Медовый

      Вэй Усянь видит: Цзян Чэн изменился. Определённо.       Вэй Усяню это кажется каким-то неправильным. Это ощущение — неправильное. Абсолютно. Точно.       Не это он должен видеть при первой встрече с братом за столько-то лет. Не это.       Неправильность в том, как Цзян Чэн улыбается. Непривычно, непринуждённо и, как будто, неискренне. Неправильность в эмоциях, которые считать не удаётся. Неправильность в холодной сдержанности. Неправильность даже в наклоне головы.       Неправильность в появившемся акценте. Словно Цзян Чэну когда-то родной язык пришлось заново учить.       Всё так и кричит: он не тот уже. Чужой. Чуждый.       Вэй Усянь трясёт головой, затыкает кричащую интуицию и улыбается, распахивая руки для объятий.       Оттает. Вэй Усянь уверен — Цзян Чэн оттает. Жара в Вэй Усяне столько, что ещё на одного-то хватит точно.       Изменился.       Цзян Чэн изменился. Ещё пару дней назад это звучало настоящим приговором, но сейчас Усянь лишь хмыкает под нос на свою подозрительность, что граничит с паранойей. Изменился? Конечно. Вырос. Как же он вырос! Изменился? Бесспорно. Расцвёл зрелой мужской красотой — Усянь взгляд оторвать от него не может. Набрался откуда-то харизмы. Такой, что с ног сшибает ещё издали. Научился не только закатывать глаза, но и улыбаться насмешливо — и совершенно не обидно. Научился отшучиваться. Беззлобно, иронично и почти без грубости.       Научился… очаровывать.       Вэй Усянь с изумлением наблюдает за непринуждённой беседой Цзян Чэна с какой-то девицей в очереди. Девица хихикает, прикрывая ладошкой рот, и, вроде, даже слегка краснеет. А перед уходом незаметно (как ей кажется) подсовывает записку в карман чужой кожаной куртки. Цзян Чэн возвращается с двумя стаканчиками и гордой улыбкой: видел, как я могу?       (А записку потом выкидывает Усянь: всё равно той девице ничего не светит.)       Цзян Чэн теперь держит эмоции под контролем. Вэй Усяню этот контроль сорвать хочется, потому что с ним Цзян Чэн Цзян Чэном не видится.       Цзян Чэн так вырос — и Вэй Усянь чувствует неуместную гордость. Будто бы это случилось благодаря, а не вопреки. Будто Усянь не виноват. Будто, будто, будто… Вэй Усяню иногда хочется заговорить, но он молчит. Боится. Безо всяких будто.       Цзян Чэн всё так же не любит слишком громкую музыку, чересчур острую еду Усяня и откровенные разговоры. И всё так же приходит в восторг от домашних чудовищ, которых называют собаками. Вэй Усянь осознаёт, как сильно он соскучился по братцу, когда позволяет затащить себя в собачье кафе и даже не шарахается, заслышав лай, хоть и ютится в самом тёмном углу. Цзян Чэн тогда смеётся над ним — и Усянь замирает, впитывая в себя эти звуки. Потому что в тот момент — он уверен — смех был абсолютно искренним. Как в старые-добрые.       Цзян Чэн словно бы учится жить здесь заново. Из-за кажущейся холодности вновь и вновь вырывается знакомый ему А-Чэн, с которым он радостно безобразничал когда-то. И это лишь месяц спустя. Вэй Усянь уверен: ему удастся вытащить того, знакомого до каждой чёрточки, А-Чэна. Ещё чуть-чуть.       Потому что Цзян Чэн уже — уже! — не шарахается от прикосновений, вновь привыкнув. Уже — уже! — смеётся над большинством его дурацких шуточек. И уже — уже! — перестаёт поджимать губы каждый раз, стоит Вэй Усяню вспомнить что-то из детства. Цзян Чэн с каждым днём всё больше напоминает того А-Чэна, а Вэй Усянь, кажется, вспоминает кое о чём важном. Важном, но давным-давно вытесненном.       О том, что Цзян Чэн никогда не воспринимался братом. О позорной влюблённости, которая…       Которая никуда не исчезла. Затаилась до лучших времён.       Которая оживает, когда он замечает взгляд Цзян Чэна: искренний, светящийся. Взгляд А-Чэна.       Это… больнее, чем ожидалось.       Цзян Чэн теплеет. С каждой неделей, каждым днём, каждым часом. Становится неуловимо ближе. Затягивает. Вэй Усянь влипает в него и вылипать не хочет. Это… ненадолго. Ненадолго же?       А-Чэн ему улыбается, и Вэй Усянь (снова) подвисает. В глазах А-Чэна горят лукавые огоньки, и Вэй Усяню кажется, что тот что-то знает.       Нет. Кто угодно, но не А-Чэн.       Вэй Усяню становится труднее. Труднее сдерживаться, благо, маска беззаботного идиота спасает. Опять. Как и всегда. Маска сидит, как влитая. Но А-Чэн каждым своим мимолётным касанием рвёт её.       Кто-нибудь, подарите Вэй Усяню иголку с ниткой. Чтобы залатать. Иначе он, кажется, не выживет. Потому что А-Чэна снова хочется себе. Раз — и на всю жизнь. Раз — и рядом. Без каких-либо условностей. Раз — и стереть прошлое, и написать будущее.       Усянь держится еле-еле. Ещё шажок — и сорвётся. Безвозвратно уже.       Шажок делает не он: его подталкивает А-Чэн. А-Чэн, который вдруг предлагает высушить волосы после душа, но не столько сушит, сколько по голове гладит. Делает массаж, неслучайно кончиками пальцев ведёт от висков до линии челюсти. До подбородка, заходит на щёку — и это уже нельзя назвать случайностью. Внутри дрожит. Вэй Усянь чуть поворачивает голову, целуя подушечки указательного и среднего пальца. Закрывает глаза.       Страшно. Дрожит от страха и предвкушения. И надежды. Надежды, что наполняет, грозя вот-вот выплеснуться. Как же

страшно.

      И болит чертовски. Болит, потому что пальцы А-Чэна замирают. И вот-вот, сейчас его точно пошлёт. Абсолютно-совершенно-точно. Не может не.       Вот.       Вот.       Во… Поцелуй обжигает макушку. Лоб. Усянь запрокидывает голову. Поцелуи — на веках. Кончике носа и переносице. На щеках (на каждой по два). На подбородке. И — едва ощутимо — на губах.       Вэй Усянь открыть глаза боится. Кажется, будто задремал. Кажется, будто сон. Наваждение. Мираж.       Смешок. Реальность. Вэй Усянь распахивает глаза и видит склонившегося над ним А-Чэна. С хрупкой нежностью в улыбке.       И Вэй Усянь тянется к нему. Сам. Теперь-то — он уверен — его не оттолкнут.       Такого А-Чэна Усянь ещё не знает. Потому что А-Чэну знакома нежность. Потому что А-Чэн может заигрывать — неловко, полушутя, но так, что сердце от этого заходится. Потому что взгляд А-Чэна тоже меняется. Вэй Усянь, может, всё ещё с небольшим трудом расшифровывает все-все эмоции, но. Но.       Влюблённость в А-Чэне светится ярче других. Вэй Усяню хочется подарить ему не только сердце, но и всю вселенную в придачу. (Нужны ли они А-Чэну?)       Вэй Усянь этого А-Чэна боится раскрывать. Глупо так боится, почти до суеверного. Шаг влево, шаг вправо — и в про́пасть. Пропа́сть.       А-Чэн за руку держит и ничего не говорит. Но Усяню вдруг кажется, что тот, если что, удержит. Даже на краю. Усянь пальцы его сжимает покрепче.       Они об этом не говорят. Слова становятся будто лишними, ненужными. Кажется, что могут в секунду разрушить то ещё непрочное, только-только проявившее себя чувство, название которого они оба боятся обозначить.       Усяню думается, что и не надо говорить. И так понятно всё, да ведь? Да?..       Их дни заполнены теперь этим нежно-воздушным неназываемым чувством. Чудится, что даже воздух светится от него. Оно шелестит в порывах ветра. Слышится внутри и снаружи. Кричит безмолвно.       На щеках А-Чэна расцветает румянец, и Усянь любуется им бесстыдно. Усяню хочется верить, что А-Чэн влюблён хотя бы чуточку так же сильно, как и он. Потому что он…       Он давно, глубоко и крепко.       Встреча А-Чэна с Вэнь Нином разбивает их тихое счастье. Они ссорятся: летает посуда и фоторамки. Осколки Усянь собирает один.       А-Чэн покрывается изморозью. За Цзян Чэном его не видно. Лёд хоть и тонкий, но не прозрачный отнюдь.       «Он тоже был там! И виноват не меньше!»       «Как ты можешь общаться с этим отбросом!»       «Ты… не смей произносить её имя. Ты лишился этого права».       В ушах не стихает ни на мгновение. Щека горит от пощёчины — не переставая. Слова всё те же, всё такие же злые. Мысли крутятся-крутятся-крутятся вокруг них, не успокаиваются. Словно и не было прошедших лет. Словно их отбросило в день аварии. Словно вновь — а-цзэ Цзян Яньли цвета больничных простыней и насмешливо улыбающийся мажорчик Вэнь Чао в суде. Вэнь Нин в соседней палате и зять Цзинь Цзысюань в морге. Скончавшаяся через несколько дней Вэнь Цин и племянник, которому не суждено родиться. Чета Цзянов — постаревшие, потухшие — и они — днюющие и ночующие у а-цзэ. И — безнадёжность. Проигранный суд. Кома.       Вэнь Нин, пришедший в себя — не желавший этого совсем. Вэй Усянь, перепутавший палаты — едва успевший вызвать медсестёр. Вэнь Нин, Вэй Усянь. Ищущий заботы и ищущий, о ком позаботиться.       Ярость Цзянов.       С тех пор с ним не общались. Не общались, пока не вернулся Цзян Чэн. И, кажется, вновь общаться не будут.       Вэй Усянь теряет дни. Один, другой, третий — сливаются в чёрное липкое месиво. Он, кажется, из комнаты даже не выходит. В ушах звенят-звенят-звенят слова, фразы, связно-бессвязные крики. Усяню из этого не выползти. Одному так точно нет.       Цзян Чэн распахивает окно в его комнате, а по сути — латает рвань его сердца. Цзян Чэн приносит стакан воды, заставляет выпить, наполняет — наполняет собой. И обнимает. Не крепко совсем, но так надёжно, что не верится.       Любовь Усяня плещется через край, обливает и его, и Цзян Чэна. А-Чэна. А-Чэна, который о Вэнь Нине говорить не хочет, но теперь рядом. А-Чэна, который сжимает его ладонь, будто боясь отпустить. Вэй Усяню в нём раствориться хочется без остатка. А-Чэн улыбается тепло и целует в висок. Будто подтверждает в очередной раз: он рядом.       До его возвращения остаётся меньше двух месяцев.       Двух месяцев, каждый день которых превращается в маленькую бесконечность. Они сливаются-слипаются, не отходят друг от друга ни на шаг. А-Чэн впервые зовёт его «Honey» — и английское слово, звучащее глубоким низким голосом, становится усяневской слабостью. А-Чэн, кажется, замечает что-то — и зовёт так чаще, а у Усяня ноги подгибаются в эти моменты. Honey. Медовый. Сладковатое, но не приторное. Мягкое. Интонации у А-Чэна тоже будто медовые. Усянь чувствует привкус мёда на кончике языка.       Он увязает. Безнадёжно.       «Сладкий», — шепчет А-Чэн, и Усянь не может сдержать стон. «Медовый мой, — льётся вкрадчивым, — мой, мой, мой», — с каждым толчком; Усянь задыхается, обхватывает ногами его талию. А-Чэн перемежает китайским с английским — Усянь не может не слушать, впитывает.       Honey сливается с оргазмом.       В сладости появляется горечь: до отъезда остаётся всего пара дней.       Вещей А-Чэна всё меньше, но самого А-Чэна будто бы больше. Топит в себе, жаркий, завлекает, не выпускает из объятий. Из кровати — тоже. Нежность граничит с грубостью, любовь — со страстью, и Усянь вцепляется, оставляя следы на плечах. А-Чэн пьёт его в поцелуе.       Усянь прижимается всем телом, хочется ближе, ещё ближе, вплавиться воедино. Чтобы не разлучаться, чтобы не могли разлучить. Чтобы…       А-Чэн перепроверяет сумку в третий раз. Обнимает его. Целует в кончик носа. Отступает на шаг. И улыбается.       Незнакомо. Чуждо. Холодно-торжествующе.       «А-Чэн?» — голос срывается. Тревожно. Сердце бу́хает, в горле отдаётся. А-Чэн… Цзян Чэн кривится. Так, словно ему всё это глубоко противно.       Кончики пальцев немеют. «А-Чэн?» — дрожаще-дребезжащее.       «С тобой даже играть неинтересно, — А-Чэн, нет, Цзян Чэн кривится. — Такой… наивный. Отсосёшь на прощение, honey?» — с издёвкой. Время застывает. Вдох сделать не может — в лёгких горит. Сгибает напополам, пытается мушек пред глазами поймать.       Цзян Чэн, будто брезгуя, отступает. «Неужто ты действительно мог надеяться? — презрительное. Хватает грубо за подбородок, заставляет на себя посмотреть: — Жалкий. Предатель, — пальцами давит всё сильнее, больнее — но Усянь этого и не чувствует почти. — Не смей вспоминать. Никогда больше».       Взгляд Цзян Чэна обжигает льдом.       Ненависть.