Наблюдать за Ведьмаком

«Как и с прикосновениями, вопрос о том, может ли Ведьмак уловить горьковато-сладкий бархат прекрасного шоколада или тяжелую пряность свежей хурмы, является предметом споров. Ведьмаки не слишком разглашают информацию о себе, и еще реже они обращаются друг к другу, чтобы ответить на вопросы. К сожалению, это означает, что у меня недостаточно сведений о том, ищет ли ведьмак простых удовольствий в жизни или всего лишь удовлетворяет базовые потребности, прежде чем двигаться дальше. — Мастер Белгравиус, «Монстры и те, кто на них охотятся: Путеводитель по зверю, известному как Ведьмак», Глава V, стр. 180

Одним словом, Геральт рационален. Учитывая то, сколько он прожил и сколько еще предстоит прожить, это имеет смысл. Ведьмака с юных лет учат быть быстрым и смертоносным с любым клинком, любым луком, любым оружием, которое им попадется, чтобы гарантировать победу и выживание. Да, именно в таком порядке. Ведьмак, после всех тренировок и усвоенных требований, — безжалостное, хорошо смазанное орудие. Отсюда и пошли слухи о том, что у Ведьмаков нет души. Они пугающи в своей эффективности и могут показаться беспечными, безрассудными, равнодушными. У них есть Путь, по которому они должны идти, ненасытный в своей жестокости, Путь без конечной точки прибытия и без сожалений. Ведьмак создан для какой-то цели, и ради этой цели он должен двигаться, а чтобы не сбиться с Пути, обязательно нужно придерживаться особого распорядка. Лютик узнает об этом в первую же ночь, когда они вместе разбивают лагерь. Геральт до заката успевает с неохотой показать ему, как правильно разводить костер, чтобы не сжечь лес ночью, как ставить ловушки, чтобы поймать кого-то на обед. Раны ведьмака только начали заживать, а Лютик относительно невредим, но несмотря на это Геральт не делает попыток сбросить свои доспехи, сидит у костра с хмурым лицом и отгораживается едва сдерживаемой яростью. — Ну же, — делает попытку Лютик, играя на струнах своей новенькой эльфийской лютни. Ей срочно нужно имя, но пока ничего не приходит в голову. — Могучему Белому Волку точно нечего бояться барда. — Только ты зовешь меня Белым Волком, — ворчит Геральт, и Лютик не понимает, как из уст этого человека все что угодно может звучать как угроза. Но в то же время это интригует. Заставляет сердце биться чаще. Он хочет знать больше, хочет увидеть то, с чем обычно сталкивается ведьмак, хочет пройти бок о бок с вековой историей и узнать то, чему она может его научить. У Геральта морщится нос. Он открывает рот, чтобы сказать что-то, вероятно, очень грубое и язвительное (хотя лицо у него довольно красивое, и о, Лютик уже сочиняет об этом песню), когда не так далеко от них раздается треск, и ведьмак тут же оказывается на ногах. Лютик понимает, что это одна из ловушек, и следует за Геральтом, чтобы посмотреть, как быстро и милосердно тот убьет кролика. Он возвращается обратно, держа зверька за длинные ноги, и снимает с него шкуру одним движением, затем раскладывает ее для просушки и нанизывет тушу над огнем. Хорошо. Не самая вдохновляющая еда и, вероятно, дальше он столкнется с ней не один раз, но, как говорится, дареному коню в зубы не смотрят. А еще говорят, что ведьмаки — монстры, но ничто из того, что он видел в тот день, и близко не соответствует этой характеристике. Так они делят друг с другом много подобных приемов пищи. Кроликов или птиц, прожаренных на открытом огне и слегка подсоленных, потому что у Геральта нет ни места, ни денег, чтобы носить специи или приправы ради разнообразия вкуса еды. Его сумки и без них переполнены сушеными травами и бутылочками с зельями на все случаи жизни, так что Лютик берет за правило покупать немного перца и тимьяна каждый раз, когда они проезжают через город, хотя бы ради того, чтобы посмотреть, заметит ли Геральт. Он обнаруживает, что ведьмак больше предпочитает трапезу у костра, чем в таверне, и довольно быстро усваивает этот конкретный урок. К этому времени Геральт уже легко ослабляет бдительность, когда они вместе разбивают лагерь. Он быстро перестает видеть в Лютике потенциальную угрозу (как будто бард может навредить Геральту, как будто этого хочет, как будто эта мысль вообще может прийти ему в голову хоть даже через сотню лет), и совсем другой рядом с незнакомцами. Конечно, он не стонет от наслаждения хорошо приготовленной едой и не хвалит Лютика за то, что тот, наконец, приправил мясо чем-то кроме дыма. Но он по-своему угрюмо благодарен. А что важнее, ведьмак не чувствует необходимости защищать свою еду, как одинокий волк защищает тушу от птиц-падальщиков. Как сейчас. Лютику приходится заставлять себя сдерживаться, чтобы не наброситься на проходящих мимо с перешептываниями. «Это тот ведьмак, которого называют мясником!», «Дурное предзнаменование!» - витает вокруг них. — Просто не обращай на них внимания, — тихо говорит он, чтобы услышали только чуткие уши Геральта. Ведьмак бросает на него взгляд, говорящий, что он игнорировал подобные оскорбления дольше, чем Лютик живет на этом свете, но затем все же немного расслабляется и начинает есть сытное рагу, которое официантка поставила перед ним несколько минут назад, вместо того, чтобы прятать тарелку у груди, будто ее могут украсть. И вот так он расслабляется. Не полностью, не так, как когда они вдвоем у костра и вокруг них на мили нет ни одного существа, кроме Плотвы. Но его бдительность немного ослабевает, позволяя ведьмаку перестать выискивать взглядом любую незначительную угрозу, которую эти пьяницы способны представлять для него, и теперь Геральт может съесть что-нибудь более существенное, чем вяленое мясо и сухарь. Лютик следует его примеру просто для дополнительного укрепления чувства безопасности. Он старается есть медленно, чтобы Геральт подстраивался под его темп, старается смаковать каждый кусочек мягкой оленины и рассыпчатой картошки. Это крестьянская еда, приготовленная для местных и не претендующая на что-то большее. Но и с добавлением простых трав, петрушки и лемонграсса, и крахмала. Геральт ускоряется, и в итоге Лютик съедает за десять минут то, что в обычных условиях ведьмак проглотил бы за две. И когда они оба отодвигают свои миски, на чужом лице читается удовольствие. Он пробует эту тактику снова, когда они находят рыночный прилавок в большом городе, где продаются вареники, которых более чем достаточно для удовлетворения ведьмачьего аппетита и его собственного. Пресное тесто, слоеное и в то же время мягкое, со сладкой яблочной начинкой, которая наполняет своей терпкостью как воздух, так и его рот. Геральт рядом ест медленно, снова копируя темп еды Лютика, то ли неосознанно, то ли намеренно. Он ковыряется в тесте и, кажется, расслабляется, когда яблочный джем покрывает его язык, теплый и со сладким привкусом жженого сахара. Перед тем, как уехать из города, Лютик покупает еще два и незаметно прячет их в рюкзаке ведьмака. Когда в ту ночь после выдавшейся охоты он осматривает их вещи, то обнаруживает, что вареники исчезли, будучи тайком съеденными, а запах засахаренных яблок следует за ведьмаком повсюду, пока не разжигается костер и его не перекрывает древесный запах дыма. Он обнаруживает, что, хотя Геральт очень плотояден и обожает вгрызаться в приправленную пряностями говядину и оленину, если спасенные горожане не прогоняют его в горы, его ведьмак также ужасно любит сладкое. Одно дело были вареники, да охотничья похлебка хоть и была по-своему сладка с квашеной капустой, все они бледнеют на фоне цукатов и вареного сахара, которые можно найти на верхних рынках Оксенфурта. — Вот, — говорит Лютик. Геральт, за годы привыкший к напористой натуре барда, послушно протягивает руку, едва проявляя заинтересованность, пока в центре его шершавой ладони не оказывается что-то маленькое. Лютик усмехается, когда золотой взгляд ведьмака скользит по нему, а затем по конфете в руке, глядя на нее так, словно она может как-то угрожать ему. — Что? — спрашивает Геральт весьма лаконично и спокойно. — Попробуй, — уговаривает Лютик. Он встряхивает марлевым свертком в руке, гремя дюжинами конфет, которые купил у веселого старого владельца лавки позади них. Бард кладет одну в рот, наслаждаясь сладким, мятным вкусом леденца, перекатывая по зубам и языку, чувствуя его неровную форму. Геральт, чьи зрачки превратились в тонкие щелочки в лучах полуденного солнца, наблюдает за ним в течение одной долгой напряженной секунды, а затем кладет конфету в рот. Он, вероятно, чувствует запах и понимает, из чего она сделана, и Лютик убеждает себя, что именно поэтому его лицо не морщится от отвращения или удивления, когда конфета оказывается у него на языке. Но чистое, неподдельное удовольствие на его лице трудно игнорировать. — Видишь? — говорит Лютик, подпрыгивая на носочках. — Вкусно, правда? Тонкая грань между сладким и мятным. Геральт мычит. А потом разгрызает конфету зубами, самодовольно улыбаясь, и протягивает ладонь для еще одной. — Я наконец нашел хоть что-то, что тебе нравится, — шутит Лютик. Он подчиняется и бросает еще три в протянутую руку, наблюдая, как Геральт поглощает их по одной. Ведьмак рассасывает их как следует, а не жует, как пещерный человек, что следует за Лютиком под его защитой, которую на этом высокоинтеллектуальном рынке может обеспечить только человек разумный. Пальцы ведьмака ласкают мягкие рулоны шелка и нитки разноцветных бус, свисающие с прилавков и отбрасывающие калейдоскоп мерцающих отражений на его волосы и лицо — танец многогранных звезд по поверхности серебра — о, это тоже превращается в песню. Если бы только Белый Волк был обычным человеком, думает бард в те моменты, когда его ведьмак получает свирепые взгляды и оскорбления, брошенные вслед. Приятно смотреть на него такого - без доспехов и довольно расслабленного— не было бы седых волос, все оставили бы его в покое. Но желтые глаза, настороженная поза, медальон на шее уже делают его другим, даже когда он наслаждается шорохом тюли на своих покрытых шрамами костяшках пальцев и вкусом сладкого сахара на губах. Человек, который, как считает Лютик, по-настоящему заслуживает прекрасных вещей. Он не найдет их бродя по болотам, убивая селькиморов, привидений и туманников, но найдет здесь, рядом с Лютиком, и бард полон решимости потратить все свои деньги, чтобы узнать, что нравится Геральту. Так что он покупает. Макоши ведьмак переносит плохо, делаясь сонным и вялым, несмотря на то, что сладкая выпечка быстро съедается, стоит только ее предложить, а чалку нельзя долго хранить в дороге. Ему удается найти кремовку только потому, что покровитель Академии в Оксенфурте попросил его лично сыграть на балу, где десертный стол был уставлен всякими сладкими желейными конфетами и пирожными — картина, как Геральт прячется в углу с напудренными сахаром пальцами, была еще большим удовольствием, чем эти самые конфеты. Однажды рано утром бард проворачивает это в захолустной гостинице, в которой они оба остановились, удивляя ведьмака сладкой выпечкой вместо очередной порции вяленого мяса. Геральт оглядывает его с головы до ног, оценивая, а потом медленно берет, словно Лютик собирался вырвать выпечку из чужих рук в самый последний момент. Ест он тоже медленно, смакуя каждый кусочек, а позже тихонько касается запястья барда, как бы говоря спасибо. Восторг от того, что Геральт открывает для себя что-то, что ему нравится; что-то, что он действительно ценит, независимо от того, как незаметно ведьмак показывает это, независимо от того, как сильно его внешний вид кричит, будто это просто очередной перекус — этот восторг перевешивает любое сомнение, которое только может появиться у Лютика, переступающего за границы своей зоны комфорта. Они давно знают друг друга, и находить что-то новое в старом друге очень волнующе. Они проезжают через пока еще нетронутое хозяйство к востоку от Новиграда, в нескольких милях от истерзанных войной сельских угодий, окружающих город и его окраины. Это красивое место, богатое, с большим городом у подножия замка и относительно мирным народом, который, похоже, не прочь принять у себя ведьмака. Конечно, этот ведьмак объявил, что только что избавил их от очень большого и кровожадного шабаша брукс, в существовании которого Лютик до последнего не был уверен. То есть до того момента, пока одна из них не появилась из ниоткуда, схватив его за горло и едва не убив, если бы только серебряный клинок Геральта не отсек ее хорошенькую, визжащую голову от столь же красивого, истощенного тела с острыми, как бритва, когтями. Хорошо. Они не против, их проблема с бруксами решена, но даже так на ведьмака бросают мрачные взгляды. Лютик изо всех сил старается отгородиться от них песней и лютней, блуждая перед Геральтом, как кадильница перед злыми упырями. На какое-то время это помогает, и ведьмак просто доволен тем, что следует за бардом, пока они бродят, время от времени останавливаясь ради покупки масла для меча или сменных инструментов для ремонта его доспехов. Это утро нерасторопное. Легкое. И исключительно располагающее к тому, чтобы наблюдать за Геральтом, как он незаметно проходит рядом с прилавком, продающим пирожки с черешней и домашние пироги, и уходит, держа в руках завернутый в бумагу квадрат сочащихся золотых сот. Лютик делает вид, что не заметил. Он позволяет Геральту спокойно съесть его, однако (не)осторожно наблюдает за этим процессом. Его конечно не волнует то, насколько расслабляется ведьмак от запаха и вкуса, и конечно, он не смотрит, как Геральт слизывает мед с кончиков пальцев после каждого укуса. Он точно этого не делает. Клянётся. Но начало положено. Это первое, что ведьмак выбрал сам, без вмешательства и уговоров Лютика. Он наслаждается, пока разбирает соты и слизывает мед с ладони, не обращая внимания на прямой взгляд барда. Пройдя через весь город, Геральт запрыгивает на Плотву, и они отправляются в путь. То есть тело Лютика уже в пути. Его мозг, однако, переполнен образами открытого удовольствия Геральта, наслаждающегося чем-то простым, чем-то легким, чем-то, что ему не нужно добывать в битве или споре. На следующее утро Лютик воплощает свой новый план. План непростой: сон ведьмака очень чуток и невероятно сложно красться мимо того, кто способен услышать, как ты чихаешь, за милю. Но ему удается покинуть лагерь, не разбудив Плотву или Геральта, и добраться до города, рядом с которым они остановились, не наткнувшись на монстров или столь же бесчеловечных бандитов. Как и во всех рабочих поселениях, здесь горожане уже потихоньку встают с первыми лучами солнца, готовят своих лошадей и упаковывают повозки. Лютик бежит по грязному переулку, разделяющему две половины города, к крохотному домику, втиснутому между брусчаткой и туманной оранжереей. Толкнув тяжелую дубовую дверь, он оказывается в тепле лавки. Его встречают мягкой улыбкой и тихим приветствием, когда дверь закрывается за ним. — Доброе утро, — любезно говорит он. — Боже, вам не кажется, что вы встали довольно рано? Старуха за стойкой издает резкий смешок. — Ну а вы разве нет, молодой человек? Лютик поднимает руки вверх, сдаваясь. — Поймали с поличным, мэм. — Пожалуйста, не зовите меня мэм. Только мой зять должен так меня называть. Бард прикусывает себя за щеку, чтобы не рассмеяться. Старуха оценивающе разглядывает его своими темными глазами, и Лютик вдруг начинает нервничать. — Ты не выглядишь больным, — наконец говорит она. — Или особенно расстроеным чьей-то болезнью. В чем дело, мальчик? Лютик далеко не мальчик, большое спасибо, но лучше держать рот на замке. — Что ж, — говорит он, скользя руками по гладкой поверхности задней стойки. Она смотрит на него, улыбаясь. — Я не болен, как вы и сказали. Во всяком случае, телесной болезнью. — Я не продаю афродизиаки, — резко замечает старуха, на что Лютик лишь фыркает. — Я... Это хорошо. Даже если бы продавали, мне они не нужны, большое вам спасибо, я… — Он знает? — Послушайте, вы- вы! У меня есть просьба, и она никак не связана с сексом, и я был бы очень признателен, если бы вы перестали смотреть на меня так, потому что да, я знаю, что обречен, но хотел бы сделать в этот раз хоть что-то хорошее для него вместо того, чтобы постоянно болтаться лишним грузом! Старуха моргает и понимающе улыбается. А потом оборачивается, и Лютик замирает в изумлении, когда она тянется к полке над собой, заполненной растительными маслами и кошачьими черепами, и берет приземистую банку, наполненную знакомой золотистой жидкостью. — Вот, — говорит и ставит ее перед ним с тяжелым стеклянным стуком. — Я думаю, это то, что ты искал. — Вы чародейка? Потому что, если можете читать мои мысли, я хочу, чтобы вы забыли обо всем, что там видели. Вы никогда не говорили со мной, никогда не встречали меня. Спасибо, что уделили время, но мне пора убираться отсюда… — Лютик, — говорит старуха. И смеется над его испуганным выражением лица, но в этом смехе нет издевки. Она пододвигает к нему банку с медом и гладит его похолодевшие руки. — Просто возьми, дорогой. Пекарь позволит тебе воспользоваться кухней, если угостишь порцией. Лютик нащупывает банку с медом, все еще с разинутым ртом, вероятно, пока муха не залетит. А затем наклоняется ближе, понижая голос, как будто в этой маленькой лавке в ранний утренний час кроме них двоих мог оказаться кто-то еще. — Вы можете предсказывать будущее? Улыбка женщины превращается в ухмылку. Она тоже наклоняется ближе, встречаясь с ним на полпути, и Лютик с такого близкого расстояния теперь может рассмотеть ее красивые темные глаза насыщенного коричневого цвета с золотыми крапинками. — Вам не о чем беспокоиться, мистер Панкрац, — говорит она. — С помощью небольшой сладости можно многого достичь. Он никогда не убегал от женщины быстрее, чем сейчас. Но вот он бежит и клянется, что слышит всю дорогу до пекарни, как она смеется над ним. Пекарь, к счастью, не умеет читать мысли и более чем счастлив выделить небольшой участок столешницы под его нужды в обмен на небольшое количество меда (и монеты). Поэтому Лютик приступает к работе, тщательно отмеряя муку, сахар, воду и масло. Пальцы становятся липкими от меда, и пекарь улыбается, наблюдая, как бард вливает его в слепленную мягкую горку теста. Он наблюдает за ним с нежностью, накопленной за многие годы занятия любимым делом. Мужчина помогает рассчитать время выпекания, параллельно готовя тесто на дневной хлеб. Он разрешает взять тонкую плетеную корзину, выстланную мягкой льняной тканью, как только творения барда заканчивают выпекаться, и учит, как правильно укрывать корзину, чтобы ведомые запахом сахара насекомые не проникли внутрь. Когда пекарь возвращается к своей работе, Лютик кладет ему в фартук еще несколько золотых монет и выскальзывает через заднюю дверь прежде, чем тот успевает его отругать. Когда он возвращается, солнце все еще висит низко в небе, утро ясное и прохладное, туман окутывает землю, а в воздухе порхают малиновки. Лютик пытается вести себя тихо, когда приближается к лагерю, но, обойдя рощу, понимает, что пытался он зря. — Насыщенное утро? Геральт сидит на бревне, которое подтащил к огню, с нагрудником на коленях и иголкой в ​​руке. Он не отрывается от работы, но все равно выглядит расслаблено: его ноги вытянуты к огню, а волосы свободно заплетены в простую косу, что Лютик завязал накануне вечером. — На самом деле, да, — весело говорит бард. — Сегодняшнее утро началось с того, что у меня прочитали мысли. А как проходит твое утро? Геральт фыркает. — Не могу сказать, что у меня есть, чем похвастаться. — Значит, я везунчик! Лютик плюхается рядом с ним, производя как можно больше шума, только потому что ему нравится раздраженный взгляд, который Геральт бросает на него. Он ставит корзину у своих ног и многозначительно ждет, пока ведьмак туго затянет нитку прежде, чем открыть ее. Лютик едва сдерживает волнение. Геральта с его тщательно выстроенным самообладанием достаточно легко сломить. Он моргает, когда заглядывает в корзину, затем впервые за это утро поднимает взгляд на Лютика, и в его пронзительных глазах таится что-то вроде благоговения. — Ты ходил заниматься выпечкой? — тихо спрашивает ведьмак, но за этими словами таится нечто совсем иное. "Ты сделал это для меня?" - на самом деле спрашивает он. Лютик кивает. Затем протягивает кремовку, еще теплую и рассыпчатую, сладко пахнущую медом и миндалем. Геральт медленно откладывает инструменты для починки и берет ее, смотря скорее на барда, чем на еду, ожидая чего-то, что Лютик не может выразить словами. Но сказать он хочет многое. Спасибо. Не стоит благодарности. Я никогда не оставлю тебя. Я люблю тебя. "Я люблю тебя," - кричит он в небеса, громко и кристально ясно, но это не вырывается у него из горла. Еще нет. Не сейчас. Поэтому бард просто улыбается и сам берет пирожное, осторожно разрывает его и откусывает, чтобы побудить Геральта сделать то же самое. Он не чувствует ни меда, ни сахара с небольшим количеством соли, пока Геральт, наконец, не подносит свою половину ко рту и не откусывает. Лютик наклоняется и ставит между ними полупустую банку с медом, отвинчивает жестяную крышку и обмакивает в нее палец. Он капает на свою кремовку, и ведьмак быстро делает то же самое, и с запахом дыма и утренней росы смешивается теплый, сладкий аромат свежего десерта. Геральт ест медленно, зачерпывая более чем достаточно меда, в то время как Лютик незаметно прекращает есть, чтобы оставить ему побольше. Он не двигается, боясь отвлечь ведьмака от его безмятежного завтрака, боясь отвести взгляд в сторону, пока тот ест. Еда для Геральта, как правило, дело пары минут, которое начинается и заканчивается раньше, чем можно почувствовать наслаждение. На этот раз, однако, он не торопится, и прежде чем кто-либо из них это осознает, корзина пустеет, а банка меда оказывается заполненной только на четверть. — Вышло неплохо? — тихо, почти застенчиво спрашивает бард. Геральт смотрит на свои руки, но затем поднимает взгляд на Лютика, и на этот раз в этих глазах не сокрыто никаких вопросов. Ведьмак выглядит счастливым. Странно удовлетворенным, каким не был уже давно. Вчера он убил группу утопцев. Это монотонная, но утомительная работа, и все же он смотрит на мир так, будто только что заполучил тяжелый мешок монет, не прилагая никаких усилий. Честное слово, он улыбается. Лютику приходится изо всех сил стараться не проглотить свое сердце, подскочившее к горлу. — Да, — рокочет Геральт. Он наклоняется вперед, его губы сладкие и липкие, и да, Лютик определенно постарается почаще приманивать ведьмака медом.

***

Геральт — Ведьмак, и в этом заключается его преимущество. Он видел, как Геральт, не моргнув глазом, отбил летящий арбалетный болт, и видел, как он выследил оборотня только по запаху. Видел, как Геральт ощетинился и пригнулся, готовясь к незваному гостю, появление которого услышал только он, и видел, как ведьмак бродил по густому лесу в самую темную из безлунных ночей, не выпив "кошку". Геральт — человек с развитыми органами чувств настолько, что Лютик даже не может себе представить, каково это, и бард полагался на них бесчетное количество раз, чтобы спасти свою несчастную шкуру. Но Геральт еще человек тактильный и способный наслаждаться мелочами, в которых долгое время ему отказывали. Ему нравятся сладкие цукаты и ощущение шелка на ладонях, ему нравится запах ванили и ромашки. Он любит особенно горячие ванны даже в те дни, когда возвращается с охоты без единой царапины, любит хруст вареного сахара на зубах и мягкий бархат носа Плотвы, прижимающегося к его щеке. Нравится осторожное прикосновение кончиков пальцев Лютика к плечам, нежное прикосновение расчески к его свежевымытым волосам и прикосновение губ ко лбу. Холодными ночами ведьмак ищет руки Лютика под одеялом и издает глубокий, расслабленный вздох, когда бард сильно, но аккуратно разминает пальцами его узловатые мышцы. Геральт способен на невероятные вещи: на подвиги, намного превосходящие те, что под силу даже специально тренированному человеку. Ему сто лет, и он хранит наследие охраняемых древних знаний за молчаливым, сдержанным выражением лица. Он — Ведьмак, напоминает себе Лютик, и все же… И все же он любит мед и миндаль и так тихонько улыбается, когда ему дарят эти маленькие удовольствия. Глубоко в душе, под этой видимостью черствого безразличия, ведьмак заботится о нем. Он — человек чести и морали, и Лютик гордится тем, что находит мелочи, заставляющие могущественного Геральта из Ривии хоть немного улыбаться. Даже если это баночка меда.