Капкан

      Крысы цепляются лапками за мех. Гладкие хвосты извиваются, дергаются, как озлобленные змеи. Грязь и мусор прилипают к шерстке, капли кислого сока впитываются в жесткие волоски, скручивая подшерсток в мелкие шарики. Шарики тянут тонкую кожу, крысы вырывают острыми зубками шерсть из собственного брюха.        Грязные коробки замотаны скотчем, крысы жуют прозрачную ленту, кусаются, шевелят ушами, возятся в куче объедков.        Крысы находят старое колесо, оно для хомяков, но им без разницы. Каждая жаждет прокатиться в грязно-розовой карусели. Винтик на механизме заржавел и при движении скрипит, напоминая крысиный писк.        Крысы окружают находку, толкаются между собой, перепрыгивают червивые яблочные огрызки и нарочно кусают друг друга. Резким движением прокусывают спины, бока, царапают до крови хвосты. Каждой хочется подобраться поближе.        Крысы следуют за своими желаниями несмотря ни на что. Кровь капает в грязные лужи, собирается из мелких капель. Крысы чувствуют запах крови. Их теперь колесо не интересует. Им как можно скорее нужно убить сородича.        Раненому самцу некуда прятаться. Он зажат и вскоре станет лишь багровым следом. Крысы разом нападают. Им нечего ждать.        Мясо оно всегда — мясо. Еда — всегда еда.       Железные винтики скрипят о потертый пластик. Колесо крутится медленно, нехотя совершает обороты один за другим. Скрип становится громче, протяжнее. Или Баки это мерещится? Разум отказывается концентрироваться на звуках вокруг и ощущениях в теле.        Барнсу кажется, что пальцы левой руки сжались от спазма. На секунду боль прострелила в локоть и кольнула где-то в плече. Мышцы шеи напряглись от внезапной пульсации — они давно не чувствовали сильного притока крови. Лопатка непроизвольно дернулась, как в судороге. На секунду, целиком состоящую из боли и дискомфорта, Баки подумал, что обе его руки снова на месте и он цел, невредим и полностью здоров. Он вовремя одернул себя — так бывало уже не раз, ничего не вернулось на место, он все еще тот, кем его сделали. Существо, созданное убивать. Расходник.       Кап. Кап. Кап.       Затылок онемел и боль нарастает вместе с тем, как мужчина приходит в себя. Пальцы правой руки покалывает, кажется, он все это время лежал скрючившись и кровь перестала поступать в ладонь. Он пытается открыть глаза, медленно поворачивает голову влево, вправо, но не видит ровным счетом ничего. Левой рукой касается лица, холодные железные пальцы обжигают кожу и по телу пробегает дрожь. Он не чувствует ни повязки на лице, ни мешка, даже ошейника, его абсолютно ничто не сдерживает. Но кругом по-прежнему чернота.       Кап. Кап. Кап.        Баки Барнс прислушался. В самом деле, почему он не сделал этого раньше, до того, как начал дергаться в неизвестном помещении, щупать себя и крутить головой? Он сосредоточился на окружающем мире, пусть тот и представлял из себя абсолютное ничто. Баки слишком долго пытался рассмотреть хотя бы что-то, потому что теперь бездна всматривалась в него. Кроме давящих на барабанные перепонки капель, ничто не отзывалось вокруг. Барнс лежит на холодном полу, в темноте, без рубашки. Что у него на ногах? Он не может понять, потому что не чувствует ткани кожей, руки проходят сквозь бедра. У него теперь пустота вместо нижней половины туловища?        Кап. Кап. Кап.        Звук въедается в подсознание, как осиное жало, тычет в темечко, хочет, чтобы его запомнили. Хочет проделать дыру в голове. Большое ли помещение? Баки не знает, но пошатываясь встает, чтобы выяснить, можно ли разбежаться и пробить стену, если стены здесь есть. Что если, он на огромном манеже цирка? Его притащили сюда как безвольное животное и бросили подыхать. Баки заслужил такое отношение. Он не расстроится, если умрет на этом полу. Холод влажного камня обволакивает и Барнс сдерживает себя, чтобы не лечь вновь, позволяя скользким лапам темноты забрать его. По ту сторону наверняка спокойнее, чем здесь, даже ад его не смущает. Пускай демоны раздирают тело в клочья, Барнс ведь делал то же самое. Убивал невиновных, забывал о пощаде и беспрекословно следовал приказам. Превратился в бездушную машину. Ради чего? В один момент перестал бороться с системой и стал ее преданным слугой.        Баки вытягивает руки по сторонам, но ловит ими воздух, значит, место точно шире собачьей будки. Может быть, это очередной эксперимент Гидры?        Барнс шагает с вытянутыми руками, как распятый. Шаг, еще шаг, едва не поскальзывается на луже. Он босой и нет одновременно, пятки чувствуют холод, но невозможно понять, пол каменный или деревянный. Баки поджимает большие пальцы, старается двигаться осторожно и бесшумно. В носу чешется от едкого запаха сырости плесени, будто с каждым шагом в воздух поднимаются тысячи крошечных пылинок и летают вокруг, оседают на волосы, лицо, плечи. Баки готов поспорить: если включить сейчас свет, то он окажется внутри желто-зеленого облака испарений. Втайне он надеется, что испарения достаточно токсичны, чтобы проникнуть в ткани внутренних органов и превратить их в фарш.       Спустя еще несколько широких шагов, Баки упирается в стену. Ладонями шарит снизу-вверх, подпрыгивает, но не может дотянуться до потолка. Высота помещения не меньше трех метров. Он с осторожностью грызуна ощупывает склизкие не то камни, не то железные листы, стену за стеной, миллиметр за миллиметром. Двери нет. Намека на окна или вытяжку тоже. Получается, его оставят здесь умирать или возьмут на измор, а в последний момент вытащат и предъявят свои условия. Баки, конечно же согласится. Как всегда.        Он опирается спиной о стену и съезжает на пол. Мышцы поясницы расслабляются, ноги дрожат. Баки кажется себе желейным и, обессилевший, он готов погрузиться в сон, голова становится легкой, почти воздушной. Голова тянется вниз, на грудь, ладони постепенно теплеют.        Здесь все-таки лучше, чем с людьми, потому что нельзя никому навредить, а Баки так устал нести разрушения. Секунда, и блаженное ничто почти принимает его в свои объятия, но из дремоты Барнса вырывает громкий удар: захлопнулась железная дверь. К нему пришли.