Будни Проклятой долины (проза)

С того самого поворотного дня прошла уже, кажется, неделя или две — никто из них особо не следит за временем, — а становится всё будто бы хуже. Потому что Селест, видимо, думает, что Аками ничего не замечает, смотрит, как обычно, немножечко свысока — наверняка привыкла под своим столь недавно спавшим флёром таинственности, — мол, да что она, ни о чём не догадывается, это же моя привычная глупенькая уже-видимо-девушка. Или, может, все всё как раз понимают, просто предпочитают делать вид, что ничего такого не происходит. Впрочем, какая разница, что там насчёт этого думает Селест, если сути это всё равно не изменит? Сути, состоящей в том, что у её возлюбленной что-то болезненное в глазах вспыхивает, мелькает каждый раз, когда хоть какой-то намёк заходит о её первой любви, об этой треклятой крылатой — как её, Ли, кажется? — в том, что они всё ещё спят в разных комнатах, в том, что с того дня больше так ничего и не было, и всё, что изменилось — появившаяся неловкость и боль молчания и ощущение потихоньку возникающей пропасти. Чёртов поцелуй, который, казалось бы, должен был превратить тягомотную серую жизнь в рай с бабочками и цветочками, лишь ударил по ней, поселив на поверхности первые трещинки. Удастся ли их склеить? Да и не должно так быть. Взаимность, разрушающая всё, что было? Бред. Мысли рваные, спутанные, растворяющиеся вместе с сигаретным дымом одна за другой. Тоска лежит на душе неровными клочьями, мешаясь с обессиленной злостью — на себя или на неё? А что, если пойти к ней и вывалить всё это в лицо? Сначала Аками пугается этой мысли, а спустя ещё несколько витков раздумий решительно тушит сигарету и направляется в комнату к Селест. Невозможно же вечность в недопониманиях вариться. Поговорить точно-точно надо. Даже если этот диалог углубит трещины настолько, что весь мир развалится на куски.

***

У Селест, чёрт возьми, очень красивая ночнушка. Точнее, сама Селест в ней выглядит очень красиво. И как-то по-особенному — Аками пока не понимает, в чём дело, но где-то внутри неё что-то сжимается немного по-новому и выветривает из головы отрепетированные слова. Её любимая смотрит даже не смущённо, а с как будто слегка вежливым интересом и — да, точно — немного свысока. Словно всё уже понимает. Так почему же не нервничает, как пришедшая поговорить девушка? Почему выглядит так, будто душой не шелохнётся, что ни произойди? Аками вдыхает, понимая — она злится. Злится, потому что чувствует себя слабее, глупее, ниже. А она этого никогда ещё не ощущала. И, по всей видимости, ощущение это терпеть не может. Она пока не хочет принимать мысль, что своей злостью лишь прикрывает боль, засевшую в душе. Потому что от одного взгляда Селест, скрывающего в себе любовь не к ней, что-то свербит внутри — болезненно, царапая сердце, словно пытаясь разрезать его стенки, добраться до центра и разорвать. Аками выдыхает, пытаясь не расплавиться и не взорваться перед до тошноты спокойными глазами, и начинает говорить.

***

Когда дверь в комнату Селест закрывается, вышедшая девушка еле сдерживает себя, чтобы не сползти по ней до самого пола. Со стороны её шаги, может, смотрятся даже уверенно и твёрдо, вот только у неё самой ощущение, что ноги сейчас прогнутся под весом чугунного сердца и сломаются, как две чёртовы спички. Её возлюбленная ничего плохого не сказала, нет. Она, кажется, была максимально честной — и очень-очень вежливой. Аккуратной. Пыталась не задеть, видимо. Как будто Аками — ребёнок малый. Опустим, что она так себя при этом диалоге и чувствовала. Но зато Селест признала, что что-то есть. К этой Ли. И к Аками. Одновременно, но разное. И даже в каком-то смысле противоположное — остывающее и загорающееся. Если, конечно, получится. Зато они между делом обговорили, что теперь их связывает официальный статус. Хотя в текущей ситуации это, конечно, слабое утешение. Возможно, Аками так волнует собственная неисключительность, потому что ей-то больше не за кого цепляться? Потому что её любовь у неё самая первая и единственная? А что, если в этом и дело? В том, что у неё просто так мало опыта, что она правда становится истеричным ребёнком, который хочет быть у мамы на первом месте. Мысли о том, что она не выше, заставляют хотеть бить стены. Что в очередной раз подтверждает то, что она всё-таки истеричка. И даже не единственная. И, как бы Селест ни говорила, что она сделала свой выбор и время обязательно долечит, общей паршивости ощущений это не отменяет. Может, Аками стоит пойти спать, как и её теперь-уже-точно-девушке. Может, ей стоит так же научиться давить и вытравливать куда-то в потёмки своё горе — несоизмеримо менее глубокое, чем горе Селест, осознание чего заставляло чувствовать себя ещё более паршиво. Но сейчас она направляется всё к тому же окну, у которого сидела ещё до столь важного и непонятного разговора. Закуривает такую же сигарету, столь же машинально затягивается. И, наверное, даже хочет заплакать. Потому что время, может, и лечит — или учит терпеть, — но в этот самый тягучий момент она может сказать одно: Легче совсем не стало.