Звёзды появляются на закате.

      Руки гримёров порхали по моей коже, аккуратно касаясь её подушечками пальцев, подводкой и, прикрепляя к ней что-то с помощью пинцета. Стоило мне взглянуть на доступные глазам участки собственного тела, как две девушки, вертящиеся вокруг меня, смущались, будто делали что-то неприличное. Я сидела, смотря в экран телефона, и едва ли стараясь уловить сюжетную линию включенного мной сериала. Куда больше завораживало то, что я видела, поднимая голову и сталкиваясь со своим отражением в зеркале.       Золотые рыбки и жемчужины.       От нежности двух этих незамысловатых компонентов, перекликающихся с глиттером на скулах и ключицах, на миг замирало дыхание. Казалось, что каждый мой вдох наделял рыбок жизнью, и они, пользуясь моим кислородом, трепетали на коже, делали из неё живую композицию. Делали из образа произведение искусства.       Столкнувшись с моим изучающим взглядом в зеркале и посмотрев на оголённые, и без сбитого дыхания едва поднимающиеся плечи, одна из гримёрш неловко улыбнулась.       -Нравится?       -Очень.       Со стороны может показаться, что я неразговорчивая мегера, но это не так. Для меня одно слово обозначало целый мир. Яркий. Разнообразный. И глубокий. Мир всего самого важного, приятного и просто.. моего. И увиденное захотелось окрасить именно таким словом.       Когда девушки закончили наносить грим, обернувшись, я увидела, что организатор нашей фотосессии, опираясь плечом на косяк двери, уже ждала меня. Встав со стула, я размяла затёкшие плечи и кивнула, выражая свою готовность идти. Закрывая за собой дверь, мне казалось, будто я не сделала что-то важное, поэтому, заглянув в оставшуюся щель, я нашла глазами собирающих вещи девушек и сказала:       -Спасибо большое. Это.. очень красиво.       Не знаю почему мой голос напряжённо дрогнул, но девчонки, будто не заметив этого, удовлетворённо улыбнулись.       -Приятно, что ты оценила.       Я захлопнула-таки дверь и двинулась по коридору следом за девушкой, которая шагала, что-то записывая прямо на ходу. Воздух коридоров звенел от щелчков разномастных камер в павильонах. Отражаясь от стен, они смешивались с привычными рекомендациями по типу: «Голову выше, взгляд чуть мимо» и образовывали свою неповторимую атмосферу. Прямо сейчас перед камерами десятки людей становились живыми, неповторимыми шедеврами, раскрепощались, открывали для себя и окружающих что-то новое, рассеянное и призрачное до этого.       За это я и люблю съёмки. Никогда нельзя определить наверняка, играешь ты очередную роль или показываешь настоящего себя.       Фотозал был огромным. Арочные потолки терялись где-то высоко над головой, комната была ошеломительно светлой. Казалось, останься здесь запертым на неделю и сойдёшь с ума от ослепляющей белизны и простора. Арсений стоял в центре павильона, в воздухе чувствовался тонкий запах мужского одеколона. Из одежды на нём была обычная свободная белая рубашка, две верхние пуговицы расстёгнуты, едва давая взглянуть на изящные ключицы, и светлые льняные брюки. Когда я вошла, он стоял к двери спиной и поправлял распущенные манжеты, чуть закатывая их наверх. Услышав шлепки моих босых ног, Арсений оторвался от этого занятия и, лучезарно улыбнувшись, окинул меня изучающим взглядом. Не могу сказать точно, на чём он останавливался - изгибах тела, бельевом платье или рыбках, прикосновения прохладных чешуек которых я продолжала чувствовать на осязаемом уровне. Определиться что из этого сбивало с толку больше становилось невозможным, поэтому, не заостряя внимания на собственной реакции, я, презирая дрожь в коленях, шагнула на площадку, уже отгороженную тёмно-синей тканью, продолжая озираться по сторонам. Моё движение остановили лишь уверенно меня коснувшиеся руки Арсения.       -Ты не против, если я тебя рассмотрю? - спросил он, отпуская из объятий плечи, но беря за запястье. Его брови наивно изгибались, играя и уверяя, что всё зависит от моего ответа, но лукавые глаза и уверенная ухмылка сразу же убеждали в обратном, напоминая, что выбора на самом-то деле нет.       Благоразумие и желание вернуть его на место, как и любого, ходившего по краю, кричали внутри меня, требовали бунта и сопротивления. Но обратная, озорная сторона моей личности, тихим, вкрадчивым шёпотом твердила, что именно такой реакции он и ожидает. Куда больше Арсения смутит, если я буду противостоять молча и незаметно, а главное - абсолютно сдавшись.       Он бегал по мне глазами и пальцами. Хотелось спрятаться, сжаться, оттолкнуть, но я себе не позволяла. Его руки аккуратно касались локтей, шеи, плеч приподнимая их, поворачивая и отводя рассыпавшиеся по спине волосы. От всего этого спирало дыхание и, словно от боли, заставляло сжимать челюсти. Как, блять, нагло Арсений показывал мне мою же беспомощность. Я не могла даже разобраться на кого точно злюсь. На Александру, которая организовала всё это недельное путешествие, на Арсения, который отважился играть с огнём и сейчас стоит, демонстративно меня толкнув с иерархической лестницы, или на саму себя за проявленные эмоции.       -Повернись, пожалуйста.       Последнее слово, полностью улетучиваясь, тонуло в унизительности первого, которое всё ещё горело дерзкой пощёчиной на коже. Я чувствовала себя побитой, хотелось напомнить Попову о том, что несмотря на его большое влияние, отрицать это уже невозможно, не всё дозволено, и мои пограничные столбы легко умеют превращаться в противотанковые ежи. Но я не была уверена. На танке ли он?       Сейчас Арсению, как на подносе, принесли коктейль из моей беззащитности, злости и растерянности. И он, продолжая наивно поводить бровями и прищуривать прозрачно-голубые глаза, с наслаждением медленно потягивал его из неудобного бокала, держась на самом краю, чуть не проливая. Взболтать, но не смешивать. Сука.       Интересно, сколько времени должно пройти, чтобы я смогла привыкнуть к его быстрым, юрким перевоплощениям. К такому вообще можно привыкнуть?       В какой-то момент он остановился и перестал меня трогать, но изначально я этого даже не почувствовала. Только заметив, что мои конечности давно никуда не передвигались, я, резко развернувшись и открыв глаза, шагнула к Арсения вплотную. Настолько, чтобы он тоже напрягся от неожиданности. Его дыхание чуть шевелило тоненькие волосы на моём лбу. Изнутри грудную клетку распирало и пружинило. Казалось, что лёгкие наполнены пылью, и я никак не могу отдышаться, сколько бы ни старалась, она всё равно оседает и саднит. Я отчаянно пыталась разобраться, чего мне хочется больше: дать Арсению пощёчину или крепко-крепко обнять, закричать от такой беспардонности или принижающе замолчать.       -Ну и зачем ты это делаешь?       Я удивилась собственному голосу. Резкий, он был похож на свист, на шелест, на угрожающее шипение. Безобидная наивная фраза превратилась в атаку, в скрип зубами от боли. Не физической, но аккурат близкой к тому.       -Я хочу понять как с тобой работать.       Неприкрыто двусмысленно и высокомерно. Трёх месяцев не хватило? Работать с каким из моих составляющих? Работать в каком направлении? В кадре? Контактировать в жизни? Очередной чемодан вопросов, случайно расстегнувшийся прямо на перроне.       -Не стоит надрываться, всё равно ведь не получится, - за этой надменностью, как за последней надеждой на щит, я старалась спрятать отчаяние. Я упрямо выкладывала между нами оставшиеся с последних боёв кирпичики. Лишь бы не увидел. Лишь бы не понял. Лишь бы не докопался. А в голове назойливо маячила мысль «Ты не понимаешь даже сама». И сколько бы я ни пыталась это отрицать, шило в конечном счёте всё равно продырявит мешок.       -А как же нам тогда совместно существовать? Каждая фотосессия - танго. И, не принижая права женщин, скажу, что в танго ведёт мужчина.       Арсений ухмылялся. И прямо сейчас это пиздец бесило. Больше чем то, что он показал мою беззащитность и собственное своеволие. Больше чем что угодно. И эта ухмылка становилась очередным вызовом.       -Ты не представляешь, как сильно я люблю ломать стереотипы. В любом танце ведёт тот, кто лучше танцует, - сказала я, в очередной раз вплотную наткнувшись на глаза ледяного оттенка. А главное - ухмыльнувшись в ответ. И я увидела, услышала, учуяла на уровне животных инстинктов - он удивился.       И снова я принимаю вызов. Очередной раунд боя, где не будет победителей. Вот уж чего я не могу удержать после столь дерзких выходок в мою сторону - так это азарта. Видимо, не для Арсения люд сочинял поговорки, вроде «Бережёного Бог бережёт».       И когда я успела стать авантюристкой?

***

      В очередной раз дверной замок жизнеутверждающе пиликнул и впустил нас в номер. Морально я себя чувствовала сгустком адреналина. Именно когда грудь распирает от желания сделать хоть что-нибудь, нужно предлагать прыгнуть с парашютом или нырнуть в Мариинскую впадину. Наверное, под таким настроением больше людей бы на это соглашались. Тем не менее, связки и спина отчаянно ныли, излишне привлекая к себе внимание, из-за этого хотелось просто упасть куда угодно и переждать, иначе я рассыплюсь по полу грудой костей. Если это произойдёт, я уверена, Арсений с заботливой нежностью в глазах посмотрит на такой расклад дел, возьмёт совочек и всё равно соскребёт меня с пола. Назло.       Молча войдя в свою «каюту», я подошла к шкафу и достала из него чехол с атласным вечерним платьем. Оставив его висеть на ручке, как можно скорее добралась до кровати, и, наконец скинув каблуки, упала на неё. Белый потолок, светло-зеленые стены. Если не выхватывать боковым зрением остальную обстановку комнаты, то моё сознание настойчиво подкидывало воспоминания о стационарах. Бесконечных, беспорядочных стационарах моего детства. Почти два года подряд я жила только в них, и это был один из последних эпизодов, к которому мне хотелось бы возвращаться. Потирая переносицу и упрямо отгораживаясь от этого роя юношеской боли, я прислушивалась к Арсению в комнате напротив. Энергия из него продолжала бить живым ключом и, наблюдая из-под прикрытых век, я нехотя отвечала на его вопросы. Это была даже не череда и не список. Это была тирада. Весёлая, бурная, незамысловатая и такая наивная. Арс не задумывался и не прятал своего интереса, первое же что приходило в голову, то и выкидывал. Кушайте, не обляпайтесь.       -Ты в Питере училась?       -В детстве мечтала, но нет.       -Когда ты туда переехала?       -В 2013.       -А сколько тебе лет было?       -Не скажу.       -Не знаешь что ли?       -Может быть.       -Из Брянска переехала?       -Нет.       -А откуда?       -Из Праги.       На этом месте Арсений завис. В полусогнутой позе нависая над чемоданом, из которого он яростно всё это время что-то вытаскивал и засовывал обратно, он резко повернул голову, что даже я от неожиданности встрепенулась в своей половине квартиры.       -Танцующий дом, Карлов мост, пиво..?       -Угу.       Своим простым отрешённым «угу» я не оставляла Арсению шансов останавливаться на этой теме. По крайней мере ненадолго.       -И.. Как тебе Европа?       -По-разному. Но как ни крути, получше будет чем у нас.       -А почему вернулась?       -Ради Питера.       Арсений улыбнулся. Не насмешливо ухмыльнулся, а именно показал, что разделяет со мной эту привязанность. Как можно привязаться к городу? Этого не понять умом. Это невозможно понять даже обобщённо под тезисом «Привязанность не имеет ограничений». Такое можно только почувствовать. Не как обычную хотелку, а как щемящее ощущение того, что тебя ждут. Не конкретный человек, да и вообще не человек. Как ждёт природа, история, искусство. Как ждут неодушевлённые и невидимые, но одни из самых интересных и близких лично мне аспектов жизни.       -Ты только не подумай, я не настолько легкомысленна. Вообще, по приезде мои приоритеты поменялись. Изначальной целью было помочь матери с переездом в Брянске, а Питер был.. Ну скажем так - микроэкскурсией в планах. А когда приехала я поняла, что уже не уеду, могу себе позволить.       -А где сейчас мама?       -На Кипре. Младший брат там же.       Арсений, поджав нижнюю губу и сведя брови, одобрительно покачал головой. В воздухе повис следующий вопрос, который он собирался задать. Я понимала, что это буквально неизбежно, но продолжала про себя молиться о том, чтобы он не решился.       -А отец?       Удар ниже пояса. Блять, должна же я была сказать ему быстрее, чем он успел задать вопрос. Может быть стало бы чуть проще.       Нет. Нихера подобного. Проще бы не стало, лишь пустой самообман.       -Он умер.       Простая дежурная фраза, которую я заучивала слишком долго. Каждый раз она таранит мою грудную клетку, как инородная свинцовая пуля. И я ничего не могу с этим поделать. Время не лечит, оно лишь помогает привыкнуть к постоянному ощущению тупой, растекающейся боли.       За день я могу выучить хоть 4-5 сценариев для абсолютно разных проектов. А фразу «Он умер» запомнить не могу.       Арсений замялся. Я буквально слышала его внутренние метания между двумя тропинками: сказать хоть что-то и ничего не говорить. Он явно был неуверен в том, что я хочу что-либо услышать, но также сомневался в том, что я не обижусь на его молчание. Он просто вновь замер, складывая выбранную одежду в рюкзак, который, вероятно, возьмёт с собой, и думал. Это давно заезженная и неловкая ситуация в которую попадали многие, когда ты узнаёшь о смерти родственников друга. И я когда-то была на месте тех, кто узнал. Но жизнь переформировала ряды, и теперь честно могу сказать: мне не нужны «Соболезную». Мне нужны люди. Просто чтобы они были рядом. Когда рядом есть хорошие люди достаточно глубокомысленного молчания.       Арсений собрался и, повернув голову, ухватился за мой взгляд через весь этот коридор между нами. Я, ожидая очередной лишённой реальных чувств фразочки, очень сдерживала себя от того, чтобы не заткнуть уши. Мне хотелось крикнуть Арсению: «Ну подойди! Обними сейчас! Сейчас это нужно!». Но кричать было бы ужасно неблагоразумным поступком в этой молчаливой заминке.       Кричать не пришлось. Арсений в пять шагов преодолел расстояние между нами и сел рядом со мной на кровать. Он прочитал что мне нужно. В очередной раз он меня прочитал.       Повернувшись в его сторону, я рывком дотянулась до плеч и обвила их руками. Его тёплые ладони аккуратно расположились у меня на пояснице, а каждый выдох на пару секунд согревал плечи. Мы не шевелились. Удобным вокруг было всё: поза, молчание, обстановка. Всё, кроме ситуации, про которую мы пытались забыть, молча обнимаясь, сидя на этой небольшой кровати номера московской гостиницы с балконом.       И Арсений, будто извиняясь за мои утренние истязания на съёмке, в очередной раз доказывает, что он друг.

***

      Спустя полтора часа долгих странствий в пробках Москвы мы с Арсением наконец добрались до «Оливетты». Ресторанчик уже снаружи привлекал к себе внимание интересной обстановкой и только открывшейся летней верандой. Над тканевыми зонтами столиков через дорогу и чуть вниз по проспекту тянулись небольшие фонарики. Их тёплый свет на фоне только тускнеющего неба выглядел более чем уютно. Эти электрические «звёзды» загорались раньше настоящих, будто готовя прохожих к их созерцанию. Плавные карнизные выступы на границе со вторым этажом оплетали лепниные лозы, а, спускаясь ниже, в панорамных окнах виднелась и живая растительность. Она была настолько густой, что в ней, казалось, можно заблудиться. На веранде некоторые деревья едва затевали своё цветение, подавая надежды на скорую красоту.       Арсений, как настоящий уважающий себя джентльмен подал мне руку на выходе из автомобиля. Подобрав полы платья я вняла его жесту вложив свою ладонь в его.       -Благодарю тебя, о Арсений I Прекрасный, за оказанную честь, -сказала я присев в шутливом реверансе. Попов лишь в привычной манере ухмыльнулся и, пройдя немного вниз по улице, мы оказались у входа. Когда Арсений потянулся к дверной ручке, откуда-то слева раздался мужской голос:       -Арс!       Мы одновременно повернулись. Около отдельного прохода между уличной зоной и самим банкетным залом со стороны веранды стоял парень, выпуская из ноздрей оставшиеся облачка табачного дыма. Заметив нас, он приветливо и немного смущённо помахал ладонью где-то на уровне груди. Ростом чуть выше меня с Арсением, он тепло улыбался, будто нам обоим, хотя меня видел впервые. Лицо интересное, вытянутое, сразу вспоминался момент из «Собаки Баскервилей», когда Холмсу сделали комплимент за его необычный череп. Аккуратный, слегка вздёрнутый нос, золотистые ресницы, изящные губы, которые парень в улыбке чуть поджимает. Его тёмно-русые кудрявые волосы беспорядочным вихрем рассыпались по макушке, немного спадая на лоб. Одет в спортивного вида чёрные штаны с дополнительными карманами на ляжках и того же цвета свободную толстовку с принтом «Нирваны». Что сразу бросилось мне в глаза - так это украшения. Цепочка. Браслеты. Кольца. Мой сорочий инстинкт во всю глотку кричал, что заведомо мы с этим парнем синхронизировались, но холодное благоразумие требовало не торопить события - я даже не знаю как его зовут. А Арсений видимо решил это исправить и, положив руку мне на плечо, указал подбородком в его сторону. Сопротивляться не хотелось. А даже если бы хотелось, это ничего бы не значило.       Когда мы подошли, парень всё ещё улыбался, и от этого что-то внутри трепетало, непроизвольно опасно повышая градус доверия к абсолютному незнакомцу.       -Мадам, прошу любить и жаловать - мой коллега, - Антон Андреевич Шастун.