С тобой немного тяжело.....

Сигарета, которую дал брат, подходила к логическому концу. Вот так просто высыпается пепел и разносится по миру. Факт в том, что никто не узнает где будут его частицы, куда занесет их ветер. Ветер… Дальнейшую судьбу пепла решал только ветер. «А ведь с самого начала сигарета должна была превратиться в пепел. Для этого она и создана. Только чтобы превратиться в пепел и подвести меня к могиле. Мир так жесток… Я тоже словно по ветру. Куда подует туда и я… В идейности должно быть наоборот — человек должен идти против ветра и плыть против течения. Однако со мной все иначе…» Размышляла Кел, наблюдая как бычок намокает и начинает тонуть в луже. «Вот так и я. Когда нибудь тоже утону в этой пучине. Засосет куда-нибудь. Кем быть? Вот неизвестно. Зачем пошла в десятый класс? Зачем тут сижу? Зачем начала курить? Зачем родилась? Известно одному богу или черту, как вам угодно. С другой стороны, в десятый класс пошла, чтобы с профессией определиться. Сижу тут, потому что бегу от правды или от самой себя. Курить — значит буду дольше жить. Как пелось в песне. Родилась… Родилась… Вот тут не могу дать ответ. Родилась, чтобы тут сидеть. » Горькая судьба была у Кел с самого раннего детства. Все пошло к черту, когда она родилась. Непогода брала свое. По безбожно коротким волосам стекала вода, которая уже не могла впитаться. Она стекала медленными каплями и падала на темно-синие спортивки. Они уже не покрывались темными каплями, потому что впитали много воды. Промокшая до нитки, голодная она сидела на качели и упорно не хотела возвращаться домой. Подул ветер и по спине побежали мурашки. Внутри не было тепла, грусти или того же сожаления о печальной судьбе. Местами Кел казалось, что у неё нет и сердца. Что-то билось в груди, но она не знала что это. «Насрать на всех и дело с концом!» С этим девизом Кел была по жизни. Она никогда ничего не желала, ни к чему не стремилась. Просто жила и все. О будущем думать не хотелось. Вдруг за углом показался Ник. Он прервал еҽ долгие грустные размышления своим приходом. Возможно он был тем, ради кого Кел еще не сиганула с 16 этажа их панельного дома. Только ради него можно было прочитать параграф по биологии или физике. Он просто поддерживал, хоть и кривенько по-мужски, но поддерживал.Только ему было дозволено произносить её женскую часть имени. Кел считала, что у каждого человека на этой земле есть только одна попытка произнести её ласковое, нежное и такое распевное имя, которое сейчас превратилось в грубое, мужественное, краткое, угловатое имя. Три грубые буквы. Многие считали это имя мужским, но самой Кел было наплевать. Так как, сказать своё трепетное имя — проявить слабость, показать себя беззащитной, считала Кел. Ласку к ней никто не проявлял, особенной заботы тоже. Она знала, что если человек улыбается, то это не значит, что у него в кармане не будет ножа, который он пустит в ход в любом неудобном для него случае. Девочка никому не доверяла, ни с кем долго не общалась. У неё была компания, которую, она считала друзьями. Однако когда она переехала из того района, она забыла о них, а они забыли о ней. На этом дружба закончилась. Доверяла она лишь Нику. Он был для неё всем — мамой и папой одновременно. Можно сказать, что Кел искренне любила Ника. Он с какой-то стороны заботился о ней, ругал иногда, когда Кел выпрашивала пиздюлин, но зла не держал. Вообще, Ник с самого детства был рядом с Кел. Они вместе играли в машинки, бегали с палками по двору, гоняли голубей на крышах. Все детство она провела с ним. Разница у них была 3 года. Не такая уж большая. — Ты чего тут сидишь? Простудишься, заболеешь. Пойдем домой. — Они все еще ругаются? — спросила Кел. — Нет… — Ник подошел к качеле и встал рядом. — Пойдем, что люди скажут? — Какая разница? Люди многое говорят, никогда не надо их слушать. — Это верно, — вздохнул Ник. — Так, а сидишь почему? — Хочу. — Коротко и понятно. — Ага. Иди домой. Оставь меня. — Не уйду, пока ты не уйдешь. Дрожишь вон, — Ник снял свою кожаную потрепанную куртку и накинул на плечи сестры. Такие жесты она обычно не принимала, но это был Ник. — В соседнем доме окна жолты — вспомнила Кел. — Это к чему? — Блок. Это Блок. Поэт такой. — Знаю, знаю… Продолжение будет? — Нет. — Почему? — Потому что не будет. Вон в соседнем доме занавески розовые, — Кел присмотрелась вдаль. — Это всё объясняет. — Отчасти. У них на ужин какая-нибудь курица по-царски в соусе из чего-то там дорогого и с картошкой запеченой. А у нас гречка сухая, без масла. — Уже закончится скоро. Там только твоя порция осталась. — Вот именно. Даже гречка кончилась. Бесит такая жизнь… — Наша песня хороша, начинай с начала. Я тебе уже рассказывал и разъяснял. Сама прекрасно понимаешь, что по другому никак и… — Завелся. На мозги не капай, и так заебалась. — Не матерись. — Хочу и буду, — упрямо сказал Кел. — Скоро День Рождения твой. — Через месяц это скоро? — Ну примерно… — заискивающе сказал Ник. — И что? Снова из подарков ваши обноски и кока-кола, которую мы с тобой разделим пополам. Что еще может быть? — Не угадала. Поживем — увидим. Девушка лишь скептично посмотрела на него. — Келли, пойдем домой. Ты замёрзла. А? — Нет. — Причина? Они не будут кричать. В доме тихо. Хочешь вместе уроки твои сделаем? — Ну… Ник по взгляду понял, что Кел согласилась с ним. Он взял её за руку, и Кел спрыгнула с качели. Пока они дошли до дома, Кел специально наступала в лужи. — Ну чего, обойти нельзя? — А зачем? — вопросом на вопрос сказала Кел, когда они уже зашли в подъезд. — Обувь ни к черту. — Их ещё я после Джорджа донашивал, а теперь ты. — Будем передавать из поколения в поколение. — Нет, им уже совсем капец. Тут даже супер-клей не поможет. — Ладно, пофиг. Ник ничего не ответил. Не стал затевать бессмысленный разговор. Они молча поднялись по ступенькам на третий этаж, где располагалась их старая квартира. Отчим куда-то ушел. Опять курить травку в гараже со своими друзьями. Мать явно была на кухне. Оттуда даже в прихожую несло алкоголем. Вообще в их доме пахло вечной сыростью, табаком и алкоголем. Не было ни дня, чтобы мать не пила. Обычненькое дельце. Она бухала всегда, сколько Кел её знает. — Кел, сволочь такая, ты где шлялась?! Иди сюда, быстро! — сказала мать заплетающимся языком. — Она со мной! — строго сказал Ник. — Ой вечно ты со своими заступками, хуйня это… — она начала произносить бесчисленное количество бессвязных матерных слов. — Келли, иди в душ. Сейчас совсем замёрзнешь. — Хорошо — девушка взяла свои спальные шорты, которые лежали под подушкой. Они из жёсткой материи, которые сшили вручную с того момента как ей исполнилось шесть. Шорты не были ей малы, только по тому, что резинка на поясе менялась, а размером они были ей даже сейчас великоваты, что уж говорить когда ей было шесть. Также была майка без рукавов, которая тоже была светлой и сшита из этой же материи. Она была тоже на три размера больше. В детстве можно было спать только в шортах, но сейчас уже возраст не позволял, да и при братьях стыдно. Изначально эта «пижама» была белого цвета, но потом, когда её постирали с темными вещами, она стала черной. Со временем темный цвет стерся и она стала темно-серой. Взяв нужные для гигиены принадлежности, девушка направилась в ванную комнату. Комнатой назвать это было сложно. Когда Кел стояла в самой ванне, то она могла ногой открыть дверь, которая вела в неё. Комната была два на три метра чуть больше её комнатки. Там стоял унитаз, ящик для грязного белья и сама ванная. Всё это настолько занимало место, что могла развиться клаустрофобия. Задвинув старую шторку, Кел открутила кран в максимально горячую сторону. Она мылась кипятком, ну как кипятком, почти. Ванная быстро заполнилась густым паром, так как слабая вентиляция не справлялась с таким количеством, Помывшись самым дешёвым мылом, она надела свою, скажем так, пижаму. Она считала, что эти сшитые шорты с майкой были как из психушки. Так как у девочки был недостаток веса, то, и вправду, тонкие светлые ноги смотрелись мило в этой «оверсайз» одежде. Однако Кел считала свою фигуру убогой и сильно стеснялась её. Влажные волосы, так смешно растрепались на голове и придавали еще больше милоты. Полотенце висело через плечо, а сама девочка вешала свою мокрую одежду на трубу на кухне. Мать сидела за столом с рюмкой в руке. Пила, даже не закусывая. Кел инстинктивно подошла к холодильнику. Это сопровождалось урчанием живота. Она не ничего не ела с самого утра. Когда школьники шли кушать на большой перемене, то она уходила курить, чтобы её никто не видел и не говорил, что она не питается в школе. В их холодильнике — мышь повесилась. Не было ничего серьёзного из еды, только три бутылки водки. Ею не наешься. Кел не помнила, когда она в последний раз кушала мясо. Самое настоящее мясо, не какой-нибудь фастфуд. — И чего ты там высматриваешь? Ты еду туда ложила?! — гневно спросила мать. — Не ложила. Тут моя порция должна была быть. Где она? — Твое — то, что ты насрёшь! Кто-то сожрал. В большой семье клювом не счелкают! Опоздала — пиздец! Уйди с глаз моих на хуй! Чтобы не нарваться голой жопой на босый хуй, Кел ушла с кухни. Живот скрутило. Она последний раз посмотрела внутрь холодильника: старые заветренные соусы, просроченный йогурт и пустая кастрюля из-под гречки. Кто-то поставил её в холодильник, эта привычка была у самого старшего её брата — Мэйсона. Он редко появлялся дома, а если и появлялся, то в наркоманском угаре. Он только просил денег и еды. Больше ничего он не делал, не учился, не работал, ни-че-го. Только сидел на шее и всё. Значит он съел её порцию гречки, и Кел останется голодной. Она решила разобраться с тем, кто беспощадно сожрал ее ужин. Мэйсон сидел на кровати и находился словно в трансе. Ника, Сэма и Джорджа не было дома. В этот дождливый вечер она разошлись по делам, пока Кел была в душе. Скорее всего по своим работам, чтобы тянуть семью или куда-то ещё. — Слышь, ты! — не лестно обратилась она к брату. — Какого лешего ты мой ужин сожрал. Я голодная теперь. — Ооооо малая, а я то думал, кто мне гречку оставил, а это ты — добрая душа. — Никакая я не добрая душа! Зачем чужое жрать! — Не кричи, не кричи, голова раскалывается! — Не кричать да, у меня сегодня маковой росинки во рту не было, а ты — сволочь поганая, мою порцию загрёб! Чтобы ты сдох где-нибудь в подворотне под наркотой своей! — в сердцах сказала Кел. Находиться в доме с двумя неадекватными людьми было неприятно. Один под травкой, другая под бухлом, хотелось плакать от безвыходности. Однако Кел терпела. На её улице тоже будет праздник. Возможно не скоро, но он будет.