Медовый

      Усянь… всё такой же.       Горечь мешается с разочарованием — вкус настолько отвратительный, что с трудом удаётся не морщиться.       Восторженный щеночек дождался хозяина. Только преданности в нём щенячьей — ни на грамм. Мерзко. Как же мерзко.       Усянь в глаза заглянуть пытается, ищет что-то, а Цзян Чэн едва-едва удерживается, чтобы лицо ему не разорвать. Чтобы глаза бесстыжие не выдрать — глаза человека, что посмел бросить, когда в нём так нуждались. Цзян Чэн чувствует: улыбка натянутая трещит по швам, готовая в любой момент в оскал превратиться.       Рано. Ещё так рано…       Дни вязкие, еле-еле тянутся один за другим. Песчинки в часах с трудом ворочаются, совсем как язык, отвыкший произносить слова на китайском. Родной когда-то — сейчас чужой. Как и Вэй Усянь. Это имя у него оставляет гнилостный привкус на языке. И запах. Запах гнили: от Усяня, от этой квартиры, от страны этой. Цзян Чэну по первости дышать невозможно.       Усянь ничего не замечает. Ни-че-го.       Только смотрит с пожарищем в глазах, как и прежде. Искусственный огонёк Цзян Чэна — жалкая подделка.       Приторная сладость гнили становится привычной. Цзян Чэн учится с ней жить, потому что по-другому никак. Цзян Чэн учится делать вид, что всё так. Что не тянет выблевать лёгкие каждую секунду пребывания здесь. Что готов поддаться, приоткрыться. Как будто бы.       Цзян Чэну кажется, что он фальшивит, лажает беспрестанно.       Пожарище Усяня гнили только помогает. Виски болью простреливает ежедневно.       Усянь не замечает. Ни-че-го.       Цзян Чэн усяневской незамутнённости завидует немного. И огню его, что горит ярче, чем когда-либо. Цзян Чэн по сравнению с ним — дешёвый тусклый фонарик. И такой же искусственный. Пластиковый.       Цзян Чэн себя терять не боится: нечего.       Оболочка бесконечной пустоты.       Цзян Чэн не отступает от плана. Следует каждому пункту.       Так, словно от этого жизнь зависит. Причём не его.       Правда в том, что только это и удерживает от последнего шага. Он на грани держаться даже не пытается. Заигрывает с гостеприимной пропастью. Та приветливо подмигивает холодными звёздами.       Цзян Чэн обязательно сделает шаг. Чуточку позже. Чуть-чуть.       Безнадёжен.       Усянь настолько безнадёжен в своей чересчур очевидной влюблённости, что скучно становится. Скука на вкус почти такая же, как гниль. Только слаще. (Цзян Чэн сладкое ненавидит.)       Цзян Чэну надоело его подталкивать.       Времени вдосталь — чересчур много даже. Цзян Чэн дни отсчитывать замучился. Может… прекратить? Пока не слишком поздно.       Поздно. Слишком.       Усянь такой… такой живой. Цзян Чэн смотрит на него с завистливым восхищением.       Цзян Чэну хочется его разрушить.       Прикосновения Усяня липким слоем остаются на коже. Но Цзян Чэн не обращает внимания. Цзян Чэн только улыбается, имитацию себя из прошлого включает. Усяню, кажется, этого достаточно.       Паршивый спектакль паршивого актёра.       Раз-два-три, раз-два-три. Вальс сломанной марионетки.       Раз-два-три.       Мелодии не слышит: уши давно заложило. Запаха уже не чувствует. Вкуса тоже.       Гниль не вокруг, гниль в нём. Он сам. Разъедает всё, к чему притрагивается. К кому — тоже.       Три-два-раз. Целует Усяня. Улыбается. Нежность несуществующую проявляет.       Зубы сводит от приторности.       Стоит Усяню уйти на работу на следующий день — мчится в туалет, выблевать. Поцелуй, чувства чужие. И себя, пожалуй. Безуспешно.       Тёмная густая слизь — вместо рвоты.       Цзян Чэн бьётся лбом о прохладу стены в попытке привести себя в реальность. Бесполезно.       Перед глазами пелена. Видно? Ничего.       Слизь? Слюна? Что угодно. Руки чёрным перемазаны будто.       Граница размыта.       Он с головой опускается под воду.       Лежит так, пока в дверь не начинает стучаться Усянь. Вечер уже?       Вода остыла давно.       Цзян Чэн… не чувствует ни-че-го.       Дни идут в тумане. Жемчужно-сером, тяжёлом, густом. Расцвеченным тут и там зеленью гнилостных пятен.       Цзян Чэн, кажется, не дышит. Только изредка рукой к шее тянется — нащупать сердцебиение.       Усянь не греет. Усянь сжигает. А он не загорается — только ярче становится тошнотворный запах. Усяня оттолкнуть хочется с каждым разом всё сильнее. Оттолкнуть… так, чтобы даже и не думал о возвращении.       Встреча с Вэнем отрезвляет ненадолго. Цзян Чэн смотрит на него. Смотрит. Взгляд отвести выше его сил. Жаль, взглядом прожечь нельзя. Очень жаль.       Мальчишка Вэнь что-то пытается ему сказать, но он и слышать не желает. К счастью, уши заложены: даже если бы и захотел, не услышал.       Мальчишка… выглядит целым. До досадного живым.       Цзян Чэн бьёт усяневскую посуду и фоторамки, наслаждается давно позабытым удовольствием. По осколкам проходит босоногим, не заботясь ни о чём.       К чёрту. Это всё из-за них! Из-за них — а-цзэ… из-за них — Цзысюань… из-за них — племянник… из-за них…       Вэй Усянь. Это из-за них, из-за этих жалких Вэней. Из-за них Вэй Усянь оставил. Семью. Бросил. А-цзэ бросил! А-цзэ, которая — как и тогда — всё ещё сливается цветом лица с простынёй. А-цзэ, которая…       Которая упорно возвращаться не хочет. (Может, из-за Усяня в том числе.)       Фантомно болят колени: они помнят бесчисленные ночи, проведённые у её постели. В течение всех этих лет. Каждую ночь. На коленях невидимые вмятины от жёсткого пола. И только.       Глаза закрыты, но он видит. Видит а-цзэ так чётко, будто вернулся уже. Будто всё, что было — не с ним. Будто кошмар закончился. Будто…       Будто возможно проснуться.       Усянь из комнаты не выходит. А, может, наоборот, в ней и не появляется: потому что тот, кто не выходит на самом деле — он сам.       Нужно... довести до конца. Необходимо. Он обязан. Обязан же?.. Он вспоминает лицо матушки и качает головой: обязан. Чтобы… чтобы хоть что-то имело смысл. Пародию на него.       Через пару дней он заставляет себя выйти из комнаты и заходит к Усяню. И, не говоря ни слова, распахивает окно. Загазованный воздух облегчения не приносит совсем, но ветер даёт ощущение ложной свежести; на лицо падают мелкие капли дождя. Неприятно.       Усянь смотрит на него растерянно, когда он возвращается со стаканом воды и заставляет выпить. Потому что Усянь выглядит не лучше — может, даже хуже — его самого. Усяня немножечко жалко даже. И поэтому — только поэтому — обнимает его. Целует. Отчаянно как-то.       Как будто что-то чувствует (пф, самому смешно).       Цзян Чэну… становится тяжелее. Словно убежище, в которое он добровольно заточил себя сам, покрылось трещинами на стенах: некритично, но тревожно. Очень тревожно.       С Усянем ближе становится. Настолько, что кажется: вот-вот сольются воедино.       С губ срывается случайное «Вэй Ин» — и Цзян Чэн понимает, что необходимо срочно предпринять что-то. Пока не стало поздно. Пока есть ещё время.       Цзян Чэн сладкое ненавидит. Мёд — в том числе. Усянь об этом не помнит.       Он называет Усяня Honey, и восторженный щенок-Усянь чуть ли хвостом не машет от радости.       Цзян Чэну располосовать его кожу хочется. Так, чтобы незапятнанного места не осталось. Цзян Чэн вместо засосов видит гниль и чувствует себя чуточку лучше.       Усянь сладкий. Приторный до одури. Цзян Чэна от сладости тошнит, но он сцепляет зубы, этого не показывая. Усянь, наивный, верит.       Верит каждому сказанному якобы бессознательно слову. Верит искусственному теплу, верит каждому прикосновению.       Цзян Чэну было бы смешно, если б он помнил — каково это.       Усянь, оказывается, отзывчивый. До безумия. Чувствительный.       Цзян Чэн играет на нём — наиграться не может.       Времени остаётся всё меньше.       Цзян Чэн должен был уже закончить. Но он остановиться не может, хоть и пора. Пора.       Цзян Чэн втягивает Вэй Усяня в общее безумие и в выходные от себя не отпускает. И в следующие. В будни бы тоже не отпускал, если бы было возможно. Цзян Чэн пьёт его стоны и напиться не может.       Тёмная гнилостная вязкость будто отступает. Ненадолго.       Чтобы поглотить в последние дни перед отъездом. Заставляет вновь задыхаться, наполняет лёгкие, заменяет кровь, царапает комом горло, пристраивается в каждом органе. Заменяет его. Цзян Чэн пытается отогнать её, всё чаще и чаще приникая к Усяню. Будто хочет проникнуть под его кожу, будто хочет заставить собой дышать. Будто…       Будто это что-то значит.       Цзян Чэн уже не знает ни-че-го.       Вещи постепенно возвращаются по сумкам. Цзян Чэн смысла в этом не видит: всё равно ни одна до дома не доберётся, это-то уж точно.       Цзян Чэну Вэй Усяня послать нужно. Он обязан. Обязан увидеть, как разрушается Вэй Усянь. Как счастье распадается в пыль — как и должно, потому что фальшивки жить не могут.       Цзян Чэн не знает, что говорить. Цзян Чэн чушь какую-то несёт. Восторженный когда-то щенок смотрит теперь огромными глазами. Вэй Усянь раскалывается на кусочки — Цзян Чэн не тот, кто собирать их будет.       Цзян Чэн мысленно отступает.       Цзян Чэна обволакивает слизь. Он прячется в её тёплом нутре, от мира себя отрезает. Забывает всё.       Едва-едва ожившие чувства пытаются встрепенуться. Не хотят быть поглощены забвением.       Цзян Чэн заставляет себя забыть. Не сопротивляться — труднее, чем раньше. Немного совсем. Словно бы имел на это право.       Цзян Чэн не помнит, как добирается до аэропорта.       Не помнит, куда идти дальше.       Грань исчезает вместе с Цзян Чэном. Теперь-то уж точно.       Навсегда.