Будни Проклятой долины (проза)

В который уже по счёту до тошноты обычный день Селест опять сидит рядом с Аками на пыльной маленькой кухоньке кривого домика, ютящегося где-то между центром и окраиной долины, что люди окрестили как Проклятую, и рассказывает очередную откуда-она-их-столько-вообще-знает легенду. Что-то такое, о богине, отказавшейся от своего дитя — история, услышанная ей в каком-то трактире на севере ещё в те далёкие времена, когда она пыталась убежать от памяти с помощью путешествия. Как видно, не получилось. Её собеседница слушает то ли слишком внимательно, то ли совсем не — попробуй ещё понять по уставленному в одну точку взгляду, замершему то ли на стоящем на столе пустом стакане, то ли на руке рассказчицы, меланхоличному — как и всегда, — выражению лица и периодическому постукиванию пальца по коленке. Впрочем, Селест это не беспокоит — ну или почти не беспокоит, — ведь Аками всегда комментировала её рассказы так, что было понятно — пусть и фыркнет иной раз цинично на очередную "выдумку", но во время повествования вслушивается в каждое слово. Да и легенда, выбранная в этот раз, конечно, интересная, но из её личной коллекции историй о Проклятой долине выбивается. Так что не всё ли равно? Когда Селест заканчивает, Аками переводит на неё взгляд — видно, всё же, как и обычно, мимо ушей ничего не пропустила. Но взгляд странный, как будто плёнкой подёрнутый — поблёскивающие глаза, рот совсем уж тонкой ниточкой и напряжение в каждой мышце обычно такого равнодушного лица. Внутри уже закончившей говорить рассказчицы поднимается что-то не менее необычное — коктейль интереса и непонятной ерунды, отдалённо похожей на то, что она чувствовала, когда... ещё не сгорела душой, так сказать. Впрочем, а когда и кого бы волновало, что там у неё внутри, если даже её саму это не очень-то и интересует? Значит, стоит сосредоточиться на Аками — в этой глуши что-то новое, даже если такая мелочь, происходит совсем не так часто, чтобы можно было просто проигнорировать. Она осторожно подсаживается чуть ближе к своей... подруге? знакомой? пусть будет слушательнице, и, пытаясь выжать из себя максимальную мягкость и участливость, задаёт чуть ли не самый избитый на свете вопрос: — Что-то не так? О, даже выжимать не пришлось. На удивление. Аками даже не вздрагивает — лишь безнадёжно и как-то сухо приподнимает уголки губ и отвечает: — Смотря что ты хочешь услышать. — В данный момент правду. — Тогда примерно всё. Селест вопросительно приподнимает бровь, ожидая продолжения. И Аками говорит — совсем не так, как обычно, без равнодушия или цинизма, тихо-тихо и как-то до невозможности грустно: — Не знаю, как сказать, чтобы не звучало глупо, но... я знаю... или чувствую... что-то подобное случилось со мной. Что? — Не пойми неправильно, просто... я же не рассказывала тебе, да? — Смотря о чём. Хотя, если так подумать, она вообще ничего никогда не рассказывает. Ходячим сборником историй всегда выступает Селест. — О том, что я не могу умереть. Совсем как... — Такое ощущение, что я не старею. Как же я тогда доросла до своего возраста, спросишь ты? Я не знаю. Совсем ничего не помню. Просто однажды оказалась здесь. При попытках умереть я возрождаюсь, с течением времени не меняюсь совсем, не помню своё прошлое... Девушка запинается, и Селест решает прервать её. — Это всё, конечно, правда интересно, но как это относится к легенде? Тут Аками тушуется, продолжая как-то уж совсем неуверенно и несвойственно для себя: — Иногда у меня появляется такое ощущение, что я что-то... увидела? Но забыла. После этого остаётся лишь чувство, может быть, смутный образ, как будто почти забытый сон, но оно отличается от того, что может присниться. Я даже не знаю, как объяснить. Просто я уверена, что что-то подобное было со мной. Иначе ведь я бы не стала... такой, верно? На последних словах её голос начинает смутно дрожать, а глаза — блестеть чуть сильнее. Тут Селест совсем теряется — от Аками такого уж точно не ожидаешь. Причём не только из-за некой каменности, но и потому, что она всегда столь скептически относится к любому выходящему за рамки всем привычной действительности, а тут вдруг с такой серьёзностью рассказывает о том, что никто никогда всерьёз не воспримет... — Да зачем я это говорю вообще, ты же мне не поверишь. Лучше забудь, как о неудачной шутке. ...Никто, кроме Селест. Когда Аками начинает отворачиваться, она, повинуясь какому-то совершенно внезапному порыву, протягивает руку и хватает её за запястье. Та снова переводит на неё удивлённый взгляд, который — теперь уже абсолютно точно — застилает пелена слёз. Не зная, чем думает, девушка выпаливает: — Нет, постой. Я тоже... тоже... не могу умереть. Глаза Аками удивлённо распахиваются. — Я тоже возрождаюсь и не старею, вот только... Селест на мгновение прикусывает язык, но становится уже слишком поздно. И, вздохнув, она продолжает: — Вот только прошлое своё помню. И даже слишком хорошо. Аками, пытаясь продохнуть от удивления и слёз одновременно, произносит лишь: — Да? А ты... не рассказывала. Селест мнётся секунду, но потом решает, что раз горит сарай, то сгорать может и вся завеса тайны, что она возводила вокруг себя все свои жизни, и говорит: — Помнишь легенду о деревне крылатых людей и одной-единственной бескрылой мутантке? Так вот, этой мутанткой была я. И звали меня тогда не Селестия Рейзер, а Рэй. А ту спасительницу — Ли. На последнем имени, как обычно, горло свербит. Не так, конечно, как раньше, но всё же — по ощущениям, не пройдёт никогда. — Получается... ты любила её? Селест отрешённо кивает. И тут Аками подаётся ближе, совершенно неожиданно выпаливая: — А сейчас тоже любишь? Ответом на этот вопрос становится растерянное мямление чего-то неоднозначного. И девушка даже не успевает задуматься о том, что, кажется, в самом деле сейчас внутри уже не так уж тянет от воспоминаний, а не просто дело в том, что вопрос был задан нежданно-негаданно, и открываться настолько как-то совсем уже не хочется. Не успевает подумать ничего — потому что Аками вдруг подаётся вперёд, дрожащими руками как-то излишне резко хватая её за лицо, и целует. Мягкость слияния, полуприкрытые веки — и, кажется, почти физическое ощущение того, как чужое сердце ухает вверх, вниз, стучит барабанами, и в желудке закручивается ком из стольких эмоций, взвинчиваясь и взлетая до головы, чтобы взорваться там яркими фейерверками. А у Селест воспоминания бьют набатом, но она закрывает глаза и растворяется в соприкосновении губ, которого так когда-то и не случилось, в странном смешанном ощущении, когда что-то дерёт изнутри горло и в то же время желудок хочет выпорхнуть из тела, в девушке, которую почему-то сейчас хочется назвать тепло, вроде "любимая" или "дорогая" — то, что она в своё время так и не смогла позволить себе сказать. Теперь, кажется, её Аками отстраняется и неловко молчит, пытаясь сдержать нервную и восторженную улыбку — думается, первую за всю жизнь, — и листва за открытым окном шелестит в переливах золотистого солнца, и щебечут в ней беззаботные птицы, радующиеся наступлению весны — совсем как две девушки, столь неожиданно нашедшие счастье в чужой поломанной незнакомой душе, и небо расстилается над крышей маленького дома — невероятное, бесконечное, — словно жизнь, предстоящая им теперь вдвоём. И тут внутри Селест вдруг с треском ломаются удерживаемые годами, веками, тысячелетиями барьеры, и через разрушившуюся дамбу прорывается целый поток истеричных, вызревавших всю жизнь слёз. Аками тихо-тихо спрашивает, всё ли в порядке — девушка улыбается, насколько может, и смотрит в глаза своему новому спасению, пытаясь через искажение призмы слёз передать одну простую мысль: всё просто-напросто замечательно. Отныне и навсегда.