Наблюдать за Ведьмаком

«Наши охотничьи собаки полагаются не только на свое острое обоняние, но и на острый слух. Ведьмак ничем не отличается от своих собачьих сородичей, уши у них такие же чувствительные, как у летучей мыши. Сказанное шепотом не останется в секрете от Ведьмаков, даже то, что прошептали через стены и через расстояния. Стук копыт лошади и тихий выдох одинаково громки для Ведьмака даже на расстоянии многих миль, что превращает побег от него в бесполезные потуги. Вы помните, как я упоминал в предыдущей главе о том, что слепота Ведьмака не является большим преимуществом в бою — это именно так из-за его слуха, потому что слепой Ведьмак все еще проницателен, а проницательный Ведьмак все еще смертоносен. Ничто не может быть в полной сохранности, будь то информация или чья-то жизнь, пока Ведьмак может вас услышать. Так что берегите свои секреты и следите за тем, чтобы не попасть под прицел обостренного восприятия Ведьмака», - Мастер Белгравиус, «Монстры и те, кто на них охотятся: Путеводитель по зверю, известному как Ведьмак», Глава IV, стр. 105

— Нет. — Пожалуйста? — Нет. — Я же вежливо попросил! Я даже предлагаю тебе половину того, что заработаю, включая чаевые. Ты же знаешь, какие люди могут оказаться на таких мероприятиях, Геральт! — В прошлый раз, когда я сказал «да», получил Дитя Неожиданности. Меня подобное не интересует, Лютик. Что касается отказов, то этот, пожалуй, самый незначительный из тех, что ему пришлось пережить. Но Лютик все еще выпячивает грудь и все равно пытается еще раз, потому что Геральт рано или поздно сломает. Мягкое сердце барда не выдержит даже такого самого незначительного укола. И так и происходит. Болит. Глубоко и, вероятно, гораздо сильнее, чем следовало бы. Особенно после охоты на дракона, особенно после того, как ты месяцами оставался в неведении, не видел, не слышал ни слова о Белом Волке из Ривии... — Лютик. Ты обожжешься. Лютик отдергивает руки от огня, который трещит и разрастается, а Геральт подбрасывает в него хворост. Ведьмачьи глаза светятся отблесками пламени, невольно веселье мелькает на его лице прежде, чем оно тщательно заглушается. Но бард заметил его и ничего не сказал. Они оба знают, что он видел. — Пожалуйста? — пытается снова. Геральт вздыхает, и Лютик бросается добивать его, пока тот снова не успел отказать. — На этот раз я не прошу тебя быть моим телохранителем. На этом приеме я никого не знаю, кроме графини, а она обещала довольно щедро расплатиться со мной. Тысяча крон, Геральт. Это заставляет его задуматься. Лютик довольно улыбается, а ведьмак смотрит на него поверх костра. — Включая чаевые, — бормочет он. Улыбка барда становится шире: — Включая чаевые. Монеты, как всегда, являются слабым местом. Особенно сейчас, когда с приближением зимы ночи становятся длиннее и холоднее, а найти заказ выходит все реже и реже. Вскоре Геральту придется вернуться в Каэр Морхен, чтобы переждать мороз, а Лютику — в Оксенфурт. Их пути разойдутся на несколько месяцев или даже больше, и бард как может пытается отсрочить их разлуку. Геральт обдумывает предложение, его дыхание становится медленным и глубоким. Некоторое время он смотрит в огонь, пока Плотва бродит вокруг их лагеря, фыркая и срывая клевер, все еще зеленеющий среди сорняков. Лютик уже знает, что он скажет «да», но позволяет ему притвориться, что это не так, чтобы сохранить хоть какое-то подобие холодного, бесчувственного ведьмака, за которое Геральт так цепляется. А потом он вздыхает и кивает, и Лютик не смог бы скрыть довольной улыбки на лице, даже если бы попытался. — Хорошо, — говорит Геральт. — Но если мне придется отбиваться от рогоносцев или вдов, я уйду. Я не позволю делать из себя шута, на которого будут глазеть. — О, дорогой, — вздыхает Лютик. — Я обещаю дать отпор всем лордам и леди, которые попытаются кокетничать с тобой. Я не могу допустить, чтобы на твою драгоценную добродетель посягали, не так ли? Геральт закатывает глаза. Но на этот раз не скрывает своего веселья. Улыбка у него легкая и спокойная, и Лютик впитывает ее в себя, как и все те немногие, что Геральт соизволил подарить ему. Пока бард пытался продлить их время вместе, упомянутая Графиня управляла небольшим участком земли к северу от Оксенфурта. Близко к Каэдвену и, соответственно, к Каэр Морхену, и еще ближе к Академии, куда Геральт, вероятно, будет настаивать проводить его, чтобы потом начать готовиться к переходу через Голубые горы. Оксенфурт — приятное, горько-сладкое место, и Лютик намерен поглощать каждое мгновение, проведенное здесь, оставаясь трезвым. Он не может позволить себе впустую терять время, проведенное вместе, когда не знает, когда они снова увидятся. Преимущество пребывания в окрестностях Оксенфурта, однако, заключается в том, что здесь можно бесплатно жить и питаться. Будучи Маэстро Лютиком, он чувствует свободу действий, когда они направляются в более богатые районы города, предоставляющие обширный выбор гостиниц. Он выбирает ту, что посдержаннее, ради Геральта и даже приобретает отдельные комнаты для них, а также заказывает ванны и еду. Он уверен, что Геральт оценит уединение, но когда они расходятся по своим комнатам в противоположных концах холла наверху, Лютик чувствует будто неприятный толчок в живот, совершенно незнакомое и болезненное ощущение. — Разве я похож на того, кому нужен официальный парадный костюм? — В самом деле, Геральт. Учитывая, как часто тебя просят присутствовать на подобных мероприятиях, думаю, тебе нужно что-то иметь для такого случая. — И где бы я его хранил? — грубо отвечает Геральт. Он явно с трудом сдерживает себя, несмотря на тихий голос. — Я не собираюсь жертвовать местом на Плотве ради камзола, который буду носить раз в два десятилетия. — Ты прав, — хмыкает Лютик. — Мода слишком быстро меняется относительно от того, как долго ты живешь. Кстати, что носили дворяне, когда ты был молод? Ну, далеко на заре времен. — Лютик, — раздраженно вздыхает Геральт. — Просто выбери что-нибудь. Бард ухмыляется, протягивая руку, чтобы открыть дверь маленькой лавки. Он кланяется, когда Геральт неохотно переступает через порог и следует за ним внутрь. — Ах, маэстро Лютик, — ласково приветствует портниха. Худощавая женщина с доброй улыбкой на исхудалом лице. У нее длинные и красивые руки, и в другой жизни она могла бы быть клавесинисткой или артисткой. Однако карты в ее случае легли совсем иначе и вместо этого повели женщину по пути успешного кутюрье. Лютик принимает предложенную руку и целует костяшки пальцев, наслаждаясь улыбкой, которую вызывает на ее лице, и тихим вздохом Геральта рядом с ним. — Моя дорогая Марлен, — говорит Лютик. — Хотел бы я сказать, что сегодня вы с огромным удовольствием подберете что-нибудь для моего следующего дебюта, но боюсь, что должен вас разочаровать. — О, я далеко не разочарована, — Марлен бросает на Геральта не слишком завуалированный оценивающий взгляд. — Пожалуйста, — раздраженно вздыхает ведьмак. Отчаяние в его голосе почти заставляет Лютика рассмеяться, но он решает проявить милосердие. Бард жестом указывает на Геральта, отступая в сторону, чтобы Марлен могла занять освободившееся место и получше рассмотреть его спутника. Ведьмак не намного выше, но мускулистее и шире в плечах. — Он не любит ничего шибко красочного, — говорит Лютик, — и, пожалуйста, ничего слишком богатого или вычурного. Марлен мило улыбается и подходит к витрине с несколькими деревянными манекенами, одетыми в модные наряды. Одежда утонченная и яркая, но в конце ряда есть костюм черного и серебристо-серого цветов, который больше подходит для поминок, чем для пиршества, посвященному смене времен года. Но для Геральта это то что нужно. Лаконично и без пышных рукавов, которые вызывают у него зуд. Они с Марлен молча переглядываются и кивают. Лютик ведет ведьмака наверх, где велит ему раздеться, а кутюрье приносит и раскладывает костюм на длинной скамье рядом с повседневной зимней одеждой и плащом Геральта. — Стоит ли уделить внимание каким-то особо чувствительным местам? — незлобно спрашивает Марлен. Геральт стоит на плюшевом ковре, выглядя уморительно неуместным в такой милой, теплой, гостеприимной гардеробной с женщиной, которая выглядит старше его, но на самом деле на шестьдесят лет моложе, и любуется многочисленными шрамами, выгравированными на его руках и теле. Геральт поводит плечами, изо всех сил стараясь не казаться запуганным. — Нет. Только не делайте его слишком тесным. Я хотел бы иметь возможность передвигаться, ничего не порвав. Невысказанная потребность в маневренности в случае драки звучит в теплом воздухе громче, чем его голос. Марлен кивает, затем помогает ему надеть темно-серую хлопковую рубашку, гораздо более мягкую, чем он обычно носит, а затем шелковые брюки, составляющие половину бального комплекта. Удивительно, но костюм на Геральте сидит достаточно хорошо и нуждается лишь в незначительных изменениях. Он может свободно поднимать руки над головой, а серебряная вышивка аконитом на груди и по бокам брюк довольно хорошо сочетается с его волосами. Марлен даже заменяет простой кожаный ремешок, с помощью которого ведьмак убирает спадающие на лицо волосы, на глянцевую серебряную ленту, что поблескивает при каждом повороте головой. Марлен довольно улыбается, глядя на достаточно привлекательный (и неуютный) вид Геральта в костюме. Черная ткань поглощает свет огня, а не отражает его, как многие шелка, а декоративные вставки совсем не бросаются в глаза. Манжеты низкие, но оставляют достаточно свободного места, чтобы ведьмак мог сгибать запястья, а когда он поворачивается, ткань вокруг его бедер не скрипит от напряжения. — Неплохо, — говорит Геральт, как будто кто-то утверждает, что на самом деле это не так, но не оставляя ему выбора. Женщина улыбается шире и хлопает его по груди, с изяществом принимая его скупую похвалу. — Приходи завтра перед отъездом, к тому времени все необходимые изменения будут внесены, — говорит она. — Обещаю не задерживать тебя, милый ведьмак. Геральт вздыхает. Раздевается, не говоря ни слова, осторожно, чтобы не выбить булавки, вколотые в костюм для обозначения мест, которые нужно поправить. Он в спешке надевает собственную одежду, накидывает капюшон плаща и многозначительно ждет, пока Лютик выведет его наружу, прежде чем что-то сказать. Бард бросает веселый взгляд на Марлен, машет ей на прощание, придерживает дверь для Геральта. Ведьмак выдыхает с почти осязаемым облегчением, как только та с щелчком захлопывается за ним. — Все было не так уж и плохо, — говорит Лютик. — Для того, кто предположительно лишен чувств, ты слишком драматичен, Геральт. — Я уже жалею, что согласился пойти на это, — рычит он. — Если мне придется поднять свой меч из-за этой… — Я сказал, что все будет хорошо, — быстро говорит Лютик, — и я серьезно. Это просто прием. Вот и все, дорогой. Геральт протяжно выдыхает через нос. Его глаза блестят в тени капюшона, но он не выдвигает никаких доводов против. На следующее утро ведьмак безропотно надевает переделанный костюм. Он позволяет Лютику провести мелкозубчатой ​​расческой по его свежевымытым волосам и обвязать пряди серебряной лентой, которую дала ему Марлен. Он выглядит так же, как в ту ночь на свадьбе Паветты, в ту ночь, которая кажется такой далекой, но теперь — бравый и чистый, и на этот раз просто мужчина, а не ведьмак. Лютик облачается в свой любимый бледно-голубой камзол и пристегивает футляр для лютни за спиной, прежде чем встретиться с Геральтом в конюшнях рядом с гостиницей. Плотву уже причесали и оседлали, ее шкура блестит в свете факелов. Ведьмак оглядывает его с ног до головы глазами, в которых читается что-то вроде теплого одобрения, затем жестом указывает на лошадь рядом с собой. — Залезай, — говорит он. Лютик фыркает. — Ну вот опять. Рушишь весь заезженный образ Ведьмака одним своим словом, если всего до этого было недостаточно. — Хм, — мычит Геральт, его губы изгибаются в ухмылке. — Я могу оставить тебя здесь и сам пойти за монетами. — Нет-нет, — тут же говорит Лютик. Он садится на Плотву и подает лютню, которую ведьмак привязывает к своим седельным сумкам, а затем садится спереди. — Думаю, я бы предпочел сделать это сам, если ты не возражаешь. — Хм, — снова весело мычит Геральт. Он натягивает на них обоих свой плащ, прижимая Лютика к груди, затем щелкает поводьями Плотвы. Она неторопливо выходит под послеполуденный дождь, подковы стучат по каменной брусчатке, когда кобыла галопом мчится по переулку к восточным воротам Оксенфурта. Лютик отчаянно пытается не думать о том, насколько они близки, о том, что Геральт сам стал инициатором такого контакта, и о том, сколько часов еще предстоит провести, пока они не доберутся до поместья графини Генриетты. Вместо этого бард сосредотачивается на унылом окружающем пейзаже, напевая себе под нос баллады и сонаты, делая вид, что не чувствует, как ведьмак за его спиной, кажется, расслабляется вместе с ним. Им повезло, что дождь так и не усилился, поэтому они прибывают к воротам поместья графини менее чем за два часа. Намокшими оказались только руки и нижняя часть рукавов, поскольку Геральт удерживал Плотву подальше от любых грязных луж, встретившихся в пути. Так что они в гораздо лучшем состоянии, чем ожидал Лютик, учитывая погоду. Ведьмак неохотно передает свою лошадь в добрые руки молодого конюха, а затем следует за бардом в поместье, держась немного ближе обычного, напряженный и настороженный. — Просто попытайся хорошо провести время, — пытается успокоить Лютик. — Ты здесь как Геральт из Ривии, и не более того. Никакого контракта, никакого скрытого плана — только приятный вечер с приятной музыкой от вашего покорного слуги. Геральт фыркает. — Неужели? Теперь ты соглашаешься на просто приятную музыку? — Скромный бард приносит прибыль, — нараспев тянет Лютик. — Ты далеко не скромен, — ворчит Геральт. — Но хорошо. Постарайся сегодня держать свое достоинство в штанах, Лютик. И он сам отчаянно хочет этого, но видя дождевую воду, все еще капающую с белых волос, выдающееся телосложение спутника, идеально подходящий ему камзол, бард думает, что эту просьбу будет трудно выполнить. Но он кивает, улыбается и молит всех небесных богов, чтобы Геральт не заметил его румянца, пока ведьмак неторопливо уходит к закускам в дальнем конце бального зала. К счастью, графиня Генриетта просит, чтобы он начал играть прямо сейчас, поэтому у него нет времени прохлаждаться. Лютик присоединяется к другим музыкантам на маленькой сцене возле стола стюарда, начиная вечер с тихих серенад и коротких джиг, чтобы разбудить давно прибывших и поприветствовать тех, кто только прибывает. Вскоре зал наполняется громкими разговорами и еще более громкой музыкой, сопровождаемой суетой гостей, которые встают и начинают танцевать. Можно сказать, что для Лютика это любимая часть в выступлениях. Свет, шум, гул энергии, когда алкоголь начинает заглушать запреты и приличие в людях. Да, они вежливы друг к другу, но танцы становятся более оживленными, и вскоре даже графиня принимает участие в плясках. Лютик играет без особых усилий. Он поет громче, чтобы заглушить усилившийся смех и разговоры, сильнее дергает струны своей лютни, которые, несомненно, станут нуждаться в замене после такой бурной ночи, наполненной развлечениями. Иногда бард сам присоединяется к танцам, когда кто-то вытаскивает его из толпы музыкантов и, кажется, не возражает против того, чтобы он продолжал играть в процессе. Здесь никто ничего не знает о нем, кроме его достижений в качестве известного Барда — Маэстро Лютика — и он упивается публикой, шумом, смехом, эхом струн лютни и скрипичного смычка, отдающихся ему в приятной реверберации. Только через несколько часов он позволяет себе передышку: пальцы болят, а в горле пересохло. Лютик извиняется так вежливо, как только может, и крадется к закускам, избегая крепчайших алкогольных напитков и останавливая выбор на яблочном вине. Он водит взглядом в поисках знакомой белой головы и, оглядев весь бальный зал, но не найдя ее, недовольно хмурится. Бард знает, что Геральт не жалует светские приемы. Оглядываясь назад, наверное, было плохой идеей просить его прийти. Ведьмак не любит людские толпы и в обычной обстановке, а аргумент в виде денег и алкоголя был ударом ниже пояса даже для Лютика. Он кусает губу и ходит по краю бального зала, осматривая группки собравшихся обсудить что-нибудь и широкий балкон, выходящий в темную унылую ночь, все еще омытую дождем. В конце концов бард решает высунуть голову из зала в соседний холл, вынужденно подглядывая за небольшими компаниями и парами, находящими утешение в более тихом вестибюле, где гул разговоров и танцев слышно не так сильно. Затем, когда он уже было собрался бросить поиски и угрюмо вернуться в бальный зал, глаз цепляется за вспышку серебряной ленты в тусклом свете в конце холла. Лютик вздыхает с облегчением и сдерживает порыв побежать за Геральтом, рассчитывая, что благодаря чуткому слуху ведьмак поймет о его приближении. — Я подумал, ты ушел, — говорит Лютик не в силах сдержаться, так что в его голосе сквозит боль. Геральт оборачивается - его лицо искажено от дискомфорта, а руки скрещены на груди. Бард видит, что он держится максимально зажато и стоит как можно дальше от входа в бальный зал, вообще уйдя в другое крыло поместья. — Не слышно, — выдавливает Геральт и вздрагивает, когда двери распахиваются с появлением очередной парочки, запуская волну шума, которая снова стихает за закрывшимися тяжелыми створками. Озарение снисходит на Лютика, и он подходит ближе, нежно кладя руку на напряженное плечо ведьмака. — Мне искренне жаль, друг мой. Если бы я заранее подумал об этом, то не стал просить тебя прийти. Решил, что еды и напитков будет достаточно, чтобы ты расслабился, может, тем самым устроив проводы перед твоей отправкой в Каэр Морхен, но я не думал, что это будет… — Лютик вздыхает, опуская руку. — Мне жаль. Геральт моргает, кислое выражение его лица ненадолго сменяется замешательством. — Каэр Морхен? То есть ты хотел, чтобы я был здесь, чтобы мы могли… — Зимой ужасно одиноко без тебя, дорогой, — невнятно заканчивает Лютик. Нет смысла скрывать свои намерения сейчас, да он и не смог бы, даже если бы захотел. Выражение лица ведьмака смягчается. Он опускает руки и оглядывается, словно кто-то может заметить, что они просто болтают, и счесть это возмутительным. Затем его взгляд останавливается на Лютике, добрый и бесстрастный. — Хочешь уйти? Он вроде как хочет, но деньги… — Ты иди, — говорит Лютик. — Мне еще предстоит несколько часов выступлений. Но если бы я знал, что это будет раздражать твои чувствительные ведьмачьи уши, вообще не пригласил бы тебя сюда. Геральт выглядит так, словно его ударили: — Меня беспокоит не музыка… Он замолкает, пока на заднем плане музыканты продолжают играть: звуки флейты и скрипки разносятся по вестибюлю. Ведьмак хмурится, изо всех сил стараясь не показывать неудобства, но Лютик знает его слишком хорошо. — Передай Плотве привет от меня, хорошо? — радостно говорит бард. Он похлопывает Геральта по руке и отступает, размахивая лютней перед собой. — Не хочу, чтобы она подумала, будто я тоже о ней забыл! Ведьмак не отвечает и просто смотрит, как тот разворачивается и уходит, его взгляд выжигается клеймом на затылке барда. Лютик присоединяется к своим товарищам и подхватывает следующую мелодию, ныряя с головой в песню, как будто она может заглушить вину, сдавившую легкие и горло. Это чувство становится все хуже и хуже с каждой минутой, по ощущениям, бесконечной ночи, особенно когда пьяные завсегдатаи начинают просить какую-нибудь песню о Белом Волке из Ривии. Лютик, конечно, подчиняется. Его сердце каждый раз болезненно сжимается, но он не может сказать «нет», даже когда терпеть, казалось, уже невозможно.

***

Луна начинает выглядывать из-за облаков, когда вечеринка, наконец, стихает настолько, что музыка больше не нужна. Люди принимаются собираться домой или расходятся по своим комнатам, если им посчастливилось остаться, или вообще отключаются сидя на стульях. Лютик кланяется своим коллегам-музыкантам в благодарность за их энтузиазм и стойкость и делает то же самое для графини Генриетты, вручающей ему кошель с монетами. — У вас впечатляющий подход к музыке, — говорит она с блаженной улыбкой на лице. — Жаль, что в остальное время года вы не так свободны. Я бы хотела, чтобы вы чаще выступали на моих вечерах. Лютик быстрее кладет в карман тяжелый кошель, прежде чем в голове не пронеслась благородная мысль отказаться. В любом случае половина вознаграждения принадлежит Геральту — если, конечно, удастся его найти. — Миледи, вы мне льстите. Но как вы думаете, откуда берутся эти песни? Из темного подвала Академии? Шутка срабатывает, и графиня улыбается шире, ее щеки розовеют. — Хорошо. Вам всегда найдется здесь место, маэстро Лютик. Пожалуйста, не стесняйтесь заходить без предупреждения. Лютик вежливо уклоняется от такого явного намека: — Хорошего вам отдыха, графиня, — говорит он, а затем уходит, шагая по коридору в окружении небольших групп гостей, которые еще недостаточно пьяны, чтобы разбредаться по домам. Воздух за пределами поместья свеж и влажен, и бард делает глубокий успокаивающий вдох, как только выходит из главного здания, стараясь не чувствовать себя брошенным, хотя вся эта ситуация — его вина. Он заворачивает за угол к конюшням, чтобы, возможно, спросить, сколько будет стоить одолжить одну из лошадей графини, чтобы добраться обратно в Оксенфурт, когда теплая рука хватает его за запястье. Сердце барда подскакивает к горлу, и он отдергивает руку, лишь слегка вскрикивая (ну ладно, может, не слегка), тогда незнакомец снова дотягивается до него, прижимая к твердой груди, урчащей от тихого смеха. Сердцу требуется пять секунд, чтобы перестать судорожно сжиматься и наконец дать возможность произнести хоть слово, и когда это происходит, его голос становится на три октавы выше, чем обычно. — Геральт! — кричит Лютик. — Из-за тебя у меня чуть не случился сердечный приступ или даже хуже! А, ну, паническая атака или что-то в этом роде! Что-нибудь пострашнее сердечного приступа, но не столь смертельное, пожалуйста, я действительно слишком молод, красив и талантлив, чтобы умереть. Геральт отпускает барда и скрещивает руки на груди, при этом выражение его лица остается мягким. — Я не хотел тебя пугать. — Да конечно, — говорит Лютик, стряхивая невидимую грязь на своем камзоле. Он тяжело сглатывает, чувствуя странный жар в теле, несмотря на прохладный ночной воздух. — Я думал, ты ушел? Значит, шум был не настолько ужасным? — Настолько, — мычит Геральт. — Но я остался. Снаружи, где все еще мог слышать тебя, но уже не так громко. Вина Лютика тает в одно мгновение. Не вся, но достаточно, чтобы освободившееся место занял теплый свет, и он улыбается. — Ой, ты меня слушал! Признайся, Геральт. Тебе нравится мое пение! Ведьмак только морщит нос. — Нет. — А вот и нравится! — Вовсе нет. — Все хорошо. — Лютик довольно вздыхает. Он проходит мимо Геральта к Плотве, которая склонила голову над дверью стойла и навострила в их сторону уши. — Я сохраню твой секрет. Никто не должен знать, что Геральту из Ривии так нравится мой успокаивающий тенор. — Верно, ведь я успею спрятать твое тело. Геральт уже стоит к нему гораздо ближе, чем парой секунд ранее, и Лютика должно бы напугать, насколько тихо ведьмак может передвигаться. Но он лишь чувствует облегчение от такой близости. У Геральта было много способов, с помощью которых он отталкивал от себя людей, много способов, которые бард прочувствовал на собственной шкуре, и все же использовались те только при острой необходимости. Большую часть времени он держался абсолютно нейтрально, и только сейчас Лютик начинает замечать резкий контраст между этим теплым, любезным Геральтом и тем Ведьмаком, что предстает перед остальным миром. — Прости, — тихо говорит Лютик, пока гладит мягкий нос Плотвы, улыбаясь, когда она льнет к его ладони. Он не может смотреть Геральту в глаза, не сейчас, когда чувствует себя слишком уязвленным и раскаявшимся. — Я действительно... Ведьмак хмыкает и придвигается к нему боком, тоже пытаясь погладить лошадь. — Я сказал, что все в порядке. — Тебе больно? Геральт качает головой: — Уже нет. — Хорошо. — Хм. Лютик вытаскивает кошелек из кармана и держит его на раскрытой ладони. — Можешь взять половину. С чаевыми мы заработали ровно полторы тысячи. Не так уж и плохо, учитывая, насколько все были пьяны. Геральт берет протянутую ладонь в свою, заставляя сжать ее. Его руки шершавые, сухие и в мозолях, но приятные. Если бы он не был ведьмаком, Лютик не беспокоился бы, что его румянец могут заметить в тусклом свете конюшни, и все же он поднимает голову. — Забирай, — тихим урчанием говорит Геральт. — Ты заслужил их. Мягкость его тона не дает и шанса возразить. Лютик кладет монеты обратно в карман и намеревается помочь заседлать Плотву, но ведьмак качает головой. — Позвольте мне, — только лишь произносит он все так же мягко. Это согревает барда до самых костей, и он кивает, отступая назад и придерживая лютню, чтобы она не терлась о край дублета. Когда лошадь готова, Геральт надевает плащ и вскакивает в седло. Он протягивает Лютику руку и, не произнося ни слова, без особых усилий усаживает перед собой, как и раньше. Он укутывает барда в свой плащ, натягивает капюшон и пришпоривает Плотву. Когда они бредут по грунтовой дороге обратно в Оксенфурт, все вокруг оживает: поля пшеницы гудят жужжанием насекомых, а далекий лес свистит и воет дикими животными. Спиной Лютик чувствует тепло Геральта — себе под нос, словно боясь быть разоблаченным, ведьмак напевает мелодию «Чеканной монеты».