Темнота поглощает

Возвращаться в Хогвартс было плохой идеей. Воздух в замке, казалось, сгустился и застыл между враждебностью и любопытством, создавая невыносимую, липкую духоту, хотя по каменным стенам полз иней отзывчивой магии Гарри. Первый удар — физический — ждал их у входа в Большой зал. Пространство перед дверями внезапно сузилось, превратившись в узкий коридор из тел и взглядов. Группа гриффиндорцев седьмого курса, возглавляемая Маклагеном, преградила путь. Они не говорили ничего. Они просто стояли, скрестив руки, их ухмылки были красноречивее любых заклинаний. Воздух затрещал от невысказанного напряжения. Гарри не замедлил шаг. Он шел ровно, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, сквозь них, будто они были лишь пыльными портьерами. Но Драко, шедший чуть сзади, почувствовал, как магия Гарри сжалась в тугой, раскаленный шар у него за спиной — готовая в любой миг сорваться стальная пружина. Когда до Маклагена оставался шаг, гриффиндорец неожиданно кашлянул и неловко отступил, увлекая за собой остальных. Дверь освободилась. Они прошли. Но Драко видел, как сжаты кулаки Гарри и как холодный пот стекает у него по виску. Второй удар — тихий, ядовитый — настиг их на Зельеваровании. Профессор Слизнорт, вечно избегающий конфликтов, с внезапным рвением решил проверить, как Драко справляется с ограничением на палочку. — Мистер Малфой, — просипел он, заглядывая через плечо, пока Драко пытался размешать зелье идеальными, но лишенными магии, движениями. — Без «Мобикорпус» корень мандрагоры не даст нужной консистенции. Полагаю, нам придется снизить оценку. За несоответствие методике. Гарри, работавший рядом, резко опустил свой тигель на стол. Глухой стук прозвучал громче выстрела. Зелье в его котле, и без того бурлящее, на секунду вспенилось яростным изумрудным огнем. Слизнорт замер, его глаза расширились, а усы задергались. Он бросил взгляд на Гарри, потом на Драко, сглотнул и, бормоча что-то о «проверке у старшекурсников», поспешно ретировался к своему столу. Третий удар был самым тяжелым — неявным, но вездесущим. Он витал в воздухе. Он был в быстром отводе глаз, когда Драко поднимал голову. В принужденном молчании, которое воцарялось за их общим столом в библиотеке. В том, как Симус Финниган, проходя мимо, нарочито громко сказал Дин Томасу: «Слыхал, Паркинсон плакала в туалете. Говорят, из-за одного предателя». Драко не реагировал, впиваясь взглядом в пергамент, но его пальцы так сжали перо, что костяшки побелели. Гарри же продолжал вести себя так, будто ничего не замечает. Но Драко чувствовал его магию — она не бушевала, как раньше. Она стала острой, как бритва, и невероятно тяжелой. Она висела вокруг Гарри невидимой, гнетущей сферой, в которой гасли смешки и замирали языки. К концу дня, когда они наконец скрылись за дверью своей комнаты, Драко прислонился к косяку, чувствуя себя так, будто прошел через строй. — Доволен? — его голос прозвучал хрипло. — Твой героизм сегодня достиг новых высот. Ты чуть не взорвал Слизнорта на пару с его зельем. Гарри сбросил мантию. Он выглядел опустошенным.— Я ничего не делал.— В этом-то и дело! — выдохнул Драко. — Ты просто был. И от этого становилось только хуже. Они видят не тебя. Они видят монстра, который прикрывает другого монстра. Гарри медленно повернулся к нему. В его зеленых глазах не было ни гнева, ни усталости. Лишь холодная, обжигающая ясность.— Пусть видят. Если это заставит их держаться подальше от тебя, я готов быть кем угодно. Это была не лёгкая неделя, Драко мечтал о пятнице и предстоящих выходных. Он хотел запереться в их комнате и никогда больше её не покидать, но ситуация с Уизли доконала его окончательно. За завтраком Гарри продолжал сидеть за столом Грифов, того требовали сложившиеся устои. Хотя Гарри и рвался засесть за стол к Драко. Малфой был категоричен. Но то что он наблюдал сегодня утром. Может вообще стоит не выходить на завтраки тоже. — Ты не имеешь права сидеть с нами за одним столом, — прорычал Рон, его голос дрожал от сдерживаемой ярости. Его кулаки сжались на скатерти. Гарри методично отрезал кусок бекона. Лезвие ножа ровно стучало по тарелке. Он даже не поднял глаз. — Ты предал нас! — голос Рона сорвался на крик, эхом раскатившийся по внезапно замолчавшему залу. — Предал всё, за что мы сражались! Ради чего Фред… ради чего все они… Ради этого ядовитого слизняка?! В воздухе запахло озоном. Гарри медленно, слишком медленно, положил нож и вилку. Он поднял на Рона взгляд — абсолютно пустой, без единой искры. — Повтори ещё раз, — тихо произнес Гарри, и его тихий голос был страшнее любого крика, — но я напомню тебе, что случилось с теми, кто последний раз пытался его тронуть. — Рон, перестань! — Гермиона схватила его за руку, её лицо было бледным от ужаса. — Сядь. Сейчас же. — Нет, Гермиона! Он должен это услышать! — Рон вырвал руку, его глаза полыхали. Он снова перевел взгляд на Гарри. — Он что, наложил на тебя заклятье? Или ты сам спятил? Ты защищаешь Пожирателя! Отродье, которое радовалось, когда… Скамья с грохотом отъехала назад. Гарри поднялся. Он не был высоким, но в эту секунду он казался монолитом, заполнившим всё пространство. Воздух вокруг него загустел и задрожал, как над раскалённым камнем. — Он заплатил. Как и ты. Как и я. А ты всё ещё воюешь, Уизли. Война кончилась. Или ты так и останешься на ней — вечным солдатом без войны? — Я остаюсь верным! — взревел Рон. — Верным друзьям! Семье! А ты… ты теперь с ними. — Он презрительно махнул рукой в сторону стола Слизерина. — Иди к своему ублюдку. Тебе здесь не рады. По столу Гриффиндора пробежал ропот. Симус и Дин переглянулись, их лица выражали мрачное согласие. Другие избегали смотреть на Гарри. Лишь Невилл сжал губы, глядя на свою тарелку, а Гермиона закрыла лицо руками. Гарри окинул взглядом стол — бывших однокурсников, товарищей по оружию. Он увидел осуждение, страх, непонимание. Ничего нового. Он повернулся, его мантия развелась за ним, как крыло. — Знаешь что, Рон? — Гарри сказал это уже через плечо, не оборачиваясь. — Идите вы все к черту. Со своей войной, верностью и лицемерием. Он направился к столу Слизерина. К Драко, который сидел, вцепившись пальцами в колени, с каменным лицом, но с глазами, полными бури. Гарри подошел, отодвинул скамью и сел напротив него. В Большом зале воцарилась гробовая тишина, в которой был слышен лишь сдавленный, яростный вздох Рона Уизли. — Приятного аппетита, — абсолютно спокойно сказал Гарри, глядя в широко раскрытые серые глаза Драко. И в этой гробовой тишине, под тяжестью сотен глаз, стол Слизерина отреагировал с леденящей душу выдержкой.Никто не ахнул. Никто не зашипел. Лишь несколько пар холодных, оценивающих глаз скользнули по Гарри, прежде чем их владельцы кивком, почти неотличимым от случайного движения, выразили молчаливое понимание. Это был не восторг, не одобрение — это было уважение к жесту, переломившему устои.Блейз Забини, сидевший по диагонали, нарушил тишину своим бархатным, насмешливым голосом, слишком громким в этой тишине:— Ну что ж, — он поднял бокал с соком в сторону Драко. — Похоже, у нашего принца наконец-то появился собственный ручной гриффон. И, надо сказать, довольно свирепый. Добро пожаловать в подземелья, Поттер. Надеюсь, ты не боишься сырости?Драко не ответил. Он все еще смотрел на Гарри, но уголок его рта дрогнул в едва заметном, почти невольном ответе на шутку Забини. В его осанке, всегда напряженной, появилась тень того расслабления, которое бывает только дома.Гарри поставил кувшин, и стекло о дерево прозвучало тихо, но на удивление громко в этой тишине. Он повернул голову к Забини, и в его изумрудных глазах вспыхнул холодный, отточенный огонь.— Боится сырости тот, кто сам может растаять от первого же луча, Забини, — парировал Гарри, его голос был ровным, но каждый слог отточен, как лезвие. — А я, как ты мог заметить, уже пережил и не такое. Но спасибо за заботу о моем комфорте. Приятно знать, что в Слизерине ещё остались те, кто умеет проявлять гостеприимство. Пусть и в такой... своеобразной форме.Он отхлебнул из бокала, не отрывая взгляда от слегка ошеломленного Блейза. На лицах других слизеринцев промелькнуло нечто вроде уважительного интереса. Драко, все еще не в силах вымолвить ни слова, лишь покачал головой, и на его губах застыла настоящая, хоть и горькая, улыбка.