Пока не наступит рассвет, или Миссия Звёздочки

***

      Мигрень, она преследует меня с утра, может быть она даже пришла из моего сна. Вернее, кошмара. Кошмара, где у меня тоже болела голова. Интересно, сны материальны? Никогда не думала, что стану рассуждать на эту тему, но здесь, если не углубляться в философию — сойдёшь с ума… Утренняя игра Слепого на гитаре, вовремя которой он шепчет что-то про Лес, ведьм, яд и Проклятие Луны быстро спускает меня с «философских небес» на вполне реальную землю, где существуют правила. Их правила. Или его… Трясу головой, пытаясь перестать думать «мыслями Наружности» и убедившись, что достигла приблизительного эффекта, интересуюсь у вожака, что такое Проклятье Луны. Слепой кидает на меня взгляд из-за чёрной завесы волос, красноречиво говорящий, что я идиотка (этой же приблизительно мысли придерживается и Табаки, который громко присвистнул в этот момент), но всё же отвечает: — Моё проклятье.       Он ответил, но честное слово, лучше б он молчал!       Я киваю с умным видом, делая вид, что поняла хотя бы приблизительно, о чём идёт речь. Был бы в комнате Сфинкс он бы по одному взгляду на меня понял, что мне ни на секунду не стало понятнее, но его нет, а всех остальных, похоже устраивает мой кивок.       Поняв, что больше ничего из стаи не вытрясти, я встаю и плетусь в ванную. За мной до порога комнаты тенью скользит Македонский, но я лишь качаю головой, дав ему понять, что мне не нужно полотенце, и он исчезает на кухне. Услужливый Красный Дракон… Проклятье! У Дома странное чувство юмора.       В ванной я зависаю надолго. Собственно, не в самой ванной, а просто возле раковины, глядя в зеркало. Здесь, без вечно неугомонного Шакала или вечно жалующегося на жизнь Лери философские мысли вновь настигают меня. И я думаю.       Прислонившись спиной к холодной стене. Но думаю молча, наверное, эту привычку я тоже переняла от Сфинкса.       Сфинкс…я вдруг поняла, что очень многому у него научилась и мне даже передались какие-то его привычки!       Хм, никогда раньше об этом не думала. После нашего разговора у «костра» мы с ним пересекались лишь мельком, но отчуждённое выражение исчезло из его зелёных глаз, давая мне надежду, что я ещё могу быть принята.       Принята… Возможность того, что меня всё ещё могут вышвырнуть в принципе-то отпала: слишком много времени прошло, да и что-то я не видела, чтобы кто-то рвался пойти со мной на конфликт или порывался закрасить мою кличку краской. Но вероятность этого всё ещё была. Та часть меня, что успела развиться за пребывание в Наружности бунтует против этого: какое право они имеют не принять меня?! Это мне решать и только! Но та часть, что росла и была выращена в Доме советует мне набраться терпения. И я верю этой части. А для себя решаю, что нужно «вливаться в общую колею» и не обращать внимание на нежелательное порой отношение окружающих. В конце концов, и до моего похода в Наружность были те, кто не желали видеть меня здесь и делали пакости! Что ж мне теперь — слушать их что ли?       Такие мысли значительно приободрили меня и помогли составить план действий на ближайшие несколько недель. Да уж, я упёртая и отчаянная, и есть в кого! Начать окончательно опять вживаться в Доме и занимать прежние позиции я решаю просто — начинаю заниматься привычными делами, какими занималась и ранее.       Начать стоило с мучащей головной боли, донимавшей меня ещё с ночи. На Девичьей Половине почему-то не оказалось таблеток — последнюю выпила недавно Кошатница. Я спросила у неё, отчего была эта таблетка, и добавила, что мне нужна от головной боли. Она ответила, что вот её-то и выпила. Сказала, что разболелась спина. Прокололась! Я прищурилась, никогда не слышала, чтобы от боли в спине пили таблетку от головы. Кошатница иногда бывает с придурью, но она же не идиотка — пить одно лекарство совершенно от другого принципиально это зная. Она как-то сразу уходит, она совсем плоха и коты от неё теперь ни на шаг не отходят… Рыжая предлагает мне сходить в Могильник, при этом бросает на меня злобный взгляд, скалится. И честное слово, очень хочется отправить эту дикарку куда подальше, хоть я никогда раньше не была склонна к бранным выражениям! Дом и его обитатели истреплют мне последние остатки нервов!.. Пришлось идти в Четвёртую.       На мою просьбу о таблетки от головной боли вместо Македонского оживляется Табаки — предлагает мне таблетку. Я хмурюсь, заслышав такое предложение: впервые после моего возвращения из Наружности Шакал решает дать мне что-то из своих «запасов» (бусы не в счёт — то персональный жест доброй воли от Шакала!) и это подозрительно. Курильщик осторожно предупреждает меня, что от таблетки может сильно тянуть в сон. Я замираю, а Табаки как-то странно смотрит на меня своими большими глазами. «Спасибо тебе, Курильщик. Удружил, родной. Теперь мне даже смотреть на эту таблетку не хочется!». Шакал смотрит на меня всё также молча, а я всё также хмурюсь. Но горящая боль в висках не оставляет мне вариантов. Я киваю. Шакал протягивает мне на ладони белую пилюлю. Вопрос в том, смертельно ли сильно от этой таблетки тянет в сон?.. Я выпиваю таблетку махом — хватаю её с ладони Шакала и не раздумывая более (ибо, раздумья губительны для меня сейчас) швыряю себе в рот тут же запевая водой. Горьковатая, но вроде, как и все другие таблетки. Табаки смотрит на меня и в его взгляде проскальзывает смешинка, которую он тут же прячет, а Курильщик смотрит на меня так, словно я вот-вот должна упасть и начать биться в конвульсиях. Неприятное чувство.       Несколько секунд я стою молча, прислушиваясь к своим ощущениям. Нет, всё вроде бы хорошо — горчит во рту, а так ничего. Табаки начинает неудержимо гоготать, и кажется я знаю, почему — он понял, понял, чего я опасалась. И ему смешно. Этот его гогот действует отрезвляюще, я понимаю, что сваляла дурака — они бы ни за что не стали меня убивать! Уж точно не жители Четвёртой!       М-да, кажется во мне просыпается дремлющая до того паранойя…       Отхожу в другой конец комнаты. А Шакал всё смеётся и смеётся — в голос, неудержимо! — судя по взгляду Курильщика тот начинает думать, что состайник сошёл с ума. Я могла бы дать бедному Курильщику несколько подсказок, но от таблетки Табаки и правда тянет в сон. Глаза закрываются, я стремительно попадаю в царство Морфея…       «В Доме новенькая!» — эту новость нам приносит, конечно же, Шакал Табаки, который утверждает, что изначально узнал это от Рыжей. Услышанная новость так меня удивляет, что даже остатки сна, вызванные пилюлей Шакала (которая действительно вырубила меня на целых два часа) слетают мигом. Все с шумом обсуждают услышанную новость. А мне отчего-то не радостно, наоборот — становится тоскливо. Ишь, как всё совпало: я только дне недели, как вернулась из «путешествия» в Наружность, и они до сих пор на меня иногда, как на пришельца смотрят, а тут — новенькая — такой восторг!.. Табаки оборачивается на меня и живо предлагает мне самой пойти и поглядеть на новенькую. Он даже говорит, что она вроде как внешне ничего и даже предлагает пригласить её в гости. Я скрежещу зубами так, что думаю Слепой этот звук точно услышал и швыряю в Шакала подушкой, отмахнувшись от его предложения. Чувство тоски усиливается, порождая вслед за собой плохое настроение. Тоже мне, нашли повод для радости…       К обеду, когда только и разговоров, и слухов — что о новенькой, я не выдерживаю. Чувство тоски становится удушающим и я, не попрощавшись покидаю комнату. Но везде, решительно везде одни только разговоры о новенькой девушке! Спасу от этих разговоров нет! К горлу подкатывает комок, и я еле сдерживаюсь, чтобы не разреветься. В голове проносится мысль, что я бы многое отдала за то, чтобы отмотать время назад и посмотреть на мою первую встречу с Четвёртой — после принятия нового Закона — со стороны, и понять, радовались они вообще знакомству со мной или нет. Чувство тоски гнетёт, настроение портится.       В Четвёртую я в этот день больше не возвращаюсь, а вечером — почти сразу после ужина плетусь к нам на Девчачью Половину. Новенькая вроде как нормальная: улыбчивая, не замкнутая. Насчёт Табакиного «не дурна собой» я бы ещё поспорила. Кажется, во мне начинает просыпаться тот же сноб к новичкам, что и в Рыжей. Впрочем, виду я себя с ней вполне адекватно: здороваюсь и говорю дежурное: «добро пожаловать», просто не склонна продолжать дальнейшую беседу.       Усталая за день я укладываюсь на своей кровати на покрывало, отворачиваюсь к стене. Тем временем, Русалка уже вовсю беседует с новенькой о чём-то и у них вроде завязывается какая-то беседа. Я поднимаю голову от подушки и вижу Рыжую: как порядочный сноб она не принимает участие в дружеской беседе, а наблюдает со стороны. В чём-то наши эмоции с этой дикаркой схожи. Уткнувшись лицом в подушку, я пытаюсь побороть чувство тоски и не слышать весёлых голосов Русалки с новенькой вперемешку с короткими репликами Кошатницы… А, чуть погодя, когда новенькая ложится спать на свою кровать, расположенную снизу под кроватью Кошатницы, я встаю со своей кровати.       Умывшись в ванной, я делаю вывод, что с чувством тоски справится не удалось и это чувство перерастает в злость. А ещё, вернувшись назад в комнату, я обнаруживаю за небольшим шкафчиком у стены коробку с таблетками, и прихожу к выводу, что Рыжая спрятала их днём назло мне. Усмехаюсь и кладу коробочку на тумбочку рядом со своей кроватью. Новенькая девушка спит крепко и безмятежно как ребёнок, а я ей даже завидую в этом: мне самой совершенно не спится — забираюсь под одеяло и тупо таращусь в стенку, пока глаза всё же не закрываться сами собой.       Новенькую окрестили Феей — из-за весёлого нрава и способности всё время что-то выдумывать. Странные, конечно, на мой взгляд, аргументы для клички, но так решила не я — не мне и удивляться.       Вот уже полторы недели Фея живёт в Доме. Вроде она ничего не делает, но у неё как-то поразительно получается поганить мне жизнь, и я даже не могу понять: специально она это или случайно.       Стоит начать с того, что теперь самой интересной собеседницей все без исключения считают Фею. Она может говорить целыми часами, и все слушают её чуть ли не с открытым ртом. А вот со мной так беседовать перестали. Нет, ну, конечно, со мной беседуют и даже довольно оживлённо, но это до тех пор, пока нет Феи: едва она появляется, как все начинают считать мои рассказы скучными. Не знаю, может это просто ревность или совпало, но…так получается — я никому теперь не нужна…       Я не любила Фею. Она не была мне врагом, но это не меняло сути. Я бы предпочла, чтобы она была моим врагом на вроде Крысы — так было бы куда проще и лучше, но нет. В общем, для меня наступила, что называется «чёрная полоса», я стала одинока. Фея была в центре внимания, а я изнывала от тоски. И всё это на фоне того, что я недавно вернулась из Наружности… В общем, что и говорить — дело было не из лучших. Я чувствовала себя ненужной и брошенной.       Когда Табаки сказал, что Фея начала встречаться с Рыжим, я подумала, он шутит. Это невозможно! Это немыслимо! Но нет — это оказалось правдой. Ещё один удар для меня. Что же всё-таки творилось? Я была без всякого понятия, сознавая лишь одно — мне очень одиноко. Привычка держать эмоции при себе работала безотказно, и никто особо не замечал моего состояния. А мне было так паршиво, как не было никогда в жизни!       В тот день я бросилась на одного из Крыс, который собирался остриём бритвы порезать кого-то из Птиц. Из-за чего, почему — никто не понял. Я бы, и сама ничего не понимала — просто в последний момент увидела, как сверкнула лезвие. Конечно, поднялось много шума: все бегали и шумели, кто-то из Логов уже поспешил оповещать весь Дом о случившемся (в последнее время для нас каждое происшествие было громадной новостью). Я думала, что всё закончилось, но сильно ошиблась — Крыса, которого я поймала, хоть и не успел полоснуть кого собирался — не растерялся и резанул лезвием мне по плечу. Я ощутила боль и рефлекторно прижала руку к ране, потом пригнулась, избежав второго удара и вырвала бритву из рук Крысы. Тот дёргался и что-то орал как безумный, его глаза полыхали яростью. Среди людей вокруг я увидела и Фею, которая тоже смотрела на всё происходящее. Рядом с ней крутился Табаки, Горбач что-то говорил. Стало обидно и больно — ведь меня порезали, а никто этого даже не заметил!       Я потихоньку улизнула в ванную, промыла осторожно и постоянно морщась рану, пообещав себе, что загляну на Девчачью Половину испросить чистых бинтов, и…там меня накрыла истерика. Слёзы лились градом и тело содрогалось.       Почему? За что? Чем я заслужила такое отношение? Тем, что я не Летун, но покинула Дом? Но это же не повод так ко мне относится! Не повод!..       Из ванной я вышла спустя полчаса. На дороге в коридоре мне встретился Сфинкс. Я считала, что хорошо привела себя в порядок, скрыв следы от моей недавней истерики, но ему достаточно было посмотреть на меня пристально, чтобы всё понять. Он сказал, чтобы я шла за ним. «Должно быть увидел, как опухли от слёз глаза!», — подумала я, идя по коридору.       Мы пришли в пустую столовую. Сфинкс сел рядом со мной и попросил рассказывать. И тут…меня прорвало. Скажу откровенно, за все годы жизни в Доме я плакала серьёзно лишь несколько раз, а при жителях Четвёртой всего дважды, и оба этих раза не входили ни в какое сравнение с тем плачем, которым я разразилась сейчас. А я просто больше не могла, я устала… Устала от их подозрительности от взглядов, в которых читалось осуждение. Устала от того, как дёргался от меня Горбач, как хмурился при виде меня Лери… И вот сейчас, плача навзрыд, я тоже боялась. Боялась осуждения Сфинкса. Боялась, но держать в себе всё больше не было сил… Я не заметила, когда Сфинкс успел подсесть ко мне ближе, только почувствовав, как он сжал мою ладонь, я на него посмотрела. Подняла голову. Но в зелёных как трава глазах не было осуждения и не было…отчуждённости! Он смотрел на меня знакомым взглядом — так как раньше!       Я облегчённо выдохнула и положила голову ему на плечо. Я ему доверяла, всегда. И была права. Мы ничего не говорили друг другу — да это и не нужно было. Просто я вдруг поняла, что я принята обратно в Дом, что я снова его часть. И от этого мне стало хорошо…       После разговора со Сфинксом в пустой столовой прежнее отчуждение, как рукой сняло. Не знаю, сделал ли для этого что-то он сам или же Дом снова принял меня, но факт есть факт — всё наладилось. Я снова стала ощущать себя частью Дома и это дарило мне покой.       А вот с Рыжим у меня отношения не задались… Мне не нравилось, что Фея вовсю увивается за ним, в какой-то момент я поняла, что просто банально ревную. Но это не меняло сути дела. С Феей мои отношения не наладились, зато неожиданно наладились с Крысой: она видимо решила, что на фоне Феи моя компания ей предпочтительнее, и мы стали довольно так неплохо болтать.       Скандал с Рыжим случился на пустом месте: он просто пришёл к нам в Четвёртую вместе с Феей. Она всем миленько улыбалась и смеялась над шутками. Я заметила взгляд Македонского, застывшего на кухне и этот взгляд мне, очень не понравился — Дракон был напряжён и…встревожен! Тем временем, Фея и Рыжий подсели к нам на кровать, где мы играли в шахматы. Фея сказала, что не умеет играть, все тут же стали предлагать ей помощь. Табаки предложил мне, чтобы я объяснила правила. А я сидела, скрежеща зубами от злобы. Я сказала, что не стану объяснять ничего, а Рыжему сказала, что ему следовало быть внимательнее с выбором пары. И тут Фея вскипела! Она начала кричать на меня, и вся её милота вмиг слетела. А я просто сказала, что если в стаях все такие глупые, что не замечают очевидной наглости новенькой, то я не виновата — и вышла из комнаты. Взгляд Македонского я чувствовала на себе до самой стены. Фея показала зубы, а Красный Дракон чем-то встревожен… Что же дальше?

***

      Коридоры вроде обычные, как и всегда и возможно я бы даже поверила, что всё это реально. Но лунный свет льётся из приоткрытого окна комнаты Четвёртой, а я совсем не помню, как оказалась здесь. Все состайники спят, но…вот оно! — я не слышу их дыхания. А может, это я больше не дышу? Нет, ответ более логичен, прост и прозаичен — я хожу во сне. Странные ощущения: тело моё, моё и ничьё больше, но я не чувствую его также явно, как не слышу дыхание спящих и не ощущаю своих движений.       Мне совсем не страшно, скорее, я удивлена. Медленно иду по комнате меж рядов кроватей и подойдя к прикроватной тумбочке Горбача, как бы «невзначай» роняю стакан с водой… Да, так и есть — ни водяных брызг, ни шума, в ушах, словно вата. Непривычно и…интересно, однако же! — Сложенные крылья порежут, игра гитары прервётся, наступит тьма, — голос чужой, подобного ему я никогда не слышала, но вот его оттенок, а может хлопанье перепончатых крыльев… — Ты здесь, Македонский? — удивление моё возрастает, хотя я даже рада видеть его здесь — точно знаю, что я не просто так шастаю по коридорам после отбоя. Оборачиваюсь и вижу его — сияние луны на радужке крапчатых глаз. — Всё происходит, как в тот раз, — Красный Дракон выступает из тьмы кухни. — Значит, такое уже было? — заинтересованность звучит в моём голосе, несмотря на то, что от вида Македонского по телу бежит дрожь. Хотя, я же уже видела драконов… — Когда дар обернулся проклятьем, когда я не выполнил обет, данный Мифическому, — голос его становится глухим и таинственным. Я почти жалею, что не обладаю его даром, хотя знаю, что этот дар вполне может меня убить.       Я отлично понимаю, о каком времени идёт речь. Противный холодок опять пробегает по хребту, а пальцы на руках чуть уловимо дрожат. И в этот момент…стены Четвёртой сжимаются! Я вздрагиваю, в изумлении глядя перед собой, сердце колотится, страх заполняет все прорехи сознания и въедается под кожу. Окно справа от меня — источник лунного света вдруг распахивается и…начинает разрушаться, стекло вылетает совершенно беззвучно! Мои глаза расширились от ужаса, я чувствую свою же дрожь. — Контролируй себя, — в голосе Македонского проскальзывает рык. — Контролируй! — он рычит, и я в испуге оборачиваюсь к нему.       В глубине крапчатых глаз пляшут алые искорки — властность. Но мгновение спустя, он трясёт головой, а затем вытягивает руку. Чёлка закрывает совершенно его глаза и лицо, но я чувствую его взгляд, и он ужасен отсутствием какого-либо выражения.       Окно перестаёт разрушаться, оставаясь полуразрушенным, а стены прекращают сжиматься. Невольно гляжу на спящих: они крепко спят, лишь Толстый ворочается в своём манежике, грызя какую-то пробку. — Извини, — голос Дракона полон вины. Я киваю. — Я сплю, да? — вопрос глупый, учитывая, что задан, как формальность. — Ты призвана. — Призвана кем? — удивление переполняет меня после этой фразы. — Вспомни, вспомни, что случилось тогда, Звёздочка! — в голосе Красного просьба. — Я помню, — нервно сглотнув отвечаю я. — Тогда ты знаешь, что всё должно повториться.       Сначала до меня не доходит, но затем догадка пронзает меня, и я ощутимо вздрагиваю. Смотрю на силуэт Македонского, почти скрытый от меня. Ну да, так и есть. — Кого ты должен убить, Македонский? — вопрос звучит так спокойно, что слегка пугает. — Дракон должен убить ту, из-за кого прольются Кометовые слёзы, — голос Македонского очень тихий. Кометовые слёзы. Чтобы это значило? Я собираюсь задать этот вопрос, но Дракон перебивает меня: — Не задавай вопросов — вспомни, кто ты, — с нажимом говорит он.       В этот момент громко вскрикивает во сне Горбач. Мы смотрим на него. Он кричит и кричит от боли, хотя на лице его улыбка. Поднимает кучерявую головку из манежика Толстый, и я в первую секунду по привычке боюсь, что он меня увидит, но уже через мгновение…он разражается громким плачем, глядя куда-то в пустоту. — Отчего он плачет? — едва шевеля губами спрашиваю я. — Не тот вопрос. — коротко отвечает Македонский, также глядя на неразумного. — Что с Горбачом? — я не надеюсь на ответ, но вопреки догадкам его получаю. — Ему больно, у него прорезаются крылья. — Но почему тогда…- начинаю я, но осекаюсь.       «Не переходи границы дозволенных вопросов, Звёздочка! Тебе это прощают, но до поры». Догадка приходит сама собой — стоит мне взглянуть на Македонского, в чьих глазах плещется почти физическая боль. — Он этого не хочет, — голос звучит чётко и уверенно, и не выглядит, как вопрос, а это уже и впрямь не он.       Крапчатая вспышка в мою сторону — значит, я права.       Крик Горбача становится невыносимым, а в моём рту чувствуется металлический привкус крови из-за до боли закушенной щеки. Я морщусь. Плач Толстого надрывает сердце. — Что мне делать? — я ко всему готова. — Сейчас — уходи, — Македонский подходит к манежику Толстого. — Иначе, рискуешь тут застрять. — Как мне уйти? — Я вытащу тебя, — он более не оборачивается, кажется, что я для него теперь вообще не существую.       Мне остаётся лишь молча кивнуть. Лунный свет слепит глаза и…       ...Я просыпаюсь в своей кровати. Несколько минут просто лежу, выравнивая дыхания. Взгляд притягивается к койке под койкой Кошатницы — я знала, что она не так проста! Знала! Верь своим ощущением, Звёздочка.       В ушах стоит плачь и стон боли, я не выдерживаю — встаю и плетусь в ванную. Отражение, глядящее на меня из недр зеркала выглядит нормально, только в глазах всё ещё плещется лёгкий страх. С остервенением плескаю холодной водой себе в лицо. На сей раз лучше — страха нет, он размыт водяными каплями. Пальцы впиваются в края раковины так, что начинают болеть ногти. «Вспомни, Звёздочка, вспомни тот день! Вспомни их боль…». Отхожу от раковины, пятясь назад. Беглый взгляд в зеркало — страх исчез, остаётся боль, исчезающая с последними каплями воды.       «Я готова, Македонский!».