Его Лисёнок

      Мелисса тоскливо смотрела на четверых Мародёров поодаль. Питер пришёл в себя и был очень даже бодр, хотя врачи и утверждали, что на самом деле его состояние похуже, чем это ошущалось. А сейчас весело посмеивался с шуток друзей, которые отвлекали его как могли. Правда было заметно, как он периодически морщился из-за небольших ран на лице, которые уже почти зажили, но всё ещё давали о себе знать. Видимо, серьёзные ранения получил, раз ему не смогли залечить самое, казалось бы, минимальное. А с постели и вовсе наказали не вставать.       А Эванс сидела у койки лучшей подруги и смотрела на её мертвенно-бледную кожу, не видя совершенно никакой реакции. Никаких признаков того, что девушка вот-вот очнётся. Тот, кто применил на ней какое-то чёрное проклятие, определенно знал о последствиях. И явно добивался этого, ведь теперь Марлин прикована к постели. И всё, что поддерживает её жизнь, — это почти незаметное дыхание и усилия врачей. Они старались как могли, поддерживали в ней каплю жизни, которая висела на очень тоненьком волоске, но как будто всё это было тщетно. Все действия словно лишь для скупой фразы «мы пытаемся как можем, всё будет хорошо».       Но ничего не было хорошо.       У каждого из них в жизни наступила чёрная полоса, в которую они упали вместе и не могли теперь выбраться, просто утратив хоть какую-то надежду.       Эванс не могла и вообразить, что с ними такое произойдёт. Не могла даже подумать, что подобное коснётся их — некогда весёлых подростков, у которых, казалось, вся жизнь была впереди. А теперь её лучшая подруга, когда-то ещё наполненная красками, была прикована к постели.       Всё изменилось просто в одну роковую ночь.       В тот злополучный день исчезли, кажется, все краски. Гибель невинных школьников унесла за собой в могилы и беззаботную детскую пору. Отныне мир поделился на до и после. Теперь они все в полную меру осознали, что творится за пределами Хогвартса, где ещё были в безопасности, как в куполе. Они видели весь творившийся ужас только в газетах, конечно, искренне выражая сочувствие тем потерпевшим или почившим жертвам Пожирателей. Но они не понимали до этого, каково оказаться на их месте. Всех бросало в холодную дрожь только от представления, где их близкие погибнут. А сейчас…       Мелисса вздрогнула от неожиданности, когда на её плечо легка чья-то рука. И она обернулась, увидев сестру, которая попыталась ей слабо улыбнуться, буквально заставляя себя сделать это. Но потускневший взгляд и через силу выдавленная улыбка говорили всё сами за себя.       — Кто бы мог подумать, что такое произойдёт, — тихо нарушила покой своим голосом Мэри, присев напротив подруг по другую сторону постели Марлин. И пустым взглядом сканируя умиротворённое лицо подруги, взяв её хладную руку в свою. Она даже никак не скрывала красных от пролитых слёз глаз, где затаилась словно извечная печаль. — Все ещё перед глазами стоит тот день и события до случившегося. — В глазах МакДональд сквозила печаль, а Мелисса опустила глаза, будто её незнание было чем-то постыдным.       Она не помнила ничего. В памяти чёрная дыра, которая для неё стала бездной. Просто пропастью, в которую она рухнула, сама того не понимая. И в ней боролось желание вспомнить всё или принять шанс не помнить тот ужас. Но сразу же она отгоняла эти мысли, понимая, как это эгоистично хотя бы по отношению к пострадавшим и друзьям.       Они будут жить с этим, а ей дали шанс забыть? Это несправедливо. Просто нечестно. Мелисса не могла позволить себе принять эту возможность, отвергая её всякий раз.       — Кто бы мог подумать, что люди и впрямь обладают такой жестокостью… Никогда не пойму, как можно причинять невинному боль и наслаждаться этим. А после хотеть повторить это снова и снова, — так же тихо сказала Лили. Она присела рядом с двойняшкой, приобняв её за плечи. И теми же грустными глазами смотрела на МакКиннон.       Девушка и представить не могла, что сейчас творится с их лучшей подругой. Слышит ли она их? Понимает ли, что с ней происходит? Или она пребывает где-то в пустоте? Такой же тёмной, как и нынешние времена.       Мир как будто враз стал серым.       — Даже представить не могу, каково им, — произнесла вдруг Мелисса, завидев у самого входа в палату родителей лучшей подруги и её младшего брата. У всех глаза были красные от нескончаемых слёз. И миссис МакКиннон едва держалась, хотя её плечи по-прежнему подрагивали, свидетельствуя о состоянии, которое останется неприятной печатью на сердце матери, на глазах которой страдал её ребёнок.       Никто не мог понять её чувств так, как родители, которые оказались на том же месте.       Дети не должны хоронить родителей — это убивает в них опору и выбивает всё из-под ног. Но ещё хуже, когда родители хоронят своих чад. Смотрят на безжизненные лица, которые у них в памяти навсегда останутся искаженными.       Это невыносимо терпеть… Это сводит с ума и отнимает все надежды на продолжение жизни, из которой просто вырвали самый важный кусок.       Мелисса зажмурилась, опуская голову, лишь бы прогнать норовившие показаться слёзы. Сейчас не стоит акцентировать внимание на себе, когда подавленные родители вынуждены смотреть на свою дочь и видеть её такой неживой.       Те о чем-то беседовали с врачом, но, судя по его удручённому и сожалеющему лицу, прогнозы были неутешающими. Это приносило ещё больше моральной боли каждому, кто был знаком с такой светлой и всегда озорной девушкой, как Марлин МакКиннон. Невозможно было даже представить раньше её в таком амплуа страданий, когда почти каждый день перед тобой её заразительная улыбка, то самое фырканье, когда ей что-то не нравилось, или смех. Или та же злость. Да что угодно! Она была живой в проявлении любых эмоций, а сейчас… ничего.       Мелисса подняла голову, пальцами одной руки вцепившись в край стула, сжав его, лишь бы не теряться в мыслях. Она исподлобья бросила беглый взгляд на мистера и миссис МакКиннон, следом на Питера, который продолжал пребывать в компании друзей, старающихся подбадривать его. И тогда-то украдкой поймала на себе взгляд Джеймса.       Она и не заметила ранее на себе его внимания, пока сама не обратила. Была слишком погружена в себя, чтобы разглядеть в карих глазах ровно такие же печаль и сочувствие. Марлин была и его другом, но Мелиссе она всё равно была ближе. Джеймс понимал её, ведь сам изрядно испугался за Питера, когда увидел его. Они не видели его в лагере, и предположили самое худшее. И не ошиблись с догадками: Петтигрю признался дрожащим голосом, не скрывая страха, что двое Пожирателей пытали его, когда он постарался укрыться. Пытали долго и наносили больше телесных повреждений. К счастью, всё обошлось. Парнишка жив и сейчас ему оказывают необходимую помощь.       К сожалению, так повезло не всем.       Сейчас Джеймс, периодически поглядывая на Мелиссу, только огорчённо поджимал губы. Как бы он ни старался поднять девушке настроение во всех этих условиях и событиях, но отнять у неё всю боль был не в силах. А если б и мог — сделал бы это без раздумий.       И девушка, словно понимая это, могла только благодарно ему улыбнуться, снова возвращая глаза на подругу. Хотя не заметить искаженность и явную нарисованность было нетрудно, несмотря на то, как старалась Лисса сделать это искренне. Правда старалась, но, очевидно, очень плохо.       Миссис МакКиннон так и продолжала в сторонке тихо всхлипывать, потому всю ответственность за разговор брал на себя её муж. Мужчина поглаживал супругу по плечу, приобнимая. И искоса кидал взгляд на постель старшей дочери. Такой обречённый, тоскливый. Взгляд отца, который видит, как его ребёнок просто увядает на глазах.       Почти невыносимо было видеть в их глазах печаль, которая изнутри убивала морально. Их всех держала на плаву только надежда. Одна единая и крепкая. Но с каждым днём та угасала, как звёзды на ночном небе с рассветом. Точно так же плавно утекало всё, что заставляло их держаться на плаву из последних сил. Они все знали, как это было тяжело.       Ещё совсем юный Мишель МакКиннон посмотрел на старшую сестру и, высвободив свою ладошку из руки отца, направился несмело к ней, шмыгая носом.       Девушки безмолвно наблюдали за действиями мальчика, пока он не остановился рядом с Мелиссой по другую сторону.       — Марли обещала научить меня многим заклинаниям и кататься на велосипеде, — вновь шмыгнул он носом. И Мелисса, поджав губы, прижала мальчика к своему боку, приобнимая. Глаза Мишеля снова заполнились слезами, и подбородок задрожал вместе с губами. Он сжал руки в кулаки, только так и сдерживая себя.       Гриффиндорки не могли утешить юнца никак. Только пробуждение старшей сестры способно было повлиять на него должным образом. А это такой непредсказуемый момент, что никто даже предположить не мог, когда девушка пойдёт хотя бы на поправку.       Мальчик зажмурился, прижимаясь полностью к Мелиссе и утыкаясь лицом в её плечо. Девушка могла только в ответ обнимать его, понимая, что никакие слова не подействуют на него. И лгать якобы о том, что Марлин сейчас отдыхает, было глупо. Мишель всё понимал прекрасно.       Тихие всхлипы были прерваны, когда совсем близко послышались несколько тяжёлые шаги. И к ним подошёл Джеймс. А следом и родители Марлин.       Мелисса немного отстранила от себя мальчика, когда Джеймс безо всяких слов легко повернул его к себе.       — Эй, малец, — Джеймс опустил его руки, когда тот попытался вытереть слезы, чтобы скрыть их, как будто было стыдно демонстрировать. Но красные мокрые глаза всё равно были свидетельством его состояния. И Джеймс даже не думал как-то упрекать его.       — Врачи говорят, что она может не очнуться, — всхлипнул он, всё-таки не сдержавшись. И эти слова заставили миссис МакКиннон уткнуться вновь в плечо мужа, дабы скрыть рыдания, что стали громче и болезненнее.       — Врачи мало что понимают в этом. Они не знают твою сестру. Марлин сильная и вот-вот придёт в себя, — произнёс Поттер, так и не сводя взора с лица Мишеля.       — Но прошло уже столько времени… — мальчик провёл тыльной стороной ладони по носу, шмыгая. А после повернул голову в сторону сестры. — Почему она не реагирует ни на что? Почему так выглядит?       Никто не нашёл ответа. Люди в комнате как будто одновременно потеряли голос: кто-то сжал кулаки до белых костяшек, кто-то отступил к окну и уставился в пустоту, будто там можно было вычитать причину. Их взгляды встречались на доли секунды и тут же рассеивались, как старая занавесь под дуновением ветра.       Койку Марлин окружала мёртвая тишина, не та, что бывает перед бурей, а тишина, в которой застряла сама жизнь. Свет лампы падал по-прежнему ровной полосой на одеяло, но от него не исходило ни тепла, ни надежды. Её волосы всё ещё были растрёпаны, лёгкая прядь закрывала висок; губы — бледные, чуть потрескавшиеся; вены на запястьях едва проглядывали под тонкой кожей.       — Просто она набирается сил, — произнесла тихо Лили, но не обратила внимания на взгляды, направленные на неё.       Мишель подошёл ближе к сестре, взяв её за руку, и присел на коленки, кладя голову на кровать.       Было больно смотреть на то, как маленький мальчик смотрит стеклянными глазами на сестру и заставляет себя верить в лучшее. Он переполнен надеждой, что она откроет глаза, и никто не может его в этом винить, ведь каждый сейчас думает о том же. Каждый пытается верить в лучший исход событий и что всё рано или поздно нормализуется.       Мелисса отвлеклась от созерцания подруги лишь тогда, когда почувствовала, как её пальцы переплелись с чужими в замок. И даже гадать не пришлось, кто это. Жест был молчаливый, но в нём так и плескалось море поддержки.       Девушка ответно слегка сжала мужскую ладонь, так и не повернувшись.       Джеймс посмотрел на друзей, которые всё ещё со стороны наблюдали за ними всеми с такими же скорбными выражениями. Они все друг друга знают вот уже шесть лет. И смотреть, как твой друг сейчас в таком состоянии, было всё так же невыносимо, ужасно и грустно.       За жизнь МаКкиннон боролись, но этого всё ещё было недостаточно, чтобы она пришла в себя. Всё, что помогало ребятам, — был общий командный дух. Или его остатки. Ведь после случившегося между ними явно произошла сильная трещина, напоминающая о событиях того дня, где они всерьёз могли потерять всё и после с этой болью уйти следом за погибшими.       — Господа, вам пора всем, — вошёл в палату мужчина в одежде врача. Он держал в руке какой-то лист, а говорил чётко и холодно. Он даже взгляд держал, не выдавая того же, что и все. Годы практики научили его быть стойким при тяжёлых случаях. Приходилось быть более жёстким, чтобы не сделать хуже.       Миссис МаКкиннон шмыгнула и опухшими глазами посмотрела осуждающе на врача. Она словно не могла поверить, что и правда слышит это. Как же так можно?..       — Как вы можете такое говорить? Наша дочь прикована к постели и не подаёт признаков жизни, а вы говорите нам уйти?! — завелась женщина, находящаяся снова на грани срыва. Её голос был надломлен так сильно, что у всех присутствующих внутри всё сжалось от жалости. Женщину успел остановить муж, тихо шепнув, чтобы она не пугала сына. И только это привело её в чувства. Она грустно посмотрела на Мишеля, что снова готов был разрыдаться, и подозвала его к себе. Мальчик почти сразу приник к ней, крепко взяв за руку.       — Извините, но пациентов требуется осмотреть и продолжить лечение. Вас проводят, — снова так же сухо сказал врач, пропуская семью. Женщина тихо всхлипнула, прилагая огромные усилия, чтобы побороть очередную истерику, которая может заставить её окончательно затормозить, и она уже никуда не сможет уйти.       Здесь почти все находились на грани желания разреветься и впасть в такое же состояние.       Миссис МакКиннон даже не посмотрела на врача, просто покидая палату, где на её плечи вновь упала тяжесть этого места, наполненного страданиями.       Джеймс поднял следом и Мелиссу, сказав, что проводит её до палаты. С ними пошла и Лили, не выпуская руку сестры из своей ладони. Мэри же отчаянно пыталась задержаться хоть на одну лишнюю секунду, решив покинуть палату са́мой последней и провести это утекающее время с подругой. Никто её не торопил, и даже врач, кажется, немного смиловался, давая девушке такую возможность, пока все остальные выходили один за другим.       Двойняшки сейчас старались держаться рядом, боясь даже думать, что с их лучшей подругой может быть всё очень трагично.       Они же не переживут… Никто не переживёт иного исхода. Погаснет, как и Марлин.       Лили проклинала про себя всех Пожирателей, ненавидя их за такую жестокость. Ненавидя Министерство за то, что так поздно прибыли на место катастрофы. Место, которое забрало под землю множество жизней детей. Ни в чём, чёрт возьми, неповинных детей! У них была впереди целая жизнь, которую отняли без всякого права лишь потому, что кто-то возомнил себя вершителем чужих судеб!       Она не понимала. И никогда не поймёт, как у человека может подняться рука убить кого-то, мучить, издеваться.       Лили также знала, что ни за что не свяжется с такими людьми. Ни за что она не станет даже разговаривать с теми, кто носит ту ужасающую маску и чьи руки покрыты по локоть в крови, а кто-то и вовсе купался в ней едва ли не изо дня в день. Маньяки, просто какие-то маньяки…       Она будет держаться родных и друзей, которым верит.       В палате Мелиссы царила всё та же тишина. Джеймс усадил девушку снова на постель, а сам присел на край её тумбы. Лили так и осталась стоять, обнимая себя. Её плечи поникли, а некогда яркая зелень глаз померкла, утеряв огонёк. Не было больше той искры, которую часто замечали в глазах гриффиндорской старосты. Это привычное упрямство, твердолобость, уверенность в завтрашнем дне. Ничего не было, а последнее и вовсе разлетелось осколками в пух и прах. И ничто не будет способно склеить это как было, ведь трещины так и останутся на израненном сердце.       — Это же не может и дальше так продолжаться… — тихо прошептала Лили, смотря в ноги Поттера. Джеймс посмотрел на неё, как и Мелисса, что слегка дёрнула уголком губ.       — Это война, Лили, — так же тихо ответила ей Лисса. — Жертвы будут. И их, как бы прискорбно это не было, будет ещё немало.       Джеймс поджал губы, тоже понимая, что эти слова чистейшая истина. Горькая, кошмарная, но истина.       — Но это же несправедливо! — не выдержала Лили, отшагивая назад и зарываясь пальцами в волосы, оттягивая их у корней. Её глаза заблестели. — Почему кто-то имеет власть и право решать, жить кому-то или нет?! Почему так несправедливо?.. — под конец её голос сорвался на надрывный, с глаз снова потекли слёзы. Девушка даже не пыталась сдержать рыдания, в какой-то момент и вовсе утыкаясь в плечо Джеймса, что обнял её, переглядываясь с Мелиссой. — Это нечестно… Это так чертовски нечестно, — тихо плакала она.       — Мы знаем, Лилс, мы знаем, — ответила тихо сестра, взяв её руку в свою.              — Я ненавижу их… Я ненавижу их всех.

***

      Как-то странно было ощутить внутри ту пустоту и глухую тишину, которая сквозила в больнице. То ли давила так обстановка и сказывалось на психологическом уровне, то ли самовнушение. Но тем не менее внутри было именно пусто.       Не понаслышке теперь ещё юные студенты и дети узнали ужасы внешнего мира. Стоило этому коснуться их рукой смерти, как те взглянули на мир по-другому.       И вот уже сидишь на коленях с разбитой надеждой в руках, которую пытаешься собрать судорожно, роняя слёзы на эти стёкла. Ты будто остался один в мире, где люди не принимают чужой выбор. И этот выбор ставит их перед решениями, которые либо отнимут жизнь, либо заставят сделать это тебя. Третьего варианта просто не дано.       Не было тех сил и уверенности, когда ты готов был идти и биться с врагом. Они пошатнули тебя, и ты упал с обрыва, теряя смелость. В груди страх, в голове мысль: «а выживу ли?».       Подобное разъедало так, что порез от самого острого ножа был сравним с этим чувством.       Рука коснулась груди, где было сердце. Оно кровоточило и болело от всех этих ощущений. Оно просто из последних сил продолжало биться и таить крохотную веру, что их общий друг откроет глаза.       Мейз даже поклялся себе, что в тот же миг перестанет играть в догонялки и признается Марлин, наконец, что она ему небезразлична.       Он дурак. Он самый настоящий дурак и трус. МакКей приходил к этой мысли часто в последнее время. И если раньше он находил оправдание своей нерешительности, то сейчас сильно жалел, что не рискнул. Тогда бы, возможно, что-то изменилось. А сейчас он ждал.       Сидел в коридоре у палаты девушки и задумчиво крутил меж пальцев своё серебряное кольцо. Когда-то оно принадлежало отцу, но после смерти перешло ему. Как семейная реликвия. Ценная из-за того, насколько до́рого было мужчинам, носившим его.       Дорого так же, как чувства, которые когтевранец хранил в сердце всегда. То, что он имел, но с каждой трагедией это начинало меркнуть. И он из последних сил освещал остатки, чтобы окончательно не застрять в тьме собственной пустоты.       — Ты напоминаешь мне живых трупов.       МакКей поднял глаза, под которыми залегли мешки от недосыпа. Но об отдыхе и крепком сне он мог забыть. Трудно поддаться усталости, когда всё этому противится.       Сириус сел рядом, вытянув ноги. Откинув затылок на стену позади, он прикрыл глаза, выдыхая.              — Ты не так сильно отличаешься, — сухо ответил Мейз, надевая кольцо обратно на средний палец. — Сам-то давно пытался уснуть в такой-то обстановке?       — Да, вчера. Три часа сна, и я снова на ногах мечтаю о сильнодействующем снотворном. Не думал, что скажу это когда-то, но отвары мадам Помфри были бы кстати.       Мейз усмехнулся. Грудь сжало тисками.       — Я не могу закрыть глаза. Сразу картинка той ночи встаёт. Вряд ли в ближайшее время вообще усну, а после, скорее всего, перейду на зелья без сновидений.       Сириус поджал губы, помрачнев.       Его самого истязали воспоминания той ночи, которая разделила жизнь на до и после. Он почувствовал себя на самой настоящей войне, где боролся не то на жизнь, не то больше на смерть.       Блэк помнил всё в мельчайших подробностях. И такое вряд ли когда-то забудется. Это просто ярким воспоминанием — причём не самым лучшим — закрепилось в памяти. И ему придётся научиться жить с этим.       Впрочем, Сириусу и не привыкать справляться в одиночку со своими чувствами, которые он привык хоронить глубоко в душе. Он был обучен этому с детства. Отточил этот навык до совершенства, но в ту ночь случился сбой. Маска дала трещину, обнажая истинность его чувств. Тогда он испугался. Больше не за себя, а что выживет и узнает, что остался один. Для него казалось, что собственная смерть не так ужасна, как погибель близких людей. Это было бы гораздо больнее, чем смерть от тех же пыток. Даже Круциатус не сравнится с этим.       Мейз слегка опустил взгляд, будто собираясь с мыслями, и провёл большим пальцем по серебряной поверхности кольца, словно это помогало удержать себя в реальности. Металл был прохладным, и в этой прохладе ощущалась странная стабильность — единственная точка, за которую он мог цепляться.       — Знаешь, Сириус… — тихо начал он, будто боялся, что сказанное прозвучит слишком громко в этой гнетущей тишине больничного коридора. — Когда мы были в лагере… я в какой-то момент подумал, что всё это сон. Знаешь, такой, из которого просыпаешься в холодном поту, но всё же просыпаешься.       Блэк чуть приоткрыл глаза и бросил на него косой взгляд.       — И?       — И я ждал. — Мейз усмехнулся, но в этой усмешке не было ни капли веселья. — Ждал, что вот-вот очнусь, увижу, как все живы… Но всё продолжалось. Даже запах дыма, крик, свист заклинаний… Это было слишком реально.       Сириус хмыкнул, но без тени иронии. Он тоже помнил этот запах. Пепел и кровь смешивались в воздухе так, что каждый вдох резал горло.       — Я привык, что кошмары можно выключить, — продолжил когтевранец, — просто открыв глаза. А тут… понял, что глаза уже открыты. И всё, что происходит, — это правда.       Блэк слегка склонил голову набок, глядя прямо вперёд.       — Правда… — тихо повторил он. — Знаешь, МакКей, я, кажется, тоже ждал, что это всё кончится. Только я не спал.       Они замолчали. Оба молчания были тяжёлыми, но разными: у Мейза оно было из разряда тех, что душат, потому что слова застревают в горле; у Сириуса — из тех, что скрывают слишком многое, чтобы кому-то рассказывать.       — Ты ведь видел… Марлин в ту ночь— неожиданно произнёс Мейз, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Сириус чуть прищурился.       — Видел. А потом потерял её из виду. Всё случилось слишком быстро.       Мейз едва заметно сжал губы в тонкую линию.       — А я… — он сделал паузу, словно проверяя, хватит ли у него сил это произнести. — Я слышал её. Видел, как её мучали рядом со мной. Я не мог ей ничем помочь и… просто не успел.       Сириус не стал произносить банальных «ты не виноват». Он знал, что эти слова здесь не работают. Вместо этого он чуть подался вперёд и сказал тихо:       — В ту ночь никто не успел. Даже я.       МакКей вскинул на него взгляд.       — Ты?       — Я нашёл парнишку. — Голос Блэка стал чуть ниже. — Он был… слишком далеко от домов. И когда я к нему подбежал, он уже… — Сириус замолчал, глядя в пол.       Мейз отвёл глаза. Он не хотел представлять, что произошло. И так в голове было слишком много картин, которые не отпустят его ещё долгие годы.       — Мы все что-то потеряли в ту ночь, — произнёс когтевранец тихо, но твёрдо.       Сириус кивнул.       — Да. И кого-то.       Они замолкли вновь. На этот раз тишина затянулась, и каждый остался наедине со своими мыслями. За тонкой стеной где-то вдали слышалось глухое гудение магических приборов, тихие шаги дежурных целителей, редкие кашли пациентов.       Но вдруг этот размеренный, хоть и мрачный, ритм больницы был нарушен.       Сначала где-то в глубине коридора послышался топот. Не быстрый, но нервный. Затем — резкие голоса. Одни отдавали короткие команды, другие что-то уточняли, перебивая.       Мейз и Сириус одновременно насторожились. Блэк первым приподнялся, чуть выпрямившись, и прищурился в сторону источника шума.       — Что-то происходит, — сказал он, глядя туда, где уже маячили фигуры в светлых мантиях.       — И явно не что-то хорошее, — добавил Мейз, вставая с места.       Мимо пробежали двое молодых целителей, их лица были напряжёнными. Один держал в руках небольшой деревянный ящик с какими-то флаконами, другой — свёрток чистых чаротканей. Оба не обратили на них внимания.       — Куда они… — начал было МакКей, но осёкся, заметив, что и дальше по коридору начинается движение.       Уже несколько целителей, судя по их виду, куда более опытных, быстрым шагом направлялись в сторону одной из палат. Их мантии чуть развевались, а в руках поблёскивали магические инструменты.       Сириус перевёл взгляд на Мейза.       — Пошли.       Когтевранец коротко кивнул, и оба сорвались с места, не тратя времени на вопросы.       Их шаги эхом отдавались в коридоре, пока они, лавируя между пациентами и родственниками, спешили вслед за врачами, чувствуя, как в груди неприятно сжимается от предчувствия.       Они бежали молча. Сириус чувствовал, как по позвоночнику пробегает неприятный холодок — тот самый, который всегда накатывает, когда ты бежишь навстречу чему-то, чего не хочешь увидеть. Мейз рядом, и его шаги отдавались по каменному полу гулким эхом, словно били прямо по нервам.       Чем ближе они были к знакомой уже палате, тем отчётливее доносились тревожные голоса и звуки перемещаемых чаротележек.       Мейз уже начал догадываться, куда ведёт этот поток целителей. Лёд внутри него медленно расползался по груди, заполняя лёгкие, делая каждый вдох тяжелее предыдущего.       — Сириус… — тихо выдохнул он, но тот даже не обернулся, ускоряя шаг.       Поворот. И тут перед ними открылась сцена, от которой Мейз будто врезался в невидимую стену.       В коридоре, прямо у распахнутой двери одной из палат, уже стояли их друзья. Джеймс, Лили, Мэри, Ремус… Не хватало Питера, который по-прежнему оставался в койке по состоянию здоровья, которое ещё хромало. И ещё Мелисса. Она была в длинной белой больничной рубахе, чуть великоватой для неё, из-за чего ткань мягко спадала с плеч. Её лицо было немного бледным, но уже не таким безжизненным, как в первые дни после нападения. Поттер стоял рядом, одной рукой обнимая её за талию, словно опасаясь, что она может упасть.       Но сейчас он смотрел не на неё.       Ни один из них не смотрел друг на друга. Все взгляды, до единого, были устремлены в глубь палаты, откуда доносились короткие, чёткие команды врачей.       — Давление падает! — крикнул один из целителей. — Готовьте стабилизирующее заклинание!       — Уже! Держите её, держите! — другой колдовал над телом, и по комнате разливался мягкий золотистый свет, тут же сменившийся резким синим.       Сириус замедлил шаг, а Мейз, наоборот, словно потерял контроль и почти метнулся вперёд, пробираясь между друзьями, пока не оказался в дверях. Он ещё не видел всего, но чувствовал.       Марлин.       Она лежала на кровати, бледная, как белая простыня, на которой покоилась. Губы чуть посинели, светлые волосы липли к вискам и будто потеряли свой цвет, потускнев. Руки, тонкие и неподвижные, были свободны от повязок, но на коже виднелись следы старых заклинательных отметин. Несколько магических приборов по бокам кровати издавали рваный, сбивчивый писк, который становился всё реже.       — Марли… — губы Мейза едва шевельнулись, но звук потерялся в гуле заклинаний.       Врачи работали отчаянно. Один, высокий мужчина с глубокими морщинами на лбу, колдовал над грудной клеткой девушки, проговаривая сложное оживляющее заклятие. Двое других подавали ампулы с зельями, кто-то подстраивал подушку, другой следил за показателями.       — Держите поток, — приказал старший целитель. — Не даём спасть! Ещё раз!       Вспышка света озарила лицо Марлин, но она оставалась неподвижной.       Мейз стоял, не двигаясь. Где-то за его спиной тихо всхлипнула Лили, Джеймс крепче прижал к себе Мелиссу, а Питер закрыл глаза ладонью.       Сириус прошёл ближе, но даже он не решался что-то сказать.       — Чёрт, — выругался один из молодых врачей, глядя на показатели. — Уходит!       — Нет, ещё можно, — упрямо бросил старший, вновь взмахнув палочкой.       Ещё заклинание. Ещё вспышка. Сердце Мейза билось так, что он слышал его в ушах. Он почти чувствовал, как его собственная грудь сжимается в унисон с каждым отчаянным движением врачей.       — Давай же… — выдохнул он, не понимая, к кому обращается: к Марлин, к целителям или к какому-то высшему существу. — Ну давай же…       Но золотистый свет заклятий постепенно стал тускнеть. Приборы, всё ещё издававшие прерывистый писк, стихли. Один из них издал длинный, ровный сигнал, от которого у всех в комнате по спине пробежал холод.       Всё стихло.       Старший целитель медленно опустил палочку, тяжело выдохнув. Остальные тоже отстранились, кто-то отвёл взгляд, кто-то закрыл лицо рукой.       — Время… — тихо сказал один из них, глядя на часы.       — 16:47, — ровно ответил другой, и эти цифры словно раскололи воздух.       Эта фраза ударила по ним всем. Мейз остолбенел. Он просто стоял, глядя на неподвижное лицо Марлин, и не мог поверить. Не мог заставить себя принять, что это — всё.       В голове крутилось только: «Не может быть. Это не так. Она же сильная… Она должна вернуться…»       Он не чувствовал ног, руки были словно ватными. Всё, что было вокруг, стало далёким и неразличимым. Лишь она перед ним — неподвижная, мёртвая.       Тишину нарушил едва слышный шёпот.       — Нет… — произнесла Мелисса.       Голос сорвался, почти растворившись в воздухе, но он был такой искренний, такой отчаянный, что все обернулись на неё.       Она стояла, чуть отстранившись от Джеймса, и смотрела на подругу широко раскрытыми глазами, в которых уже блестели слёзы.       — Нет… — повторила она чуть громче, и её губы задрожали.       Мейз всё ещё не двигался. Словно его разум отказался воспринимать реальность, заморозив его в этой секунде. Всё, что он мог, — смотреть на Марлин и надеяться, что она сейчас вдохнёт. Сделает хоть малейшее движение. Откроет глаза.       Но этого не произошло.       Ничего не происходило. Жизнь просто угасла в ней. Резко и безвозвратно.       Мейз словно вырвался из оцепенения в ту же секунду, когда услышал сухое «Время: 16:47».       Сначала это прозвучало где-то далеко, как будто сквозь толщу воды. Но затем слова ударили в голову, словно колокол над ухом.       Он моргнул, и внезапно всё пришло в движение.       — Нет. — Голос был тихим, но резким. — Нет, вы… вы врёте.       Старший целитель, всё ещё стоявший у изножья кровати, поднял на него взгляд и уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но Мейз шагнул вперёд. Резко. Почти рывком.       — Нет! — выкрикнул он, отталкивая первого попавшегося на пути целителя в сторону. — Не смейте! Она… она просто… ей нужно ещё время!       — Молодой человек, выйдите! — попытался остановить его один из магов в белой мантии, но Мейз не слушал. Он уже оказался рядом с кроватью и, схватившись за холодную ладонь Марлин, опустился на колени.       — Марли, слышишь? — он наклонился так близко, что едва не коснулся лбом её щеки. — Ты меня слышишь, да? Ты же сильная, ты должна… Ты же не могла просто… — его голос сорвался, превратившись в хрип. — Не могла…       Один из целителей осторожно положил руку ему на плечо, но Мейз резко дёрнулся, оттолкнув его так, что тот едва не потерял равновесие.       — Не трогайте её! — выкрикнул он с такой силой, что в голосе прорезалась боль и паника. — Она… она жива! Вы просто… вы плохо смотрели, понимаете?! Это всё ошибка!       Слова звучали отчаянно, ломались на хрипах и надрывных вдохах. Он снова и снова брал её холодную руку, сжимал её так, словно мог передать ей свою теплоту, свою жизнь.       — Марли… пожалуйста, вставай. — Его плечи дрожали, он сглатывал слёзы, которые уже жгли глаза. — Я же… я же ещё не успел тебе сказать…       Старший целитель тихо, но твёрдо произнёс:       — Сэр, мы сделали всё, что могли.       — Всё, что могли?! — сорвался Мейз, вскинув на него взгляд, полный ненависти и отчаяния. — Вы ничего не сделали! Вы даже… даже не боролись до конца!       Сириус уже шагнул вперёд, готовый удержать друга, но замер. Он видел, что сейчас любое вмешательство может сломать Мейза окончательно. Рядом с ним Ремус отвёл глаза, и только коротко выдохнул, чувствуя, как в уголках глаз предательски жжёт.       Всё это время Мелисса стояла неподвижно, как статуя. Она слышала голоса, но они будто доносились издалека, сквозь плотный слой тумана. Перед глазами всё расплывалось, и единственное, что она видела чётко — это неподвижное лицо подруги. Её Марлин. Та самая Марли, с которой они смеялись по ночам в спальне, строили планы на каникулы, с которой Мелисса делилась самыми глупыми и самыми важными секретами.       Но сейчас… ничего.       Ни движений, ни дыхания, ни даже искры в глазах.       — Лисёнок… — голос Джеймса был тихим, осторожным, но всё же сумел прорваться сквозь её оцепенение.       Эванс едва заметно качнулась вперёд, и он, понимая, что ещё немного — и она просто рухнет, аккуратно развернул её к себе. Мелисса словно по инерции шагнула в его объятия, уткнулась в грудь и только тогда судорожно вдохнула, позволив себе первый тихий всхлип.       Пальцы Поттера крепко сжали её спину, словно он мог удержать её от падения в ту же бездну, в которую сорвался Мейз. Он молчал, потому что любые слова казались ненужными.       Рядом Лили уже не пыталась сдерживать слёзы. Они текли сами, а плечи сотрясала мелкая дрожь. Она отвернулась, прикрыв рот ладонью, и сдавленный рыдающий звук всё же вырвался наружу.       Мэри и вовсе скрылась за стеной, осев на пол и уткнувшись в собственные коленки, просто отказываясь верить, что на этом — конец.       Сириус сжал челюсть так, что скулы побелели. В груди разливалось то же чувство, что и в ту ночь в лагере — бессильная ярость, перемешанная с горечью и страхом потерять ещё кого-то. Он видел, как Ремус, обычно такой сдержанный, чуть отводит лицо в сторону, не желая, чтобы кто-то заметил влагу в его глазах. Но скрыть это было невозможно.       А Мейз…       Мейз всё так же стоял на коленях у кровати. Он тихо, почти шёпотом, твердил что-то себе под нос, то сжимая, то поглаживая ладонь Марлин. Врачи больше не пытались его трогать — каждый понимал, что в эту минуту он ведёт свою собственную борьбу.       — Я же хотел… — он глухо усмехнулся, но в этой усмешке не было радости, только боль. — Я же пообещал себе однажды, что отведу тебя на крышу. Не ту, где мы сидели с Лиссой, а другую. Там закат видно лучше… я хотел… показать тебе…       Он замолчал, потому что ком в горле не дал договорить. Горло саднило, и казалось, что любое слово прорежет его изнутри.       — Я… я хотел тебе сказать… — он сглотнул, зажмурился и вдохнул, как перед прыжком в ледяную воду. — Хотел сказать, что люблю тебя, Марли. Чёрт, я люблю тебя так, что… — он выдохнул резко, — что это больно.       Слова остались висеть в воздухе, не встречая ответа.       И в этой тишине, прерываемой лишь тихими всхлипами в углу, мир для него словно сузился до одной точки — холодной ладони в его руках. Всё остальное перестало существовать.       Он не заметил, как Сириус подошёл ближе и тихо сказал:       — Мейз… надо отпустить.       Когтевранец качнул головой.       — Нет.       — Она уже… — начал Ремус, но замолк, видя, что любое продолжение будет как нож.       МакКей не слышал. Или не хотел слышать. Он продолжал сидеть, прижимая холодную руку Марлин к своей щеке, будто пытаясь запомнить её тепло, которого уже не было.       Время, казалось, окончательно застыло после тех слов о наступившей смерти. Даже врачи, привыкшие к такому, не спешили нарушить этот момент.       А за дверью, в коридоре, жизнь шла дальше: кто-то смеялся, кто-то спорил, где-то звякали колбы и перекликались дежурные. Но в этой палате всё остановилось.       Остановилось и для семьи МакКиннонов, когда муж и жена застыли за пределами палаты, видя и слыша всё. И маленький мальчик, который уже ронял крупные слёзы.