О ревности и зависимости

Антон листал яркий профиль чужого инстаграма, мысленно ругая себя за это последними словами. Он же зарекался не заниматься столь неблагодарным делом с тех пор, как Матвиенко укатил в отпуск раньше своих коллег. Его радостные аудио в общем чате, где армянин делился прелестями отдыха в теплых краях Шаст даже полностью дослушать не мог. А потом в какой-то момент, открыв сторис друга, зная, что пожалеет об этом, с досадой узрел короткие видео, на которых заманчиво шелестел бирюзовый океан, ослепительно сияло солнце в высоком, голубом небе и чуть менее ослепительно выглядела белоснежная улыбка Сережи. Рядом в кадре мелькала очень милая брюнетка, стеснительно, поглядывающая в камеру. Брюнетка Шастуну была знакома. По началу все думали, как и сам парень, что это очередная интрижка, коих у Сергея насчитывалось уже не один десяток. Но прошло лето, потом осень, девушка всё чаще показывалась на общих праздниках и тусовках вместе с комиком, а мужчина рядом с ней выглядел все более счастливым и каким-то умиротворенным, чересчур довольным, как кот, объевшийся сметаны. Вот тогда у Антона первый раз и ёкнуло неприятно под сердцем. Мысли о ревности он сразу спрятал так глубоко, насколько казалось возможным. Но если с головой можно было договориться, то с эмоциями не очень. Реакции контролировать настолько же сложно, как и прогнозировать итог футбольных матчей. Думаешь, что все просчитал, разобрался в нюансах, тактике соперников, а потом происходит нечто неожиданное, и план, никому ненужные расчеты рушатся, как карточный домик. Совсем выбило Антона из равновесия то, что Матвиенко пригласил молодую особу на съемки новогоднего Камеди в их компанию. Шаст Иру, с которой более пяти лет в отношениях никогда не звал на подобные мероприятия, а тут вот так сразу совместное появление на федеральном канале. Армянин даже расположился через стол от парня, а не как обычно рядом, чем практически вызвал защемление челюсти, настолько сильно актер сжал её от недовольства. Шастун весь безумно долгий и нудный мотор был никакой, импровизатор изредка тихо переговаривался с Димой, вяло хлопал в ладоши и мельком не добро зыркал на парочку за тем концом стола. Антона бесили эти надутые губы, попытка в естественную красоту, которая все равно выглядела искусственной, бесило наигранное скромное поведение и вообще присутствие самой дамочки. Он ей не верил ни секунды. В принципе, себе тоже не особо доверял, потому что рассуждал о таком бреде. Всё это не его дело и не его жизнь. Сережа явно ощутил холод, исходивший от друга, чего между ними не происходило даже в моменты редких конфликтов. Их взаимопонимание являлось, наверное, самым легким, построенным на открытости, безграничном доверии и невозможности обижаться друг на друга. В этом общении царило много мягкости и нежности, столь несвойственной мужчинам, что гнев, недовольство, раздражение или другие негативные эмоции улетучивались мгновенно, отступая перед принятием человека, таким, какой тот есть и даже где-то обожанием. Поэтому Сергей не совсем понимал, чем вызван данный настрой товарища, он точно ничего плохого ему не сделал. В какой-то момент армянин подумал, что дело, скорее всего, не в нем. Антон мог тупо устать, они все приехали на съёмки после стандартного, трудового дня, уже заебанные. А в их команде давно уяснили одно правило - заебанного Шаста лучше не трогать, себе дороже. Когда парня вызвали участвовать в конкурсе, Матвиенко тут же подорвался с места, начав хлопать стоя, и кричать слова поддержки, желая растормошить в хорошем смысле, настроить, но комик даже бровью не повел в сторону мужчины, уверенно продвигаясь к сцене. Красивой формы рот был плотно сжат, движения казались хоть и четкими, но каким-то отрывистыми, слегка нервными. Сергей провожал взглядом высокую, чуть сутулую фигуру в черном и осознавал, что вряд ли это поведение имело какое-то отношение к шуточному перфомансу для Камеди. Противный червячок под названием "подозрение" закрался в голову к импровизатору и с тех пор поселился там, время от времени давая о себе знать. Антон отбросил телефон на диванчик в сторону, облокотившись спиной о мягкую обивку позади, и запрокинул голову. Он обвел взором светлое, непримечательное ничем пространство гримерки, ощущая себя уже жутко умотанным. Парень тут на приготовлениях перед съёмками команд с самого утра. Много общался с новенькими, давал советы и наставления, с удовольствием пересекался со "старыми" участниками, желая удачи. Подобный насыщенный контакт очень утомлял, поэтому в какой-то момент актер решил взять тайм-аут. До начала первого мотора оставалась пара часов. Скоро звезду придут переодевать во все запланированные образы, чтобы убедиться в правильности подобранных вещей на фоне декораций и если что, успеть поменять детали гардероба. Дальше его невыспавшееся лицо и облако кучеряшек на голове приведут в порядок профессионалы. Из-за мыслей по поводу всей этой предстоящей кутерьмы хочется завыть от бессилия, но Шаста греет одна мысль: в конце съёмочного дня в жюри будет сидеть Сережа. Он соскучился по Матвиенко, признавать этот факт не сложно. Комику очень не хватает чувства безмятежности, уюта, которое окутывает, словно забирает в свои бережные объятия, когда тот находится рядом со старшим товарищем. Сережа теплый, яркий, своеобразный, как и те места, откуда сам родом, но для Шастуна он свой, необходимый и ничего менять в мужчине не стал бы, даже недостатки. Предпоследний мотор Антон держался уже на морально волевых. От духоты и шума в съемочном павильоне жутко раскалывалась голова, тупая боль в висках стучала молоточками. Горло от постоянного напряжения связок начало першить и садиться. Завтра придется просить, чтобы на площадку привезли фониатора, иначе после первого же дня шоу останется без ведущего. Шаст измученно вплывает в гримерку, желая развалиться на том самом маленьком диванчике, вытянув длинные ноги, и по полной воспользоваться часовым перерывом. Но когда он заходит в помещение, то замирает на пару секунд у двери, уставившись на Сережу бодрого и загорелого, спрыгивающего с гримерного, высокого стула. Парень настолько вымотался, что забыл обо всем, тупо желая принять хотя бы полугоризонтальное положение и отдохнуть от криков зрителей и громкой музыки, звенящих в ушах. Из-за одного лишь вида Матвиенко в груди сразу теплеет и в приятном трепете чаще начинает биться сердце. Они не виделись месяц, но Антону кажется, что больше. Невозможно так за какой-то месяц соскучиться. Импровизатор плюет на то, как будет выглядеть со стороны и просто подлетает к другу с дурным возгласом: «Иди сюда, косичка!» , стискивая его в объятиях. После того, выложенного в ютубе концерта, Шастун частенько звал Серегу косичкой, зная, что армянину не очень нравится данное прозвище, но не мог упустить возможность слегка поддразнить товарища. Комик на подтрунивания забавно сдвигал брови и недовольно зыркал темными глазами в сторону обзывающегося. Но в этот раз все было иначе. Сережа радостно восклицает что-то в ответ с улыбкой до ушей, из-за которой можно ослепнуть и сам с удовольствием льнет к груди Шаста. Он чуть похлопывает Антона по пояснице, будто бы подбадривая. Ребята стоят так, тесно прижавшись несколько секунд, давая ощутить себе и друг другу, как прикосновения и энергетика родного человека создают штиль на душе, успокаивают. Даже головная боль актера слегка притихла. Импровизатор только в подобный миг осознает, насколько ничтожно и неважно его чувство собственничества, главное, что Сергей рядом и так будет всегда. Возможно, ревность то появилась от страха, что Матвиенко растворится в серьезных отношениях и их общение станет сухим, формальным, как у обычных коллег. Но Матвиеныч же не такой, это не в его принципах. Антону хочется так думать, хочется верить, что хорошо знает близкого человека. А в остальном Шаст научится радоваться за друга, даже, если какое-то время будет трудно и неприятно. Сережа отлипает от товарища, задирает голову вверх и мягким, понимающим тоном спрашивает: - Устал? В ярком освещении гримерки темно карие глаза приобретают красивый, глубокий, чайный оттенок. Мужчина смотрит с особой нежностью, от которой сердце пропускает удар, эмоция настолько сильна, что становится практически осязаемой, прошивая каждый миллиметр пространства вокруг комиков. Актер буквально лучится от радости, рассматривая чуть осунувшееся лицо Шастуна за целый день съёмок, все еще придерживая того за локоть, будто боясь разорвать контакт. Антон видит этот взгляд, он совершенно точно знает, что Матвиенко с таким обожанием взирает только на него и когда-то давно на Машу, единственную девушку, сумевшую пробудить любовь в горячем, кавказском парне. Ему есть с чем сравнивать, Шаст успел застать тот промежуток времени, поэтому легко узнал особенный взгляд, когда всё началось между ними. С тех пор ничего не поменялось. Импровизатор тяжело вздыхает, ощущая, как в районе солнечного сплетения что-то будто ломается, противно, с хрустом и понимает, что нихуя он не научится радоваться, не сможет. *** Комик вяло передвигал гудящими от усталости ногами в сторону парковки и размышлял не переборщил ли он на крайнем моторе? Сережу очень хорошо встретили после объявления, а потом они окончательно утонули в шуме аплодисментов и радостных криках в момент теплого, характерного только для них двоих приветствия. Будто бы окружающие тоже видели эту фишку и признавали её правдивость. Ровный, бронзовый загар красиво мерцал на бархатной коже мужчины в свете софитов, его белоснежная улыбка сверкала, словно грани алмаза, он просто излучал позитив и хорошее настроение. Армянин с порога начал раздавать глупые, но такие милые сердцу Антона шутки. От всего происходящего Шаст расчувствовался и прямо на сцене пару раз признался, как сильно скучал по другу. Естественно, никто из присутствующих ничего лишнего не подумал, лишь пошумев в ответ на столь милые отношения между двумя товарищами. Только Сережа метнул в него непередаваемый взгляд исподлобья, от которого у актера вдоль хребта пробежало бешенное стадо мурашек. И сейчас он плелся позади Сергея, согласившись, что после такого адского дня сам управлять автомобилем не в состоянии и только за будет, если его довезут домой. На самом деле, если б напрягся, то комик спокойно бы доехал на своем Тахо, но проявление заботы со стороны Матвиенко и возможность побыть вдвоем впервые за долгое время выглядели очень заманчиво. Отказываться от выгодного предложения и бонусов совместной поездки не имело смысла. В салоне машины приятно пахло вкусным освежителем, аромат напоминал какие-то довольно лаконичные, популярные в народе духи с яркими нотками свежести. Внутри царила чистота. В отличие от большинства мужчин и того же Шаста, армянин являлся практически педантом, у которого редко можно было увидеть грязные коврики, пыль на приборной панели или гору мусора и каких-то давно забытых вещей, сваленных на заднем сидении. Приятный сумрак внутри прорезали яркие огни магазинов и заведений, переливающихся в ночи города. На фоне играла тихая музыка, совершенно незнакомая Антону, тут вкусов друга он не разделял, данный стиль ему совершенно не заходил, но главное не раздражает и ладно. Импровизатор чувствовал, как сонливость потихоньку затягивает его в свои вязкие объятия в этой расслабляющей обстановке. Веки получалось с трудом держать открытыми и чтобы не отключиться, он решил отвлечься разговором. - Как отдых прошел? - Шастун стискивает зубы, мысленно обзывая себя последними словами за то, что позволил вырваться этому вопросу. Сергей на пару секунд разворачивается к сидящему рядом пассажиру, отвлекаясь от дороги. Он, хитро прищуриваясь, сканирует проницательным взглядом парня, а потом возвращает свое внимание к не очень плотному дорожному движению. - С каких пор ты интересуешься подобными вещами? - недоверчиво проговаривает Матвиенко. - Сейчас, - пожимая плечами, просто отвечает Шаст. Армянин фыркает и качает головой. Оба понимают к чему этот вопрос. - Прекращай, - небрежно кидает комик, крепче сжимая руль в ладонях. Они походили сейчас на парочку бывших, которые время от времени заебывали друг друга из вредности, что в действительности не являлось правдой. Их недолгие отношения кончились давным давно. Скрываться, прятаться, бояться признаться даже лучшим друзьям оказалось непосильным испытанием. Знал только Поз и то потому что Антон не умел врать Диме. Позов лишь отвел глаза и тихо пробурчал "ваше дело", больше импровизаторы эту тему никогда не поднимали. А чуть переиначить своё стабильное, безопасное существование, попытаться сделать что-то большее не хватило смелости и духа, поэтому решено было назвать их связь физическим влечением и остаться друзьями. Каждый понимал, что это вранье. Ни Сережа, ни Шаст до знакомства никогда не проявляли интереса к своему полу и к тому моменту, когда между ними случилась взаимность, комики хорошо общались уже достаточно давно. Они совершенно четко осознавали какие чувства испытывают, но притворялись, будто ничего не происходило. Близкими, родными людьми актеры действительно остались, спокойно выстраивая, без каких либо претензий свои жизни дальше отдельно. Их могли выдать иногда слишком откровенные касания, которые воспринимались само собой разумеющимся, очень трогательное и нежное отношение, часто приятные слова и характеристики в адрес друг друга, удивительное взаимопонимание, где хватает пары взглядов. Прошлое давало о себе знать. Когда переходишь черту, некоторые вещи становятся нормальными и в повседневной реальности тоже, человек просто не обращает внимание на подобное. Все это спалило бы товарищей, если бы хоть кто-то знал или что-то подозревал, но для своих и для чужих Антон с Сережей являлись просто хорошими друзьями. Самое смешное, что всякие доказательства всеми, особенно фанатами, искались не там и не с тем персонажем. *** Марафон из съёмок физически давался нелегко. Приходилось принимать медикаменты для страдающего горла, пить противовирусные таблетки, довольствоваться малым количеством сна, полностью выкладываться в течение долгих моторов до поздней ночи в душном павильоне, пребывая в жуткой измотанности. Но эмоционально все отзывалось невероятно. Появление новых, крутых команд, дружеская, позитивная атмосфера, много смеха, заряд энергии от радушного зала и присутствие Сергея каждый день на площадке даже, если не его очередь судить, придавали сил. Они дурачились в перерывах, обсуждали нюансы соревнований, мужчина заботился, чтобы Антон поел, не забывал принимать свои лекарства и постоянно интересовался, как тот себя чувствует. Матвиенко всегда и везде проявлял заботу в отношении Шаста, так повелось с самого начала. На гастролях, концертах, совместных тусовках или отдыхе, на различных мероприятиях или даже во время банального похода в магазин. Парень слишком привык, думал, что эта привилегия для него бесконечна. Но любая история имеет финал. На мотор одной четвертой финала Сережа позвал свою даму. Девушка крутилась с ними в гримерке, Шастун натягивал вежливую улыбку, буквально заставляя себя перекинуться с ней парой слов, но чаще копался в телефоне, отгораживаясь от внешнего мира, либо уходил в техничку к Диме со Стасом, которые следили за процессом съёмок и другими важными моментами оттуда. Импровизатор понял, что не переваривает одного вида брюнетки. В зале она сидела практически прямо за армянином и во время ведения шоу Антон постоянно натыкался взглядом на пассию друга, от чего будто по-настоящему резало глаза. Хотя, возможно, виноваты яркие софиты и бесконечно мигающие, разноцветные стробоскопы. Он нервно теребил кольца на пальцах, раздраженно покусывая губы, заставляя себя не отвлекаться на посторонние мысли и гнетущее чувство внутри. Хотелось вырвать из себя это тошнотворное ощущение, мешающее дышать ровно и не испытывать при каждом новом вдохе тяжесть в районе грудной клетки. Но стало только хуже. В тот вечер Шаст даже не попрощался толком с Матвиенко, а просто слинял в ускоренном темпе с площадки под предлогом, что очень устал, не дав смыть грим с лица, заверив, что справится дома сам. Последующие дни актер пытался избегать Сережу, как мог, что достаточно сложно, когда вы занимаетесь общим делом, стараясь на его благо. Но как только парень видел старшего товарища грудь начинало неприятно сдавливать, словно в напоминание, что у того теперь есть, кому дарить внимание и о ком заботиться. Доселе комик никогда не сталкивался с подобной ситуацией. Антон по жизни не являлся ревнивым человеком, а его девушки не давали поводов, поэтому он чувствовал себя максимально уязвимо в незнакомых обстоятельствах. И это бесило еще сильнее. Во время приветствия актер откровенно специально дольше и крепче обычного стиснул армянина в объятиях, скользнув взором, кричащим о превосходстве, по первым рядам, зачем-то желая выловить те самые глаза. Будто пытаясь что-то доказать. Она широко, искренне улыбалась и хлопала в ладоши. "Какой идиот. Это только ты ревнуешь друга к его девушке, обратной ситуации точно не произойдет" - мысленно отругал себя Шаст и в этот момент самому стало противно от такого детского, глупого поведения. Но когда Матвиенко притащил брюнетку и на финал, у Шастуна окончательно сдали нервы. Он действительно переживал из-за ответственного события, волнуясь за ребят, за то, как все пройдет и личная драма - последнее, о чем импровизатор хотел думать в этот день. Парень не имел права и на периферии сознания это понимал, но так разозлился, что практически демонстративно игнорировал Сергея. Растерянность и немой вопрос, застывший в карих глазах, взирающих на друга снизу, все переворачивали внутри у молодого ведущего раз за разом, словно кто-то пытался из него душу вытрясти самым варварским способом. Но Антон не мог пойти на поводу у эмоций, было необходимо оставаться профессионалом и сделать свою работу на отлично, не отвлекаясь ни на что, и возможным это казалось только, если отгородиться от мужчины. Нервозность зашкаливала настолько, что желудок практически выворачивало наизнанку и бросало в холодный пот. Шаст даже представлять не хотел, какой мандраж овладел командами, если он так беспокоился. Горло село окончательно, лекарства почти не помогали, актер жутко хрипел, надрывая связки из последних сил. Под лучами софитов жар ощущался так же, как под лучами настоящего, палящего солнца в разгар летнего дня. Приходилось часто пить воду и подправлять подтекающий грим. Шастун в короткие перерывы водил взглядом по рядам, четко зная, где находился Матвиенко со своей пассией и что прямо за ними расположилась Ира. Девушка очень хотела посетить финал, в чем комик отказывать не видел причин. Она пришла буквально за час до начала главного действия и узнав, что в зале будет Сережа, пожелала сесть рядом, ибо имела прекрасные, дружеские отношения с ним. Антону некогда было заниматься рассадкой людей, поэтому теперь импровизатор наблюдал потрясающую, выжигающую роговицу картину: его бывший любовник, его девушка, которой он изменял с тем самым любовником, являющимся по совместительству другом и коллегой, и нынешняя дама любовника. Не то чтобы Сергей и Кузнецова никогда не пересекались с тех пор, они часто тусовались все вместе, но точно не в такой конфигурации и Шастуна всегда до мороза по коже коробили подобные встречи. Чувство вины не оставляло парня уже долго, бродя за ним по пятам. Комик до сих пор не совсем осознавал, как умудрялся делить постель одновременно с мужчиной и женщиной. Слава Богу, не одну и ту же, такого низкого падения удалось избежать. Хотя, если изменяешь, имеет ли значение как? Смягчающих обстоятельств в данном случае не существует. Прохрипев надорванной глоткой финальный счет, Антон ощутил такое облегчение, будто смерти избежал, а не просто подвел итог соревнований. С души упал огромный булыжник ответственности, открыв зияющую пустоту внутри на этом месте. Он ничего не ощущал: ни радости за победителей, ни сочувствия к проигравшим, даже усталость куда-то испарилась. Единственным желанием было сойти со сцены, ни с кем не прощаясь, не соблюдая правил приличия, этикета и условностей, забрать Иру и сразу рвануть домой, а еще не разговаривать несколько дней вообще. Взять обет молчания, блять. Гортань ужасно пекло, от каждой попытки произнести хоть звук жутко тянуло раскашляться. Шаст метнул быстрый взгляд в хорошо знакомую сторону и увидел, как Сережа спускается к сцене, не сводя с ведущего на ней пристального, прошивающего насквозь взгляда. Парень отходит с траектории мужчины в последний момент, когда тот запрыгивает на подмостки к небольшой толпе, жужжащей на них. Уже и Стас успел выскочить из своего укрытия. Матвиенко шествует мимо друга, не поведя в его направлении даже бровью, двигаясь сразу к командам, видимо, чтобы одних поздравить, других утешить. Антон тяжело выдыхает и мечтает просто раствориться в пространстве, чтобы никакие тревоги его больше не касались. Следующие две недели тянулись ужасно долго и мучительно, во всех смыслах. Ребята давали концерты в ближайшем Подмосковье, снимались в каких-то шоу на ютубе, перед глазами Шастуна проносились картинки, лица, локальные события, но все ощущения будто атрофировались. Он впал в анабиоз, потому что тупо не знал, как быть дальше. Армянин молчаливо и без выяснений принял новые правила игры и никак не контактировал с товарищем. Первые дни Шаста данный факт абсолютно устраивал, но потом начал бесить. Мало того, что Сергей теперь везде шлялся с этой мадам, так еще и хер положил на их взаимоотношения, даже малейших усилий не приложил, дабы нивелировать родившееся напряжение. Один вопрос, один. "Антон, что произошло?". Такой мелочи бы хватило бы, чтобы начать нужный диалог, но вместо этого приходилось делать вид, что все хорошо. Настолько хорошо, что импровизатор показательно не желал оставаться с командой в офисе поиграть, выпить пива, как они часто это делали, если Матвиенко тоже решал присутствовать. Саботировать работу он не смел, а совместное времяпрепровождение пожалуйста. Шастун просто хватал куртку и равнодушным, пресным тоном прощался с присутствующими. На первый раз все только переглянулись между с собой, но пожали плечами и продолжили вечер. Арс с Димой давно заметили, что происходит неладное, решив пока не лезть, надеясь, что друзья сами разберутся. Вмешиваться было боязно, ведь эти двое по сути никогда серьезно не ругались и не конфликтовали. Все их чуть более напряженные споры через несколько минут превращались в соревнования по нелепым обзываниям, как у детей, вперемешку с громким хохотом и не редко вакханалия перерастала в бои с помощью разных подручных вещей. В ход шли ремни, канцелярские принадлежности, подушки и прочая, легкая утварь. Великовозрастные детины, гоняющиеся друг за другом. Но во второй раз Сережа не выдержал и через минуту вышел следом за товарищем. Это был не просто игнор, не просто заскоки или недопонимание, а демонстрация неуважения. Как только армянин соглашался потусить вместе с остальными, Шаст уже через минуту выскакивал за дверь. Детский сад, такая глупость, но оба не могли сдержаться. Один не желал сдаваться, другой не мог стерпеть подобного. Он нагнал парня уже на слабо освещенной, уличной парковке. Импровизатор подходил к своему огромному, черному внедорожнику, как обычно, чуть сгорбившись. Его высокая, темная фигура выделялась в вечернем сумраке, обрамленная тусклым, желтоватым сиянием фонарей. - Это долго будет продолжаться? - немного запыхавшись и остановившись в паре метров, недовольно кинул в хорошо знакомую спину мужчина. От неожиданности комик вздрагивает и резко оборачивается назад полубоком. В профиле Антона мелькает раздражение вперемешку с пониманием настигнувших последствий. Сережа оказался настолько тихим и бесшумным, что напугал друга. Крадущийся тигр, затаившийся дракон, не меньше, можно идти ниндзя подрабатывать. Армянину хочется истерически рассмеяться от собственной тупой шутки, но сдержаться помогает ощущение странной безысходности, настигнувшей внезапно, спазмами сжав горло. Походу, нервам настал окончательный пиздец. Шаст выдыхает, на секунду прикрывая глаза, и отворачивается обратно к автомобилю. Он кладет ладонь на гладкую, холодную поверхность двери, упираясь в неё, словно пытаясь найти точку опоры, потому что кажется, что земля под ногами мелко, предательски дрожит. Надо бы отдохнуть, наконец, нормально. Выспаться. В груди завязывается тугой, мешающий свободно вздохнуть, узел. - Не понимаю, о чем ты, - Шастун сам морщится от фальшивости произнесенных слов. Оба знали, что данная фраза бессмысленна. Оба понимали, что это такая игра и очевидная партия должна была быть сыграна. - Зато я понимаю. Хочешь расскажу? - язвительно доносится позади. Антон не разворачивается лицом к собеседнику, не может найти сил. Единственное, что ему хочется-сесть в машину и свалить к херам, он вполне имеет на подобное действие право, но понимание, насколько это будет за гранью пренебрежения, не дает даже пошевелиться. Откуда столько драмы-то? Будто сцена из фильма. Не хватает только, чтобы пошел дождь и заиграла трагичная музыка. Парень злится на себя, что заварил эту откровенно не вкусную и никому не нужную кашу, на Сережу, который в общем-то ни в чем не виноват, просто злится. Это чувство сиюминутно охватывает всё его существо, наполняя до краев, в очередной раз отрубая способность нормально рассуждать и контролировать реакции. - Почему бы тебе не свалить к своей девке и оставить меня в покое? - презрительно выговаривает Шаст, наконец, поворачиваясь к другу. На лице импровизатора четко прорезались следы усталости и абсолютного безразличия ко всему окружающему. Тени странно залегли под глазами и на скулах, ломая красивые черты, превращая Антона в призрака, отдаленно похожего на самого себя. Сергей абсолютно не теряется от такого выпада, будто ожидая нечто похожего, лишь открывает рот, набирая побольше воздуха в легкие и ровным, твердым, осуждающим тоном, расставляя акценты в нужных местах особо ярко, выдает: - Да, вот в этом и дело! Ты почему-то думал, что я вечно буду крутить поверхностные романчики, которые тебя никак не задевали, что я по-настоящему никому не буду нужен! Или, может, что никогда не буду готов к серьезным отношениям, потому что есть ты и я всегда готов расшибиться в лепешку ради тебя! А тут вдруг появился другой человек, который отвлек от единственного и неповторимого! Было видно, как ты считал, что это очередная интрижка, а когда понял, что ошибся, тебя ревность с потрохами сожрала! Ходишь куксишься, как ребенок. Ты - собака на сене, Антон! Матвиенко слегка опешил от собственной тирады, неуверенно, нервно сглотнув в конце, ибо пламенные речи это точно не про него. Но, видимо, праведный гнев придал уверенности мужчине, позволив изложить всё точно и без запинки. У Шастуна ни один мускул не дрогнул в этот момент. Вселенская тоска по-прежнему сквозила во взгляде, на лице застыла безэмоциальная маска. От него веяло сплошным безразличием, ледяным, почти могильным, хорошо сыгранным, но все же напускным. - А там всё серьезно? - глухо, вяло интересуется парень, лениво приподняв правую бровь. У Сережи внутри всё взрывается обжигающими фейерверками от реакции человека напротив. Это кажется невыносимым, до одури, словно наждачкой кто-то с давлением и всей силой проводит по ранимой поверхности души. Хочется съездить по заросшей морде Шаста, кулаки даже непроизвольно сжимаются и скулы противно сводит от бешенства, но Матвиенко никогда его не тронет. Он лишь делает мягкий шаг вперед и неотрывно смотря прямо товарищу в глаза, чуть хмурясь из-за мерзкого освещения, не громко, назидательно произносит: - Разберись с собой. Ты подставляешь не только себя, но и всех вокруг. Нам еще работать, а в подобной обстановке это будет делать крайне сложно, - голос кажется спокойным, но он еле ощутимо дрожит из-за сдерживаемого гнева. Сергей игнорирует провокационный вопрос, принципиально, и потому что не знает, как ответить. Его личная жизнь никого не касается, тем более Шастуна. Особенно Шастуна. Между ними давно всё кончено и с тех пор импровизаторы не позволяли себе ничего лишнего. Ну, может какие-то откровенные касания и объятия изредка, да несчастный поцелуй раз в год. Разве это считается? Нет. Нихуя это не значит. Армянин ретируется с парковки, оставляя Антона одного, боясь наговорить еще кучу всего неправильного. Кто-то должен, все-таки, включить разум. Следующие пару дней Сережа честно играет роль более старшего, мудрого, пропуская мимо ушей выпады парня, который в тактике от холодного игнора перешел в откровенное нападение. Он подъебывал, цеплялся и донимал Матвиенко везде: во время съёмок, за кадром, в перерывах между. И если в отснятом материале можно удалить лишнее, то в жизни никак. Импровизатор упоминал, при чем в довольно жестких приколах бывших Матвиенко, некрасиво шутил над какими-то недостатками, хотя на деле не считал их таковыми, придирался в мелочах, что было удивительно, ведь раньше даже на конкретные косяки армянина легко закрывал глаза. Шасту очень хотелось задеть друга и желание это было упрямое, непреодолимое, беспощадное, как у подростков, считающих, что чем больнее уколешь, тем ты круче. Ему казалось, что вот он выместит негатив, выпустит пар и полегчает, можно будет двигаться дальше, с чистого листа. К сожалению, о чужих нервах комик почему-то не переживал в эти моменты. А зря, ибо все имеет привычку кончаться, особенно терпение. Ребята сняли очередной выпуск Громкого вопроса и потихоньку расходились. Первым проводили гостя, потом слинял Арс. Дима и Стас ушли одновременно, продюсер сразу повез материал монтажерам, а Антону позвонили то ли по поводу какого-то нового шоу, то ли рекламного контракта и актер мельтешил в коридоре между помещениями, обговаривая нюансы. Сергей собирался устроить очередной серьезный разговор, но уже с пристрастием, ибо по негодующим взглядам товарищей понимал, если они не разберутся сейчас, то уже завтра придется объясняться с Шеминовым, а сказать в свое оправдание абсолютно нечего, цензурной версии не существует. До противной дрожи бесило, что, похоже, волновал данный факт только армянина. Как осуществить план и где лучше подловить неугомонного Шастуна, мужчина не знал, но, кажется, сама судьба подсказала. Он просто опустился на стул Стаса, расположенный напротив круглого стола, за которым сидят импровизаторы во время игры и стал ждать. Матвиенко наблюдал, как уносят необходимый реквизит, разнообразную технику, камеры, периодически прощаясь с участниками команды, работающими за кадром, моментами залипая в телефон. Шаст по-прежнему мелькал в дверном проеме с ищущим в пространстве взглядом, явно пытаясь уловить все нужные детали беседы, время от времени ероша себе волосы на затылке. Сережа вытянул ноги вперед, скрестив их, и отклонился на неудобную спинку позади, бегло осмотрев хорошо знакомое пространство. Без правильно выстроенного света, яркого и красочного, людей, от души хохочущих и громко переговаривающихся, нужной атмосферы помещение выглядело абсолютно неказистым, пустым, даже убогим. Одиноко висящая лампочка над широкой столешницей осталась единственным осветительным прибором на разобранной площадке. Белесое сияние отбрасывало причудливые тени разных форм и размеров на стены вокруг, слегка гипнотизируя, погружая комика мягко и плавно в уже далекое прошлое, где он так же сидел и ждал. И тоже Шастуна. Однажды он приехал к многоэтажке, в которой воронежские обитали вместе в самом начале. Товарищи договорились как-нибудь приятно, легко провести время вечером, но по причинам, которые сложно уже вспомнить слились практически все в последний момент, кроме одного. Шаст почему-то долго копался и никак не выходил из подъезда, а потом залетел счастливый в машину к Сереге с салфеткой, в которой лежали завернутые несколько штук сырников. Оказалось, Дима только сготовил зачем-то на ужин сырники и было неудобно не попробовать, не взять с собой, ведь Поз старался. Парень шутливо все пытался накормить ими мужчину, но тот отбрыкивался, не в состоянии стереть улыбку с лица. После аж скулы болели. Друзья катались по ночной Москве, снимали дурацкие сторис, разговаривали о всякой всячине, ужасно глупо шутили и сами разрывались с этого странного бреда. Матвиенко таким счастливым давно себя не ощущал. Но рядом с Антоном это было несложно. От светлого, обаятельного, худющего и потому немного неказистого, но трогательного мальчишки шла невероятно теплая, вдохновляющая энергия. Армянина волнующим трепетом охватила та самая детская беззаботность. На душу словно бальзам лили, вокруг порхали единороги и пели райские птицы. Окружающая действительность в компании Шастуна походила на рай. Прекрасный мир без зла, грусти и уныния, освещаемый лучезарной улыбкой юноши вместо солнца. С тех пор друзья часто выбирались на прогулки по ночам. Такие разные с виду, но такими схожими оказались по сути. Оба совы и предпочитали активничать в позднее время суток, оба любили грубый, черный, где-то даже первобытный юмор, ничто не могло их развеселить так, как хорошая, задорная, грязная шуточка. Тонкий, остроумный, искрометный перфоманс никто не отменял и комики в нем себя показывали великолепно, но тайное удовольствие было иным. Обожали вкусно поесть и поспать. Тот же Арсений мог голодным бегать по интересным местам в очередном городе, в котором оказался коллектив Импровизации, желая охватить, как можно больше, изучить, наплевав на нормальный прием пищи и сон, но Антон с Сережей предпочитали взамен этому лишний раз вздремнуть перед концертом. Мнения товарищей часто совпадали. Между ними отсутствовал дух соперничества, потому что в эти отношения пустили корни и крепкими плетьми, как у лиан, вросли безграничное доверие, понимание и удивительное принятие, чтобы другой не сделал. Актерам было интересно и комфортно проводить время вместе. Данная чудесная связь возникла из ниоткуда, по прихоти судьбы. Впрочем, чудеса, если и случаются, то только так. Химия либо происходит, либо нет. Почему какие-то элементы человеческих судеб мягко и красиво сплетаются в завораживающий узор, а иные нет, наверное, останется загадкой времен. Но факт есть факт. Сережа вспоминает, что примерно в тот же год Шаст попросил научить его кататься на скейте, потому что насмотрелся в социальных сетях у друга роликов, как тот круто, умело и плавно управляет доской. Загорелся, будто ребенок. Хотя, почему будто? Отказать невозможно, но мужчине было только в радость. Где-то около месяца, пару раз в неделю комики надевали темные худи с капюшонами и отправлялись поздними вечерами в специальный парк. Антон много падал, шипел от боли, хватаясь за ушибленные места, но тут же начинал громко смеяться из-за нелепости своих попыток повторить какой-нибудь трюк. Матвиенко вдобавок обязательно отвешивал забавный комментарий по данному моменту и уже заливистый, звонкий хохот парня разносился в пространстве. Комик не осознавал, как зависает на целые секунды, буквально ощупывая взглядом валяющееся на прохладном асфальте тело. Любуясь влажно блестящими, огромными, зелеными глазами, сияющими, словно самые прекрасные звезды в свете яркого, искусственного освещения высоких фонарей, расположенных по всей территории скейт парка. Грудной клеткой, тяжело опускающейся в такт рванному дыханию после физических нагрузок, на бегающий кадык, на длинную, лебединую шею с идеальной, белоснежной кожей и ярко розовые, в меру пухлые губы, по которым постоянно проходился проворный, дразнящий кончик языка. Сереже хотелось отругать, чтобы так не делал, ибо потом потрескаются, но ловит на себе внимательный, неотрывный взор снизу, в нём мелькает какое-то странное понимание, рождая мимолетное, стреляющее ощущение в районе сердца. Армянину бы тоже хотелось понимать, но Шаст разрывает зрительный контакт и ловко, быстро поднимается с бетона. Таких заминок между ними будет еще сотни. Сергей не сразу разглядел Шастуна. По началу тот казался слишком шумным, неказистым, банальным и не смешным. Обычным кривлякой, при чем, робким и не сильно уверенным в себе. Будто дите только из-под материнского крыла оторвали и закинули в суровые реалии телевидения, а он еще жизни не видел. Как жестоко ошибался Матвиенко понял достаточно скоро. Во время репетиций или выступлений парнишка преображался волшебным образом. Возможно, так действовали сцена и зрители. Фантазия лилась из него, как из рога изобилия разноцветными красками, объемными образами, побуждая остальных становиться участниками той импровизационной картины, что рисовал Антон. Мужчина искренне восхитился смекалке, быстроте и остроте ума молодого комика. Никто из них, имея достаточный опыт, столь лихо не соображал, не удивлял партнера неожиданными поворотами, создавая своего рода творческое испытание, из которого интересно было бы выбраться. И при всем этом Шаст являлся абсолютной поддержкой в любой ситуации: от не заладившейся сценки до настоящих проблем в реальности. Его не надо было просить или даже намекать, актер тонко чувствовал, если необходима помощь и всегда оказывал ее близким людям. Сереже кажется, что если бы солнце вдруг погасло, Антон бы спас этот мир своим светом. Когда Шастун смеется, он словно теплый луч, обволакивает все вокруг своим приятным сиянием. Импровизатор даже в самой бредовой фантазии никогда бы не представил, что однажды какой-то обычный, воронежский пацан сможет вызвать в нем цунами безграничной нежности, ломающей ребра изнутри. Кончики пальцев покалывало в драгоценные моменты поглаживаний шелковистых кудрей и молочной, нежной кожи, Сергей задыхался от восхищения и нереальности происходящего. Почему парень разрешает? Почему такой податливый и тягучий, словно тесто под смуглыми руками? Лаской между ними был пропитан почти каждый взгляд и жест, она мягким потоком била прямо в сердце, растворяя сознание обоих в часы прилива особых чувств. Шаст не стеснялся, не боялся, он падал в заботливые объятия мужчины, зная, что обязательно поймают. Когда бывало совсем тяжко, Антон утыкался носом прямо другу в ладони, словно самый настоящий кот и ластился о них, не выпрашивая, а показывая, что тоже готов отдавать даже, если самому херово. Матвиенко в такие мгновения не выдерживал, потому что сердце, казалось, может пропустить удар и остановиться к херам. Армянин садил это чудо рядом, наклоняясь и целуя внутреннюю сторону запястий, каждый палец в колечке, порхая губами по невероятно красивым кистям и проглядывающим венам младшего товарища. Сереже кажется, что если бы солнце вдруг погасло, Антон бы спас этот мир своим светом, его мир он уж точно сделал более ярким и красочным. А теперь импровизатор сидел в окружении сумрачных теней практически пустой комнаты, пялясь на эту несчастную лампочку до кипенно-белых кругов перед глазами и не понимал: как все так быстро поменялось? Трогательные, давние и не очень воспоминания валялись перед ногами, словно битые стекла и Сергей не знал, как двигаться дальше, не наступив на них. Пораниться крайне не хотелось. Он возвращается из печальных размышлений в реальный мир, уловив звуки появления Антона в помещении и обрывки спешных прощаний по телефону. Матвиенко спокойно поднимается со стула и парень кидает в его сторону хмурый взгляд, не показывая ни единой черточкой на лице, что удивлен. Молча проходит к дальней вешалке для верхней одежды, снимает с крючка куртку и кепку, собираясь двинуться в обратном направлении. Но стопорится, видя, как друг неспешно шествует к двери и ловким, уверенным движением руки щелкает замок. Правая бровь Шастуна медленно ползёт вверх, выказывая тем самым легкое возмущение. В остальном мимика по-прежнему каменная, ничего не выражающая, будто ему жаль тратить даже мельчайшие крупицы эмоций на армянина. - Если ты собираешься расправиться здесь со мной, то не советую, в здании и вокруг здания дофига камер, а еще куча свидетелей подтвердят, что ты последний, кто меня видел, - мрачно шутит парень, спокойный тон никак не прикрывает яд и злой сарказм, голос ими пропитан. Шаст, все таки, сходит с места, направляясь в сторону выхода, явно не особо переживая по поводу того, что Сережа продолжает блокировать его собой, стоя на пороге. Он запихивает руки в карманы, облокачиваясь правым плечом о дверной косяк и наигранно заинтересованным тоном спрашивает: - Скажи честно, у тебя недоеб что ли? Антон снова тормозит буквально в паре шагов от товарища, шокировано уставившись на него. Всего за секунду актер меняется, превращаясь из взрослого, заросшего внушительной щетиной мужика, в искренне удивленного ребенка: чистый, открытый взгляд чуть расширившихся глаз, лицо немного вытягивается, отражая в мимике ступор, а губы непроизвольно приоткрываются. Но комик быстро подбирается, не желая показывать растерянность, хмурится, от чего на лбу вырисовываются тонкие, мимические морщинки. По шкале от одного до ста в плане неожиданности этот вопрос получает двести баллов, в плане беспардонности миллион. Что вообще Матвиенко рассчитывал на подобное услышать? Хотя, скорее всего, ответ его мало волновал. Вкинул откровенную провокацию, нагло врываясь в чужое эмоциональное состояние в попытке его расшатать, дестабилизировать и, видимо, подловить в нужное мгновение. План до смешного очевидный, потому что слишком хорошо друг друга знают, тут уже сложно скрыть ход мыслей. Главное, не вестись. Шастун ощущает, как злость обжигающим огоньком вспыхивает внутри, подбивая огрызнуться, но не видит смысла тратить на эту чушь время и нервы, поэтому не дает реакции. Он практически сходит с места, думая, что если понадобится, то оттолкнет Сергея, дабы, наконец, покинуть это чертово помещение. Армянин не добро ухмыляется и очередной фразой пригвождает друга к полу. - Просто размышляю, может, тебя трахнуть надо хорошенечко и ты успокоишься? У меня раньше неплохо получалось. Взор Антона тяжелеет и мрачнеет моментально, он не мигая, пристально вглядывается исподлобья в импровизатора, играя желваками на скулах. Ясный, светло-зеленый оттенок темнеет и два прекрасных, гипнотических турмалина теперь зловеще сверкают в скудно освещенном помещении. Если бы взглядом можно было убивать, мужчина бы уже бездыханным телом валялся у ног друга. Пугает ли это Сережу? Нисколько. Только еще больше раззадоривает. Он обожал особенность Шаста из солнечного мальчика-зайчика в мгновение ока преображаться в человека по выражению лица которого вполне можно решить, что он способен воткнуть вам нож в горло и не моргнуть при этом. Актер называл данный эффект солнечным затмением. Как много, к сожалению, люди не замечают и не понимают, возможно, потому что сам парень не дает приближаться к себе, но армянину повезло. Сергей очаровался далеко не одной внешностью, но и удивительным, богатым внутренним миром молодого комика. Антон - бог контрастов, ощущение, что он их создал. Настолько гармонично сочетать противоположности, наверное, умеют единицы. Они переплетались в нем так же естественно и правильно, как молекула ДНК, выделяя актера на фоне остальных, делая рельефнее, притягательнее. Объёмные свитера и тонкие кольца, изящные запястья и крупные цепи, огромный, черный внедорожник из клипов серьезных, черных парней, читающих реп, и знание попсовых, глупых песенок наизусть, вдумчивое обсуждение сложных, философских картин признанных режиссеров и дикая любовь к всратым мемам, талант дарить окружающим свет, радость, теплоту и при этом хранить в глубине себя таинственную тьму, никогда не побеждающую. Пункты можно перечислять до бесконечности, удивляясь полярности совмещаемого. Весь этот дивный, странный мир существовал в одной личности. И сейчас Матвиенко смотрел в огромные очи напротив, на красивые, русые завитки, спадающие на лоб, явно мешающие, но импровизатор продолжал уничтожающе взирать на друга, практически не моргая. Сережа не отставал. Это принципиальная дуэль взглядов, в которой нельзя проигрывать. Напряжение, повисшее в атмосфере, можно было резать ножом, а эмоциональный накал электрическими импульсами, вспыхивающий между ними, заставлял волоски на руках вставать дыбом. Антон пробует еще раз двинуться вперед, но мужчина резко шагает ему навстречу, оказываясь совсем близко. Две пары глаз сталкиваются, лихорадочно бегая по лицу напротив, что-то выискивая, пытаясь за фальшивыми масками, нацепленными для защиты собственного, хрупкого эго, найти прежнего, близкого человека. - Ну так что? - грудным, низким голосом, но с явной издевкой спрашивает армянин. - Иди нахуй, - сквозь зубы негромко, но яростно цедит Шаст. Это больше похоже на рык. От еле сдерживаемого гнева у него чуть дрожит подбородок и кольца на указательных пальцах вращаются безостановочно. Стоит ли доводить эту ситуацию до окончательного абсурда и переходить все грани? Ведь потом можно обратно не вернуться, а за бортом окажутся далеко не только они двое. Сергей мечется в мыслях, уязвленное самолюбие кричит, что не он это начал и очень хочется вопреки здравому смыслу оттянуть эту лямку чужого терпения до возможного предела, чтобы узнать, насколько сильной будет отдача. Мазохизм? Идиотизм? - На хуй, по-моему, как раз хочешь ты, - раздражающе легко, с кривоватой ухмылкой на устах елейным тоном произносит Матвиенко. В следующую секунду Сережа с глухим стуком впечатывается спиной в поверхность двери. Антон не вложил особой силы в данный жест, просто чуть толкнул в грудь, желая убрать с дороги раздражитель. Больше естественный рефлекс, чем попытка целенаправленно причинить вред. Импровизатор хватается за косяк и медленно выпрямляется, глянув на товарища недовольно, но с пониманием. Откровенно говоря, он ждал удара по морде за подобное, а не слабый тычок, потому что будь армянин на месте Шаста, уже бы врезал себе. Но парень снова неуловимо трансформируется, растеряв весь свой пыл и обоснованный гнев в одно мгновение, резко поникнув, опустив плечи, ссутулившись сильнее обычного, будто невидимый груз давил на него сверху. Актер не переносил физического воздействия вообще ни в каком виде, даже букашку или таракана не мог задавить, потому что жалел любую живность, а с кем-то очень близким позволил такую вольность. В двух зеленых омутах отражается испуг, беспомощность и сожаление. Все эти эмоции въедаются буквально в каждую линию, в каждый излом, пропитывая собой образ Антона. - Сереж, - почему-то удивленно, потерянно выдыхает комик, видимо, шокированный собственным поступком. Это всегда особенное "Сереж" по сердцу, как оголенными проводами, комика встряхивало, пробирало изнутри, а потом замыкало, никого рядом с собой видеть не хотелось, кроме одного человека. Шастун крайне заторможено и очень неуверенно протягивает руки в сторону мужчины, но сам неосознанно пятится назад, будто оступается на краю, но продолжает просить помощи. Весь яд, желание уколоть поизощреннее, задеть растворяются в застывшем взоре Антона, от которого у Сергея все леденеет внутри. Боже, напугался, словно мальчишка. Матвиенко за два шага преодолевает расстояние между ними и как-то лихорадочно хватает друга за ладони, чуть сжимая их, чтобы успокоить. Легким касанием ведет немного выше, останавливается около запястий, поглаживает, выпирающую косточку сбоку и невесомо подушечками пальцев ведет дальше к локтям, где закатаны рукава рубашки в клетку. Шаст заворожено наблюдает за манипуляциями товарища и за мурашками тут же покрывшими поверхность кожи. Он потихоньку расслабляется благодаря приятной ласке, где-то на границе разума понимая, что именно сейчас сдался и не только в этом дебильном соревновании последних недель. Но данная мысль тут же тонет в глубинах сознания, теряется, как теряются привычные очертания в мутном, густом молоке тумана. Возможно, когда завеса рассеется, парень пожалеет о своей беспечности. Пока Антон витал в облаках, Сережа медленно подвел их к столу, следя за каждым шагом, чтобы тот не запнулся, пятясь назад. Комик аккуратно тянет за подол кофты, показывая тем самым, что нужно усесться на край поверхности. Таким образом импровизаторы оказываются примерно на одном уровне. Мужчина любовно проводит ладонями от коленей и чуть выше, мягко впиваясь пальцами в ткань спортивных штанов и в плоть под материей, разводя длинные, ровные ноги шире, чтобы удобнее устроиться между ними. Оглаживает бедра с внешней стороны, проворно забирается под ткань рубашки, ласково скользит по гладким бокам, пересчитывает подушечками ребра, опускаясь к животу, дразняще цепляя короткими ногтями бархатную кожу в районе дорожки из волос, уходящей вниз. У Шастуна перехватывает дыхание, он прикрывает глаза, стараясь вдохнуть поглубже. Как же ему катастрофически не хватало этих касаний, он скучал до режущей тоски под сердцем, не позволяя себе задумываться, переживать и сомневаться. И именно потому что Матвиенко всегда находился рядом, душевные муки терзали не так сильно. Казалось бы, должно быть наоборот, с глаз долой из сердца вон. Но, во-первых, этот вариант не для них, а во-вторых, не мог Антон без Сережи. Он даже радовался, что работа не дала им разбежаться по разные стороны, хотя, после разрыва какое-то время действительно опасался, что армянин в один ненастный день заявится в офис и скажет, что уходит. Только задумываясь о подобном, у Шаста жутко потели ладони, и чья-то невидимая рука сильно и безжалостно сжимала внутренние органы, словно эластичную игрушку, заставляя морщиться из-за противных спазмов. Парень, кажется, являлся моральным мазохистом, получая своеобразное, царапающее стенки сознания удовольствие от невозможности окончательно порвать все связи. А еще безусловным эгоистом. Вынужденное заключение с объектом запретных чувств на самом деле было желанным. Лучше уж так, с Сергеем под боком, но при этом порознь, чем вообще без него. Шастун вздрагивает, когда пальцы друга неспешно, нежно, почти невесомо обводят ореол затвердевших сосков на груди. Армянин осторожно теребит играючи, а потом зажимает маленький бугорок между фаланг и бережно, заигрывающе оттягивает его. У Антона резко выбивает воздух из легких, актер пробует лихорадочно втянуть его снова и снова, со стороны это больше походило на начинающуюся истерику. Комик хватается за плечо товарища, сминая в кулаке плотную ткань чужой футболки, пытаясь найти в этом жесте якорь, за который можно зацепиться и не потеряться в пучине ярких ощущений. Матвиенко успокаивающе, медленно проводит костяшками по позвонкам Шаста, в который раз удивляясь насколько он восприимчивый и легко возбудимый. Словно порох, от малейшей искры вспыхивает за секунду. - Сереж, - снова выдыхает импровизатор, но уже не нервно, а чувственно, полушепотом. У мужчины от столь томных звуков глаза практически закатываются, а тело, будто молнией, прошивает сладостная дрожь. Он притягивает Антона к себе за поясницу, помогая сесть поближе к краю и обезоруживающе трогательно чмокает того в небритый подбородок. Парень роняет свой лоб на лоб Матвиенко, дыша носом шумно и тяжело, низким, глухим голосом произносит: - Прости меня, ладно? Шаст точно не знает, за что именно извиняется. За те уродливые, непозволительные формы, которые приняла его ревность или за тот безосновательный, трусливый игнор? Может, за детское, оголтелое упрямство ущипнуть побольнее, за тупые подколы и грубость? Наверное, за всё сразу. Вот так просто, очень просто оказалось выдохнуть, примеряющее внутри с самим собой "прости". Неизвестно кому это ещё больше нужно, но у актера тут же перестает противно скрести в районе солнечного сплетения. Одно искренне сказанное слово способно перекрыть множество неприятных моментов? Вместо ответа Сергей погружает в плен своих ладоней лицо Антона, сокращает ничтожные миллиметры и бережно, до онемения в груди касается теплых губ напротив. Парень тут же тонет в знакомой ласке, будто не было нескольких лет перерыва и целовались они только вчера. Матвиенко, как обычно, по началу деликатный и воздушный в своих проявлениях: плавные, легкие движения, без напора, лишь хватка на талии становится более ощутимой. Шаст льнет к импровизатору всем телом, обвивая руками родные плечи, еле слышно бренча браслетами. Армянин наращивает темп, страстно, но не агрессивно углубляя поцелуй, сплетая языки, игриво покусывая нижнюю губу товарища, перекатывая мягкую плоть между зубами. Антон не выдерживает и тихо, коротко стонет ему прямо в рот. Низ живота у обоих наливается приятной, горячей тяжестью, а сердце пускается в бешенные скачки. Мужчина загорелыми пальцами впутывается в русые, шелковые кудри, красиво переливающиеся золотом под ярким свечением лампы над головами, поглаживает, сжимая пряди в кулаке, создавая приятное натяжение у корней. Шастун чуть запрокидывает голову, открывая взору белоснежную шею с россыпью маленьких, милых родинок, напоминающих созвездия, которые образуют свой особенный, только им одним ведомый, волшебный узор. Сергей дотронулся до каждой темной отметинки, опаляя горячим дыханием тонкую кожу, провел языком по голубой, крупной, соблазнительной вене, проступающей сбоку. Прихватил губами, еле сдерживаясь, чтобы не вонзить в нее зубы, ощущая бешенный пульс жилки в своем рту. Потрясающее, опьяняющее чувство, будто владеешь жизнью другого человека, зная, какая она на вкус. Немного горчит из-за остатков не выветрившихся духов. Продолжая осыпать короткими поцелуями чужие скулы, подбородок и кадык, Сережа на ощупь чуть трясущимися от возбуждения пальцами расстегивает пуговицы на одежке, радуясь тому, что опыт в подобном деле не растерять, в какой неудобной позиции не находился бы. Края рубашки откидываются в стороны и комик с вожделением оглядывает открывшуюся картину. Тонкий, звонкий, прекрасный Шастун. Армянин припадает к ложбинке между хрупкими, изящными ключицами, вылизывая ее жадно, спускаясь чуть ниже. Кончиком языка ласкает темный сосок, втягивая в себя чувствительный бугорок, вырывая из парня тем самым громкие всхлипы. Матвиенко оставляет влажный след между ребер, обводит пупок, зацеловывает гладкий живот. Антон срывается и тянет его наверх, впивается в губы, мнет их грубо, чуть посасывает, смыкая длинные ноги вокруг пятой точки, залезая под футболку ладонями. Шаст беспорядочно оглаживает грудь, торс, бока, жмется к мужчине, словно оголтелый, как в последний раз. Они проебали столько моментов, актер еле сдерживается, чтобы не заорать от бессилия в лицо другу, осознавая чего лишил себя сознательно. И только сейчас, вновь ощущая Сережины руки и губы на себе, понимает, что получил способность дышать полной грудью обратно. До этого, где -то по центру, внутри, будто застряло нечто острое, похожее на заносу, укалывая при каждом новом вдохе, поэтому старался дышать по чуть-чуть, урывками. Звучит глупо, но импровизатору кажется, что так и происходило. От несвоевременного самокопания Шастуна отвлекают уверенные поглаживания в районе вздыбившейся ширинки. Он разрывает мокрый, развратный поцелуй с коротким вздохом и переводит взгляд вниз. Ловкие, загорелые пальцы уже чуть приспустили широкую резинку спортивок вместе с нижним бельем, выпуская наружу длинный, красивый член. Армянин непроизвольно облизывается, видя стояк товарища, и осторожно дотрагивается до невероятно нежной головки. Парень дергается, издав какой-то мычащий, глухой звук и тут же расслабляется, когда по внешней плоти мужчина бережно проводит подушечкой большого пальца, смазав пару прозрачных капель, выступившей естественной смазки Матвиенко чувствует, как в паху все болезненно пульсирует в жуткой тесноте, требуя разрядки. Наверное, заметив отразившиеся на лице Сергея страдания, Шаст тянется к чужим джинсам и быстро справляется с замком на них. Широкие штаны спадают чуть ниже бедер, молодой комик оттягивает трусы и тут же обхватывает гладкое, твердое достоинство Матвиенко. Прохладный металл колец приятно остужает разгоряченную кожу, а медленные, плавные движения вдоль ствола выбивают из импровизатора судорожный выдох. Он прикрывает глаза, слегка качнувшись, но Антон ловит друга за запястье свободной рукой, ведет к ладони, крепко сжимая её в своей. С давних времен этот жест являлся очень интимным, поэтому раньше считалось недопустимым мужчине касаться женских рук, если он не имел на даму серьезных намерений. Да и вообще подобные прикосновения, особенно в общении между парнями, точно не воспринимаются обычно. Максимум- это дать пять и поздороваться. Но Сережа с Антоном всегда тянулись к друг другу душевно, что выливалось и в постоянный физический контакт, и это казалось абсолютно нормальным, естественным. Ласково тронуть тыльную сторону ладони, мимолетно соприкоснуться пальцами, обвить кисть и получить небольшой, приятный разряд, образующий тянущую истому внизу живота. Шастун вспоминал эти милые моменты, одновременно надрачивая Матвиенко, совершая фрикции на автомате. Он отмирает, когда чувствует сопротивление, выводящее из призрачных картин прошлого, его руку спокойно отводят в сторону и парень поднимает недоумевающий взгляд на товарища. - Так быстро кончу, я хочу иначе, - сбивчиво поясняют в ответ. Сергей поворачивает комика к себе спиной и мягко надавливает на поясницу, заставляя чуть прогнуться и упереться локтями в поверхность столешницы. Тот немного заторможено, но выполняет о чем просят, не сопротивляясь и без лишних споров, только резко моргает, понимая, что нижнее белье оседает где-то в районе щиколоток вместе со штанами. Когда мужчина разгоряченным членом проводит меж ягодиц Антона, он сильно прикусывает нижнюю губу, дабы громко не застонать от долгожданного телесного контакта. Молодой импровизатор дергается, словно от удара, выставляя ладонь назад в предостерегающем жесте и разворачивается вполоборота на армянина. - Подожди. Я...не...ну...после тебя, - Шаст очаровательно мнется, запинаясь, не зная, как подобрать слова, а на лице его проступает легкий румянец. Матвиенко отлично знал, что тот пытается сказать, но не мог лишить себя чудесного зрелища. Парадокс, но после тех откровенных моментов, которые они разделили вместе когда-то, парень всё еще стеснялся называть вещи своими именами. Светлые, длинные ресницы еле заметно дрожали, стыдливо опускаясь, а щеки окрашивались в нежно розовый оттенок. А еще, Сережа очень хотел услышать ту самую фразу, робко слетающую с прекрасных уст. - У меня никого не было после тебя, - тихо, насуплено, будто обижаясь, признается Шастун. Сергей довольно ухмыляется и с обожанием оглядывает изящного, до одури трогательного Антона под собой. Он успокаивающе пробегает пальцем по позвонкам сверху вниз и с нескрываемым, но наполовину наигранным недовольством тянет: - Неужели ты думаешь, что я такая скотина и поступил бы с тобой подобным образом без подготовки и в данной обстановке? Повисает небольшая пауза. Вместо ответа актер прогибается еще сильнее, отклячивая зад совсем уж похабно, как в порнухе, говоря тем самым: поступай, как задумал, я тебе доверяю и знаю, что ты не сделаешь мне плохо. У мужчины темнеет перед глазами и пробирает жгучее желание от этой развратной, открывающей буквально всё позы, от этого невероятного излома в пояснице, от такой безграничной, практически слепой веры. Армянин короткими ногтями царапает снизу вверх по мягкой плоти, оставляя светлые, быстро исчезающие полоски, сжимая две половинки, снова скользя стояком между ними. Шаст кладет лоб на твердую поверхность, прикрывая веки, полностью погружаясь в мир осязания. Импровизатор чувствует, как пышет и горит желанием тело позади него, как естественная смазка выделяется из головки и стекает по члену Матвиенко, как она размазывается там внутри, рядом с изнывающим, пульсирующим входом, готовым принять размеры Сережи, но нельзя. Так нельзя. От дикого возбуждения, вызванного в том числе и определенным запретом, начинает неприятно тянуть яички и очень шумит в голове. Антон снова почти задыхается, когда его достоинство обхватывает теплая ладонь, совершая поступательные движение в такт тем, что происходят меж бледных ягодиц. Из груди вылетает хриплый звук, похожий на короткий, тихий стон, а потом парень шумно втягивает воздух через рот, еле сдерживая кашель. Он почти захлебывается этими эмоциями, давно забытыми, когда тайна, страх быть раскрытыми сильно будоражит, рождая нервную щекотку внизу живота и этот зуд хочется унять во чтобы то ни стало. Уровень вожделения становился зашкаливающим, адреналин бурлил в крови, а разум отступал перед жадной тактильностью, голодной страстью, которая поглощала их полностью. Насытиться друг другом являлось жизненной необходимостью. Шастун вгрызается зубами в нижнюю губу, окончательно обмякая, двигая лишь бедрами, вбиваясь в кулак Сергея все ритмичнее, уплывая от этого развратного, влажного ощущения у заднего прохода. Молодой комик протяжно, не громко, чуть сдавленно стонет, улавливая шумные, томные выдохи Сережи, видимо, в особенно приятные моменты. Он иногда оставлял легкие шлепки на нежных ягодицах, ускоряя темп импровизированного полового акта, понимая, что у уборщиц есть свои ключи и обычно персонал приходит вычищать помещение после съемок. Закрытая сейчас дверь от позора их спасет ненадолго. Матвиенко очень хочется растянуть удовольствие, он целую вечность не ласкал это волнующее тело, не целовал шелковистую кожу, не сжимал в пылу чувств, не слизывал пот с оголенного плеча, не испытывал ту сладостную негу от обладания Антоном. Но писклявый голосок разума все таки пробивается сквозь сильнейшее желание наслаждаться Шастуном. Сергей перепробовал столько всего в жизни: экстремальные виды спорта, разнообразный секс, необычную еду, путешествия по экзотическим странам, ничто и никто не покорил в итоге настолько, как этот солнечный мальчишка. Мужчина не мог окончательно отказаться от него, даруя настоящее, живое тепло лишь другу. Многочисленные пассии комика часто жаловались, что тот недостаточно внимательный, заботливый, ласковый. Это и не удивительно, все перечисленное и не только он отдавал одному Шасту, не смотря на прерванную связь. Так требовало сердце, противиться было невозможно. Все эти эмоции принадлежали конкретному человеку, их никак не вручить кому-то другому. Это словно пытаться передарить именной подарок. Унизительно и глупо по отношению к тому, на кого нацелена беспринципная афера, а себя ощущаешь жалким и ничтожным. Сергей пробовал, не понравилось. В комнате раздается громкий всхлип, когда армянин проводит по чужому достоинству резче, быстрее и чуть грубее. Антон хаотично цепляется за столешницу, как за отвесную скалу, боясь сорваться, стуча браслетами по деревянной поверхности. Перед глазами сплошная пелена, в голове блаженная пустота, а внутри все вибрирует и трепещет, ожидая приятного исхода. Сережа увеличивает обороты, не собираясь больше сбрасывать скорость, потому что в паху все горит и сжимается в предвкушении. Парень помогает, работая бедрами всё активнее, неистово вдалбливаясь в крепко сжатую ладонь актера. Ни о какой плавности процесса уже речь не идет, только размашистые, рваные, энергичные движения и синхронные, хриплые вздохи, сливающиеся в единый. Сергей приходит к финишу первым, буквально впиваясь в покрасневшую от шлепков ягодицу всей пятерней. Где-то на границе сознания мелькает сожаление, что останутся следы. Организм потряхивает, будто после электрического разряда, в голове яркой вспышкой, как у старого фотоаппарата взрываются импульсы, подавая сигналы по всему телу. Мышцы расслабляются и Сережа припадает грудью к спине друга. Антон догоняет его через пару секунд. Шаста пробирает болезненно сладостная дрожь, от чего какое-то время невозможно вдохнуть. Обоих накрывает сильнейший оргазм, прошивающий насквозь, когда сводит пальцы на ногах, сердце надрывно стучит о ребра и где-то простреливает судорога, мимолетно, оставляя неприятную вибрацию повсюду внутри. Импровизаторы обильно кончают, крупно содрогаясь, белесая, вязкая жидкость бежит по внутренней стороне бедер молодого актера и просачивается сквозь ослабевшие пальцы армянина, капая на пол. Антон исторгает какой-то протяжный, гортанный, тихий звук, ощущая пульсацию уже чуть обмякшего члена у своей пятой точки и чужое, бешеное сердцебиение, резонирующее ему куда-то под лопатку. Шасту хорошо до неправильного, до саднящего чувства где-то в районе солнечного сплетения, до легкой тошноты, поднимающейся из желудка. Грязное, мучительное, крышесносное наслаждение, от одной мысли про которое пробирают колкие мурашки. Тяжелое дыхание двух человек раздаётся в тишине полутемной комнаты, разделяющих это странное, искореженное удовольствие, этот особый нерв и невероятные эмоции, сковывающие их крепче, чем любые, реальные оковы. Шастун думает, что больше в жизни не сможет спокойно сидеть за этим столом, ловя бесконечные флешбеки. Все происходящее ненормально, горько, безнадежно, аж выворачивает душевно наизнанку. У Антона начинает предательски печь глаза и щипать в носу. Он чувствует почти невесомое прикосновение к своему затылку, Сережа слегка зарывается носом во вкусно пахнущие завитушки, мимолетно целует мягкие локоны, опускается и чмокает выпирающий, шейный позвонок. - Люблю тебя, - горячо шепчет куда-то в волосы Матвиенко, путая их своим дыханием, а потом отстраняется и парень ощущает оголенной спиной прохладный воздух от соприкосновения с которым кожа тут же становится гусиной. Из-за неожиданного признания парню хочется окончательно разрыдаться громко и некрасиво. Или из-за собственной слабости, невозможности сопротивляться, от утопичности попыток оставить все в прошлом. Актер знал, что этим кончится, можно держаться сколько угодно, но как говорится, не бывает бывших наркоманов. Импровизатор однажды пустил себе по венам наркотик по имени Сергей, он въелся в кровь, охватил весь организм, дошел до самого сердца. Долгая реабилитация ничего не значила и, скорее всего, не имела смысла. Потому что вот она - новая доза и снова все по кругу. - Я тоже... - практически одними губами проговаривает Антон, совершая данный словесный ритуал больше для себя, расписываясь в нем, как в повинной и, наконец, поднимается со стола.