Ты и я

За окном шёл дождь. В комнате было темно. Светила тускло настольная лампа. На диване лежал Максим, бледный, замученный. Рядом — Юра, тоже бледный и обеспокоенный. — Макси-им, — уныло протянул он, — Максим, как голова? — Плохо. Болит, — шипел Максим. Деточкин вздохнул. Обхватил его грустное лицо ладонями, посмотрел внимательно и тоскливо. — Не лучше? — Нет. Опять вздохнул. Положил руку на лоб Подберёзовикову. Тот поморщился. — У мамы тоже такое бывает. Она просит вот так руку ко лбу прикладывать. Иногда помогает… — Да не поможет, Юр, я же знаю. — Закрой глаза, пожалуйста. Максим покорно прикрыл глаза. Деточкин наклонился к нему, поцеловал в лоб — горячий. — У тебя не температура? — Да нет, откуда? И зачем целовать?.. Юра улыбнулся. — Мама часто так делала. В детстве, — потом, смутившись, добавил, — да и сейчас, м-м, тоже… Подберёзовиков, хмурясь, приподнялся на локте. — Ты что, Максим? — Да вот, кстати, о маме…Уже поздно, тебе не пора ли?.. — Я никуда не пойду, — отрезал Деточкин. — Ещё только восемь. Ничего страшного. Юрий встал, прошёл мимо этажерки с книгами, мимо шкафа, мимо окна. Встал в центр комнаты. Максим следил за ним, нескладным, в рубашке, с опущенными плечами. Следил и забывал на миг о раскалывающейся голове. — А если уйду, ты снова сядешь за работу. Тебе нельзя, Максим. Тебе отдыхать надо, — шептал вкрадчиво Юрий. — Понимаешь? — Понимаю. Видишь на столе, рядом с папкой, сигареты? Дай, пожалуйста, одну. Деточкин удивился, однако подошёл к столу, стал искать, шурша бумагами, сигареты, наконец нашёл пачку. — И зажигалку. Под Станиславским. Под Станиславским — то есть под книгой Станиславского. Юра вернулся к Максиму, протянул сигарету, потом — зажигалку. Подберёзовиков сел, затянулся. Юра долго на него смотрел. — Знаешь, я всё же позвоню маме. А то как-то… — Позвони. Телефон в коридоре. — Да. А тебе ничего с больной головой курить?.. — Ничего, не волнуйся, Юра. Деточкин нехотя покинул Максима, пошёл в коридор с серыми стенами, закрыл за собой дверь, набрал номер, щёлкая кнопками. На другом конце провода сразу раздался бодрый мамин голос: — Юрочка! Юра, ты где? Ты с этим? Юра вздрогнул. С этим. Только бы Максим этого не слышал… Мама его почему-то невзлюбила. — С этим, с этим, мама…У Максима голова болит. — Да? И что? И ты с ним теперь нянчиться будешь? А он что, сам не может? Юра, уже десятый час, по телевизору скоро фигурное катание будет, ты же хотел посмотреть, — затарахтела мама без остановки. — Мамочка, ну вообще-то не десятый, а девятый, а Максим, ты ведь пойми, совсем один… — Да-а? Интересно. А у тебя вообще-то есть мама. И не говори, что ты уже взрослый и сам всё можешь решить. — Но я действительно взрослый и сам всё могу… — Нет, Юрик, не можешь. Ты, наверное, давно простудился. В такой ливень к нему бежал. — Но он же один…Никто о нём не позаботится… — Ах да? А может ты за него ещё и замуж выйдешь? — Мама! — взвизгнул Юра и дико покраснел. — Мама, да что ты, да зачем ты!.. — Ну-ну. Ты мать никогда, разумеется, не послушаешь, а я тебе честно скажу — эти следователи до добра не доведут. Я тебе рассказывала, ухаживал за мной один… — Мама-а, — застонал Деточкин, — ну при чём тут это? — Ладно, Юрочка, милый, у меня катание началось. Если что, я тебе оставила котлеты в холодильнике. Придёшь, поешь. Пока. Целую! Послышались гудки. Деточкин перевёл дыхание, провёл рукой по щеке — пылает, ой как пылает! Мировая у него мама, конечно. Ничего не скажешь. Юра подошёл на негнущихся ногах к двери, потянул на себя — и увидел Максима, стоящего у распахнутого окна и задумчиво курящего. За окном продолжал идти дождь, летний, шумный, обычный дождь. Выглядело это живописно — высокая, стройная, выразительная фигура Максима на фоне ночных огней Москвы, запечатлённых, как в фоторамке, в квадрате окна. — Максим, — шепнул заворожённый Юра. Подберёзовиков обернулся. — Ну что, мама ругала? Юра замялся. — Ругала… — Будешь идти? — спросил его Максим. — Да…нет… — Так да или нет? — уточнил Максим, горько улыбнувшись. — Плащ у тебя весь промок. До нитки. Ты заболеешь. Подберёзовиков кивнул головой на юрино пальто, висевшее в углу на крючке, всё в дождевых пятнах. Деточкин неловко почесал макушку. — Н-да…А голова твоя как? — Ужасно, — проронил Максим, уставившись на маленькие облачка сигаретного дыма. — Разваливается. — Это как? — Буквально, Юра, буквально. — Н-да… — вздохнул Деточкин. — И куда же я пойду? — Юр, она независимо от тебя болит. — Но тебе со мной чуть легче? Подберёзовиков посмотрел пристально на Юру, на его взлохмаченные волосы и тревожные глаза. — Легче. Мне с тобой всегда легче. Правда. — Максим… — нерешительно молвил Деточкин. — Максим, тогда я останусь. Юра приблизился к Максиму, пригляделся к нему, к его родному лицу, к напряжённой улыбке. — Я останусь. Подберёзовиков потушил сигарету. Посмотрел вновь на Деточкина. Между ними что-то мелькнуло, что-то проскочило — никто не понял, что именно… — Оставайся. Оставайся, Юра. И Юра остался.