антона неявным трепетом. Арсений выглядит открыто и ранимо, голубые глаза смотрят ему прямо в душу, словно пытаясь что-то передать без слов. Антон не знает, что ответить. «Это мило»? «Спасибо, что поделился»? «Ты мне тоже очень нравишься»? Ведь именно это Арсений пытается донести до него, правда? Кого попало не зовут в такое место. — Спасибо, что пригласил меня сюда. — Тебе здесь хорошо? Антон пожимает плечами: — Ну, здесь… прикольно. Наверное? — Он пытается угадать, что Арсений хочет услышать, но, видя еле сдерживаемый смех, бросает эти жалкие попытки: — Мне, если честно, пофиг. Главное — что я с тобой. И, судя по реакции, это правильный ответ. — Я не хотел, чтобы между нами был только секс, — шепчет Арсений, поднимаясь на носочки. Антон чувствует его тёплое дыхание на кончике носа. — Потому что ты мне нравишься. Потому что я хочу, чтобы это было правильно. Не в смысле «не грешно», а в смысле «не мимолётно». Арсений тянется к нему, и Антон зажмуривается, ожидая прикосновения губ с колотящимся сердцем, но вместо этого чувствует на своей щеке пальцы. Они тёплые, гладкие и пахнут воском и дорогим кремом — наверняка из растительных компонентов. Арсений очерчивает его скулу, проводит большим пальцем по губе, и это такое интимное, такое нежное прикосновение, что хочется выть на луну, подобно оборотню в Сумерках (Антон надеется, что будет более удачлив в любви, чем Джейкоб). — Ты тоже очень нравишься мне, Арс, — последнее, что Антон успевает сказать перед тем, как чужие губы втягивают его в поцелуй. Он начинается как вчера — мягко, почти целомудренно. Арсений ведёт, но не настаивает, словно давая Антону время привыкнуть к месту, к обстановке, к мысли, что они целуются… в церкви. У алтаря. Где обычно совершают таинства, а не грешат. Но чем дольше длится поцелуй, тем больше Антон расслабляется. Руки сами находят талию Арсения, скользят по плотной ткани рясы и задирают её подол, как юбку провинившейся школьницы. Под ней чувствуется живое, горячее тело. Без лишнего. Без джинсов. И снова — без трусов. Осознание этого факта врезается меткой стрелой прямо в пах. Воздух внезапно заканчивается. — Серьёзно?! — задыхается Антон, отрываясь от его губ. — Ты опять без белья! — Я же сказал, что не ношу их. — Даже в церкви?! — А что, в церкви трусы носить обязательно? — Арсений смотрит на него с притворным удивлением. — Это где в Библии прописан такой дресс-код? — Ну это вроде как само собой… — Антон, всё это только предрассудки. Чужие мнения, навязанные в раннем детстве, когда ты был ещё не в состоянии анализировать. Скажи: вот что плохого в том, что у меня под рясой всё свободно дышит? Определённо ничего. Кроме того, что самому Антону дышать становится тяжеловато. — Разве от этого кто-то пострадает, обеднеет, станет голодать? Это только моё дело, как и дырки на джинсах — сугубо твоё. Антона флэшбекает лекцией про веганство, которую Арсений читал ему в самолёте. С ума сойти — это было несколько суток назад, но по ощущениям прошли уже годы, настолько насыщенными выдались эти дни. Сейчас он звучит так же уверенно, при этом не давит и говорит вещи, в которые безумно хочется поверить. Интересно, достался ли Арсению дар убеждения от родителей вместе с прекрасными голубыми глазами и ладной фигурой, или он сам развил этот навык, выступая перед публикой? Антон чувствует, как его сопротивление, если оно вообще было, тает, словно воск в церковных свечах. Арсений перехватывает его руку, прижимает к своей промежности, и ладонь ощущает твёрдый член сквозь ткань рясы. — Тебе же нравится, что там нет ничего лишнего, не так ли? Не ври, я видел твои глаза в парке — и вижу сейчас. — Ты невыносим, — сдаётся Антон, понимая, что его собственные штаны становятся всё теснее. — Это ты ещё не видел меня по-настоящему невыносимым. — Хочешь мне это продемонстрировать? Арсений закусывает нижнюю губу, опускает взгляд, а потом стреляет глазами, пронзая душу Антона насквозь: — Я об этом мечтаю. — Здесь, перед ликами святых? — Антон обводит руками помещение, указывая на образа на стенах. — Это всего лишь картины, живопись, — пожимает плечами Арсений. — Они имеют ровно столько смысла, сколько в них вкладывают верующие люди. И что-то мне подсказывает, что ты не из их числа. — Это правда. Я никогда не верил в бога. Никогда не ходил в церковь. Мои родители — атеисты, как и я сам. — Так в чём же проблема? — шепчет Арсений, подкрадываясь ближе, и Антон готов поклясться: его устами говорит сам дьявол. — Или ты, может быть, не хочешь? С этими словами Арсений прижимается к нему вплотную. Бедра касается крепкий стояк, и Антон задыхается — от возбуждения и возмущения. — С ума сошёл? Хочу, конечно. Я просто пытаюсь… вести себя правильно. Из уважения к тебе. К твоей работе. К месту, которое ты считаешь своим. А ты… — Я это ценю, — перебивает Арсений. — Но знаешь, что сейчас будет правильно? — Он берёт руку Антона и кладёт на свою ягодицу. — Если ты трахнешь меня прямо здесь. Антон едва не падает на подкосившиеся колени: слова Арсения кружат голову, растворяют в крови чистый дофамин, электризуют каждую частичку тела. Его не нужно уговаривать. Он был наполовину возбуждён ещё в такси, предвкушая встречу с Арсением. Укрепился в этом желании, услышав его мягкий, льющийся как речка голос во время проповеди. А уж сейчас он и подавно ощущает, что пар готов пойти из ушей, и единственное, что его сдерживает… — Не бойся, — подбадривает Арсений. — Мы здесь одни, никто нас не видит. И бог, если он есть, сейчас с нами. Потому что бог есть любовь. И он внутри меня. И внутри тебя. … Антон сказал «сдерживает»? Забудьте, это наглое враньё. Он рывком притягивает Арсения к себе, сминая его губы в жадном, голодном поцелуе. Если этот любитель необычных мест для секса хочет устроить оргию прямо в церкви, он её получит. Арсений целует его снова — жёстче, настойчивее, кусая нижнюю губу, вторгаясь языком в рот. Его руки тянут рясу вверх, и Антон помогает, не в силах сопротивляться. — Погоди, надо снять крест, — вспоминает Арсений про своё массивное украшение. И — да, наверное, лучше снять. Антон уверен, что с крестом на голое тело Арсений смотрелся бы просто бомбически, но это даже для него — ту мач. Арсений бросает крест на пол. Глухой звук отдаётся у Антона в ушах. Арсений возвращается к своему поповскому одеянию — ткань шуршит, поднимается выше, открывая стройные ноги, бёдра, пах. Антон смотрит — и у него перехватывает дыхание. Под рясой — ничего, кроме бледной, почти светящейся в полумраке кожи. Тени от свечей ложатся на бёдра, на впалый живот, на налитый кровью член, который гордо красуется, будто чувствуя на себе Антонов взгляд. Арсений ни на йоту не стесняется своей наготы — и в этом нет ничего удивительного. Он выглядит действительно бомбически, его тело — грёбаное совершенство, и по сравнению с этой красотой меркнут иконы и церковное убранство. Антон уверен, что даже статуи эпохи Возрождения, увидев Арсения, нервно курили бы в сторонке. Если бы статуи могли курить. Арсений швыряет рясу прямо в Антона, и в этом весь он — непредсказуемый, дерзкий, непокорный. Антон едва успевает поймать одёжу и откинуть на ближайшую скамью. Теперь Арсений абсолютно голый, не считая чёрных кроксов на ногах. Это могло бы выглядеть забавно, если бы не было пиздецки горячо. Он смотрит на Антона с вызовом и… ожиданием. — Нравится? — спрашивает он, чуть наклонив голову. В голосе — ни тени смущения, только уверенность и лёгкое кокетство. — Креста на тебе нет, — шепчет Антон, и Арсений смеётся тихим, заразительным смехом, за который Антон готов душу продать. — И снова пять за наблюдательность. — Ты… — Антон сглатывает. Горло пересохло. — Ты вообще знаешь, что творишь? — Имею представление. — Арсений делает шаг вперёд, и они снова соприкасаются. — И я очень надеюсь, что ты тоже. Он тянется к пряжке Антоновых джинсов, и пальцы у него ловкие, быстрые — Антон не успевает моргнуть, как ширинка расстёгнута, а через секунду и пуговица поддаётся. Он перехватывает запястье Арсения: — Стой. Ты же, наверное, шутишь? Мы ведь не будем… прямо здесь? — А где ещё? — Арсений оглядывается на алтарь, на иконы, на горящие свечи. — Место что надо. Высокие энергии. Акустика хорошая. — Я не о том. — Антон, действительно, уже смирился с тем, что обесчестит немецкую церковь по адресу Peterplatz, 8, г. Мюнхен, Федеративная Республика Германия. Его покойный дедушка-красноармеец им бы гордился (нет). — Просто тебе же будет неудобно. Сам он остался бы без спины, случись ему быть в принимающей роли на любой из церковных поверхностей. Как говорится, свят-свят. — Неудобно спать на потолке, потому что одеяло спадает. А здесь вполне комфортные скамейки. — Ты невыносим, — повторяет Антон, покоряясь судьбе. — А ты всё ещё одет. Арсений тянет джинсы вниз, и Антон помогает, скидывая их вместе с боксерами в один ком. Кроссовки летят следом. Теперь он стоит перед алтарём — в длинном худи и абсолютно голый ниже пояса. Босые ноги ощущают прохладу сквозь тонкий ковёр, накинутый на каменный пол, но члену нет дела до этих неудобств: он нетерпеливо подрагивает — твёрдый, горячий. Арсений смотрит на него с плохо скрываемым удовольствием. — Хороший, — выдыхает он, облизываясь. — Очень. — Арс… — Погоди. — Арсений отступает на шаг, ловко разворачивается и идёт к боковой скамье — широкой, с бархатной обивкой. Она выгодно отличается от остальных — видимо, вип-зона, думает Антон. Арсений снимает очки и кладёт их на подоконник. Свечной свет ласкает каждый изгиб: плечи, лопатки, позвоночник, ягодицы. Арсений поворачивается, садится на скамью, разводит ноги. И смотрит на Антона — откровенно, приглашающе. — Иди сюда, — тихо говорит он. Антон идёт. Он не помнит, как оказался рядом — ноги сами несли. Останавливается перед скамьёй, смотрит сверху вниз на Арсения. Сердце колотится где-то в горле, в голове шум, а в паху — пульсирующее, настойчивое желание. — Я никогда… — начинает Антон и замолкает. — Никогда не трахал священника в церкви? — Арсений ухмыляется. — Держись, первый раз бывает только раз. — Я серьёзно. Арсений поднимается, обхватывает лицо Антона ладонями, прижимается лбом к его лбу. — Я знаю. — Голос вдруг становится мягким, едва слышным. — Ты волнуешься. Я тоже. Но это правильно. Мы оба этого хотим. — Хочу, — выдыхает Антон. — Безумно. — Так сделай это уже. Арсений опускается обратно на скамью, откидывается назад, удерживая себя на локтях, и приподнимает бёдра. Антон смотрит на его член — твёрдый как камень, с капелькой на головке — и ниже, туда, где сокрыто самое сокровенное. — Тебе точно будет удобно здесь? — уточняет Антон, скептически оглядывая предполагаемое любовное ложе. Скамья достаточно широкая, обита мягким материалом, но это всё же не кровать с матрасом и привычными размерами. — А почему бы нет? Но если хочешь, можем прямо на алтаре. — Нет! — Пидора ответ. У Антона вырывается нервный смешок. Неуместность шутки в величественной, помпезной атмосфере церкви добавляет сто очков к сюрреализму происходящего. Возможно, Антону всё это и вовсе снится, и скоро он проснётся на съёмной однушке в Воронеже, с Ирой под боком и стояком, который не имеет к ней ни малейшего отношения. Но нет — происходящее реально: Антон щиплет себя за запястье, чтобы проверить, и ничего не происходит. Арсений не исчезает, а продолжает смотреть — насмешливо и выжидающе. — Ты хочешь, чтобы я состарился? Мало тебе трахать батюшку, ты хочешь сделать это с дедушкой? И эта реплика каким-то образом разливает тепло по Антоновой груди. Арсений — непонятный, фриканутый, но тем не менее уже такой родной — тоже волнуется, пряча это за самонадеянными шутками и, видимо, не меньше, чем Антон жаждет соединить их… судьбы. Секс в церкви не может ведь быть мимолётным, верно? Это скорей сродни венчанию, — думает Антон, отмирая и поднимая с пола джинсы. — У меня там… — начинает он, отвечая на вопросительный взгляд. — В обычной аптеке купил? — спрашивает Арсений, по-деловому прищурившись, и, получив кивок, качает головой: — Не подойдёт. Там ведь животные продукты. — И как же быть? — Не беспокойся, у меня всё есть. В кармане рясы. Внутренний. Антон находит рясу на полу, шарит по карманам и извлекает аккуратный тюбик с зелёной надписью «100% vegan». Открывает — пахнет чем-то сладковатым — не то кокосом, не то персиком. — Ты всё продумал, — усмехается он, возвращаясь. — Я готовился. — Арсений смотрит на него без тени смущения. — С того момента, как ты написал «привет». — Знал, чем всё кончится? — Надеялся. Антон выдавливает смазку на пальцы, растирает. Арсений приподнимает ноги, ставит ступни на край скамьи, открываясь полностью. Теперь видно всё — розовое, сжатое, ждущее. Антон проводит пальцем по этому местечку — нежно, почти благоговейно. — Не бойся, — шепчет Арсений. — Я не хрустальный. Я покрепче, чем кажусь. — Не сомневаюсь, — говорит Антон, краснея. Чёрт, последний раз он волновался так, наверное, только на выпускных экзаменах. — Просто хочу сделать тебе приятно. — Мне уже приятно, поверь. Ты со мной, и… мгх. Антон смазывает вход, надавливает — сначала подушечкой, потом целым пальцем. Арсений выдыхает, расслабляясь, и палец скользит внутрь, в горячую, влажную тесноту. — Отлично, — выдыхает Арсений, откидывая голову. — Ещё. Второй палец входит легче, третий — с небольшим усилием. Арсений стонет — тихо, сквозь зубы — и его член дёргается, выпуская ещё одну каплю. Антон работает пальцами, растягивая, подготавливая, и с каждым движением чувствует, как Арсений тает под его руками: мышцы расслабляются, дыхание сбивается, ресницы трепещут. — Хватит, — хрипит Арсений, перехватывая его запястье. — Я готов. Давай. — Так быстро? — бормочет Антон, смаргивая возбуждение. Он только вошёл в раж, он был готов растягивать Арсения часами, а тот, похоже, решил поставить новый мировой рекорд… неважно по чему. — Я не шутил, когда сказал «готовился», — отвечает Арсений, закатив глаза к сводчатому потолку. — О господи. — Да, меня можно так называть. Не медли. Антон демонстрирует поистине христианское послушание: вынимает пальцы, наносит смазку на свой член — раз, другой — и нависает над Арсением, упираясь в края скамьи по обе стороны от его головы. — Смотри на меня, — просит он. — И говори, если что-то будет не так, хорошо? Арсений поднимает глаза — синие, расширенные, влажные. И улыбается. — Я только на тебя и смотрю. Антон медленно входит. Головка проскальзывает в разогретое, податливое тело, и это ощущение — жар, теснота, пульсация — лишает его способности соображать. Он замирает, давая Арсению привыкнуть, и тот сам приподнимает бёдра, насаживаясь глубже. — Боже, — вновь вырывается у Антона. — Его здесь нет, — шепчет Арсений, обвивая ногами его талию. — Только мы — ты и я. Давай, двигайся. Антон делает первое движение — медленное, почти неуверенное. Второе — уже смелее. Третье — и он находит ритм, тот самый, когда мир сужается до точки соприкосновения, до горячего дыхания, до сбивчивых стонов. Арсений не молчит. Он стонет, шепчет, покусывает губу. Иногда командует: — Глубже. — Сильнее. — Не останавливайся. Антон слушается, но не теряет контроль. Он следит за лицом Арсения — чтобы не было больно, чтобы было хорошо. И когда видит, как Арсений закусывает кулак, чтобы не закричать, он наклоняется и целует его: — Не сдерживайся. Здесь… никого нет. — А как же иконы? — выдыхает Арсений, смеясь сквозь стон. Похоже, они поменялись ролями. — Бумага всё стерпит. — Их пишут на дереве, неуч. — Заткнись Христа ради, Арсений. — А ты меня заткни. Антон ускоряется. Скамья начинает поскрипывать, свечи вздрагивают, тени пляшут на стенах. Он входит резко, глубоко, выходит почти полностью — и снова. Арсений вскрикивает — громко, звонко. Под сводами разлетается эхо. — Да-да-да… — Тебе хорошо? — Антон почти задыхается, не в силах больше ни о чём думать. — Очень… — Арсений хватает его за ягодицы, впивается ногтями. — Не останавливайся, пожалуйста… Антон вколачивается в него, чувствуя, как внутри всё сжимается, как предоргазменная волна накрывает с головой. Он хочет, чтобы это длилось вечность, но тело не слушается — сперма уже устремляется к головке, требуя выхода, и прорывается сквозь маленькую щелку. — Арс, я сейчас… — Внутрь, — шепчет Арсений, не открывая глаз. — Кончи в меня. Это последняя капля. Антон издаёт глухой, сдавленный рык, входит до упора и изливается — горячо, сильно, толчками. Арсений обхватывает свой член, быстро и жёстко дрочит, и буквально через полминуты вскрикивает, выгибается дугой, и его член пульсирует, выпуская струю спермы себе на грудь и живот — белую на бледной коже, под мерцающим свечным светом. Они замирают. Тишина оглушает. Слышно только их дыхание — частое, сбитое — и где-то далеко за окном воркование голубей. Антон опускается на Арсения, не вынимая член, и утыкается лицом в его шею. Пахнет потом, маслом, ладаном — и ещё чем-то сладким, до боли родным. — Кажется, я начинаю верить в бога, — шепчет он. Арсений обнимает его, гладит по спине, по кудрям. И смеётся — тихо, счастливо. — А я ведь говорил, что место правильное. Он смотрит на Антона с такой нежностью, что у него заходится сердце. — Поверить не могу, что мы это сделали, — подаёт голос Антон после нескольких минут уютной тишины. Расслабленное тело под ним слегка напрягается, Арсений настораживается. — И ты… жалеешь? — Что? Нет! Конечно нет, — спешит заверить его Антон. Зачем он вообще раскрывал рот? Испортил такой хороший момент. — Я никогда не испытывал ничего подобного и я точно запомню это на всю жизнь. — Я тоже, — ласково шепчет Арсений, и Антон понимает, что он прощён. — Спасибо тебе. — За что? — За то, что пришёл. За то, что не испугался моей сумасбродной идеи. За то, что остался со мной до конца. Мне было важно сделать это с тобой именно здесь. — Разве я мог поступить иначе? Ты себя видел вообще? — Чёрт, наверное, это по-дурацки прозвучало. Теперь Арсений подумает, что Антон клюнул только на симпатичную мордашку! — То есть, я имею в виду, ты очень красивый, но я остался не поэтому. — Я знаю, — отвечает Арсений, и Антон снова выдыхает с облегчением. — И ты не представляешь, как много это значит для меня. — То, что мы переспали в церкви? Арсений легонько щёлкает его по кончику носа. — Глупенький. То, что ты меня не осуждаешь. — С чего бы мне осуждать тебя? Арсений улыбается и кивает с таким мудрым видом, словно только что познал дзен. Антон не уверен, что ему удаётся следить за ходом его мысли. — Вот именно. Ты даже не видишь в этом повода для осуждения. Ты не такой, как все. Антон пожимает плечами. — Я обычный. Кто не такой как все — так это ты. — О-о, это слабо сказано, Антон, — говорит Арсений, поднимая голову. — Я не просто не такой как все, я е-ба-ну-тый. — Веганутый, — поправляет Антон. — Дослушай, пожалуйста, я серьёзно. Я странный. Вспомни наше знакомство. — Антон усмехается: как будто он мог бы это забыть. — Все мои отношения заканчивались из-за этого. Партнёры просто не выдерживали, не вывозили. Сбегали от меня, едва я успевал привязаться. Поэтому со временем я зарёкся сближаться с людьми. Я не вписываюсь ни в одну компанию. У меня странная работа, странные взгляды, странные привычки. Я чувствую себя белой вороной, с кем бы я ни был… Но только не с тобой. У Антона щиплет в глазах. — Арс… — Поэтому, отвечая на твой ранее заданный вопрос — я в любой момент могу вернуться в Москву. Вся эта деятельность в церкви — не более чем хобби. Я приезжаю сюда, просто чтобы побыть собой. Странным, непонятным, не таким как все. Это мой глоток свежего воздуха. Но больше мне не нужно делать это часто. Теперь ты — мой кислород. Антон молчит. Переваривает. Никто и никогда не говорил ему таких слов. Арсений вдруг становится размытым, а в носу противно покалывает — но он не плачет, нет, это простуда. Или аллергия. — Ответишь что-то? — спрашивает Арсений. Чёрт, он, наверное, завис на целую вечность. — Да, извини, — шмыгает он и проводит пальцами по чёлке Арсения, заправляя за ухо непослушную прядь. Антону хочется сказать так много, и становится обидно, что он не мастер красивых речей. Но как только он открывает рот, слова льются сами собой, будто кто-то вдохнул в него способности к импровизации. — Мне очень жаль, что у тебя так тяжело всё складывалось в отношениях с людьми. Все твои бывшие — придурки. Я, если что, их ненавижу, но при этом благодарен, что они оставили тебя мне. Лицо Арсения расцветает в улыбке, но Антон ещё не закончил. — Мне всё равно, что было раньше, и принимают тебя люди или нет. Мне плевать, где ты работаешь и во что веришь. Ты нравишься мне. Странный, неудобный, веганутый. И я хочу попробовать построить с тобой что-то настоящее. Даже если для этого придётся иногда ходить в церковь. Пара предательских слезинок всё-таки падает Арсению на щёку. — Ты готов ходить в церковь ради меня? — Арсений приподнимается на локте, и в его глазах — смесь удивления и надежды. — Ну-у, если мы будем заниматься такими интересными вещами… У меня теперь исключительно приятные воспоминания, связанные с церковью. Арсений смеётся тихим, как серебристый колокольчик, смехом. — Я на многое готов ради тебя, — добавляет Антон. — Только не проси меня становиться веганом. — Договорились. Ешь свои бургеры, животное. Я буду смотреть и умиляться. — И не смотреть на других парней. — Обещаю. Если ты не будешь смотреть на других парней. — Договорились. Они целуются — легко, неспешно, без надрыва. И в этом поцелуе — обещание. Не громкое, не пафосное, но настоящее. Антон встаёт, подаёт руку Арсению и легко поднимает его со скамьи. Наклоняется за их одеждой и протягивает Арсению рясу. Тот берёт её, но не надевает, а выворачивает на лицевую сторону и аккуратно складывает. — Ты почему не одеваешься? — Я же не выйду на улицу в этом. Антон натягивает трусы, джинсы и худи. Арсений по-прежнему стоит перед ним голый. — Так и пойдёшь? Честное слово, он бы не удивился, но на дворе октябрь, а Германия — не юг. — Пошли, — зовёт его Арсений за собой и, как обычно, ничего не объясняет. Антон послушно плетётся следом и оказывается перед неприметной дверью. Арсений распахивает её — и взору Антона предстаёт вполне симпатичная небольшая комнатка со столом, двумя стульями, шкафом, тумбочкой и… — Кровать?! Серьёзно, Арс, у нас всё это время была нормальная кровать? — Ну да. — Мы могли трахаться по-человечески, а из-за тебя… — Потрахались божественно? Антон взрывается хохотом. — Невыносимый. Арсений пожимает плечами: — Веганутый. Они выходят на улицу, держась за руки, как пятнадцатилетние подростки. И Антону кажется, что воздух стал чище, звёзды на мюнхенском небе — ярче, а мир — добрее. А может, он просто находится рядом с мужчиной, которого любит.