scars and burns

— Думаю, нам пора, иначе школе придёт внушительный счёт за воду, — шепчет Иван в губы Патрика. — Что, уже сейчас? — он откликается не сразу, как будто нужна хотя бы пара секунд, чтобы прийти в себя, чтобы вспомнить, кто они вообще такие, где находятся, какой сейчас час и день недели. Патрик опускает глаза и облизывает губы. — Только не говори, что у тебя уже встал, — издевается Карвальо, хотя и сам еле держит себя в руках. Самообладания ровно ноль. Жар в теле кипит под кожей, течёт раскалённой лавой по венам и отчаянно желает найти выход. Вообще нормально хотеть кого-то так сильно? — Это ты во всём виноват. Не стоило приходить ко мне в душ. — Патрик укоризненно смотрит в ответ. Кого он обманывает? Они оба знают, что стоило. Пусть это напрочь снесло все барьеры, все принципы, мыслимые и немыслимые границы, остатки дружбы — оно. того. стоило. И если Иван сейчас же не отойдёт от Патрика, то они действительно рискуют остаться в этом чёртовом душе навечно. Поэтому Карвальо делает то, чего не делал никогда в жизни — откладывает свои желания на потом, как бы сильно не хотелось им поддаться. Он привык сразу же брать то, что хочет, не ждать завтра, выходных или следующей недели. Захотел-получил-забыл. Но сегодня совершенно другой случай. Когда дело доходит до Патрика, все старые привычки летят со свистом в бездну. Хочется растянуть удовольствие. Почувствовать, как желание томится где-то внутри, отдаётся невыносимой ломкой в каждой клетке, бурлит под кожей, доводя до крайности. Раздирает внутренности в клочья так, чтобы осталось сплошное ничего, и весь окружающий мир стёрся подчистую. А ещё ему очень хочется свалить наконец-то из школы. Поэтому он мысленно извиняется перед Коммерфордом, осторожно заводит руку Патрику за спину и резко поворачивает кран с водой в противоположную сторону. Температура душа вмиг меняется: теперь вместо обжигающего жара, ласкающего кожу, на них хлещет ледяной дождь, сковывающий каждую мышцу. Холодно так, будто они прыгнули со всей дури в Северный ледовитый океан. — Блять, — Патрик отскакивает от него, непроизвольно обнимая себя за плечи. — Ты что творишь? — Всего лишь пытаюсь вытащить тебя отсюда, — сквозь смех оправдывается Иван. Патрик показывает ему неприличный жест, прожигая его выразительным взглядом, и выходит из душа. С Коммерфордом легко. Иван не помнит, когда в последний раз так искренне смеялся, забыв обо всём. Он будто бы снова стал тем самым шестилетним мальчишкой, который жил с обоими родителями и играл в футбол с друзьями после школы. Мальчишкой, который понятия не имел, что значит терять кого-то. Он выключает воду и направляется вслед за Патриком. Стоит только Ивану перешагнуть порог раздевалки, как ему в лицо со всего размаху летит полотенце.

***

Карвальо наивно полагал, что уже попробовал в своей жизни всё: побыл плохим, хорошим и где-то между, получил свою законную порцию впечатлений, испытал весь возможный эмоциональный диапазон. Звучит так, будто ему не семнадцать, а все семьдесят. Что обычно хотят парни его возраста? Посмотреть мир? Побывать на элитных тусовках? Попробовать весь существующий алкоголь? Напротив каждого пункта в этом списке он может поставить галочку. Желать больше нечего. По всем канонам он должен быть счастлив, но жизнь казалась тусклой, как чёрно-белый нудный фильм. Жаль, выключить нельзя. Каждый новый день мало чем отличался от предыдущего, а он из кожи вон лез, ломал себя, лишь бы почувствовать что-то новое, лишь бы ожить. Все внутренности будто покрылись слоями пыли, и он банально задыхался, глотая её всю. А потом появился Патрик. Перевернул всё вверх ногами и снёс к чертям весь устоявшийся жизненный кодекс Ивана Карвальо, стоило только увидеть его в первый день в Лас-Энсинас. Его будто ударило молнией. Бум — и очнулся. Вздохнул. И вот она простая истина: чтобы почувствовать что-то новое, не нужны громкие вечеринки, неиспробованный алкоголь, крутые наркотики или секс. Нужен просто человек. Такой как Патрик. С которым не страшно потерять себя. С которым вообще ничего не страшно. С которым каждый новый день, как ослепительная вспышка. То, что произошло между ними в душе не вписывается в статус «просто друзья». Карвальо мало это волнует, он привык жить одним днём, и сегодня ему никак не хочется быть другом Патрика. У него в голове целый список новых желаний: касаться (потому что не ему не хватило), целоваться (нормально, полноценно, а не так, как только что) и открывать себя заново.

***

— Так значит у тебя проблемы с английским? — вспоминает Патрик, когда они выскальзывают с территории школы. — Ты же вроде жил в Лондоне некоторое время. Они идут по какой-то тихой аллее, вокруг почти никого, только яркое солнце, шелест листьев и запах цветов. Иван думает не забить ли на этот английский и не прогуляться ли с Патриком просто так. Потеряться где-то в переплетении узких мадридских улочек, забыть об остальном мире, представить, что время остановилось, и он не уедет отсюда никогда. Не потеряет его.   — Два месяца, если быть точнее, и у меня всегда находились занятия поважнее, чем учить язык, — признаётся он. — Например? — Патрик бросает на него заинтересованный взгляд. Иван молчит пару секунд, прежде чем ответить. — Попытаться начать всё сначала. Честный ответ. Откровенный. Он ни с кем ещё об этом не говорил. Но почему-то обнажать душу даже не страшно, напротив, будто бы что-то отпустило внутри. — Получилось? — Нет. — Он невесело усмехается. — На самом деле никогда не получалось. Менялась только локация, его жизнь совсем нет. Долбаный замкнутый круг. Один и тот же шаблон и никаких отклонений от нормы. — Значит, теперь тебе нужна моя помощь? — Патрик смотрит на него внимательно и серьёзно, будто хочет его прочитать, узнать больше, и Иван не уверен, про английский он спрашивает или про что-то другое. Да, ему действительно нужна помощь. Нужен огонь под кожей, свобода во всём теле, вата в голове, чтобы весь мир поплыл. Нужно снова почувствовать.

***

Они сидят за столом в комнате Патрика, обложившись учебниками и почти добросовестно занимаются английским. Почти. Потому что Иван смотрит на Патрика чаще, чем в книгу, и запоминает не правила, а цвет его глаз в мельчайших подробностях. Правила забыть не страшно, а вот глаза… Лучи солнца, проникающие в комнату, заставляют их сиять небесной голубизной с зеленоватым отливом. Таких глаз нет ни у кого, и Ивана будто захлестывает цунами каждый раз, когда он в них смотрит. И сопротивляться бесполезно. Даже если хочешь — не выплывешь. Ему нравится слушать Коммерфорда, нравится, как он полностью отдаётся процессу, что-то ему объясняя. Он честно пытается вникнуть, но что такое этот английский по сравнению с Патриком? Поэтому Иван просто сидит и смотрит, как на чёртово произведение искусства смотрит, на живую живую скульптуру из музея Прадо. На слегка растрепанные волосы, на длинные до невозможности ресницы, на шею, скрытую воротником рубашки, на губы, которые хотелось поцеловать, наклонившись прямо через стол и прервав на середине фразы, чтоб не умничал так сильно. Можно уроки английского всегда будет такими? Нужно предложить Бенхамину уволить к чёрту эту нудную сеньору Геррено и нанять Патрика. А когда Коммерфорд случайно задевает его колено под столом, пуская по телу разряд тока, мысли из головы улетучиваются все до последней. Его будто выбрасывает из реальности. Что очень не кстати, потому что парень, кажется, как раз задал ему какой-то вопрос. Иван моргает и переспрашивает: — Прости, что? — О чём ты думаешь? — Патрик внимательно смотрит на него с лёгкой улыбкой во взгляде. О тебе. О том, что было в том чёртовом душе. О том, что всё закончилось слишком быстро и теперь я, блять, об этом жалею. — М-м-м, я весь в учебе. — Классно соврать получилось, да? — Знаешь, ты очень хороший учитель. Патрик усмехается, как будто раскусил его неумелую ложь на раз-два, но выводить на чистую воду не собирается. — Хочешь мартини? — вместо этого спрашивает он, дьявольски улыбаясь. — Беру свои слова про хорошего учителя обратно.

***

С бутылкой мартини, стоящей на стопке учебников, заниматься стало приятнее, и через пару бокалов Ивана стала порядком раздражать сосредоточенность Патрика на учебе. Он весь сидит как на иголках, мыслями всё ещё находясь в школьном душе, а Патрик такой серьёзный рассказывает ему что-то с умным видом. И почти на него не смотрит, блять. А хотелось. Очень хотелось. Снова почувствовать на себе его тяжёлый пристальный взгляд, наполненный желанием и полыхающей страстью. Который проникает прямо под кожу. От которого мурашки мгновенно по всему телу, как тысячи маленьких взрывов. Не думай об этом. Не. думай. Он крепче сжимает карандаш, а взгляд, вместо того, чтобы смотреть в книгу, предательски скользит по его шее, на которой затянут форменный галстук. Хочется сорвать его нахер, чтоб не мешал смотреть. И в венах бурлит тёмное искушение, и мысли о том, что было бы, если бы они немного задержались в Лас Энсинас, напрочь затуманивают мозг, и самообладание медленно, но верно с треском терпит крах. Терпение — явно не присущая ему добродетель. И добродетель ли? Раз доводит до такого состояния. Когда перед глазами почти что искры, когда кровь как обжигающая лава, даже воздух слишком густой, пропитанный желанием, когда из головы стирается всё напрочь, кроме одного. Кроме вот этого: — Патрик, — зовёт он, наглым образом перебивая на середине предложения, — что бы ты сделал, если бы мы остались в том душе? Коммерфорд вскидывает на него взгляд, в котором эмоции меняются одна за другой, как картинки в калейдоскопе, Растерянность, легкое удивление и (да, вот оно) пламя. Страсть. Тёмная, искушительная, опасная, пробирающей до самых костей. И он наконец-то смотрит так. Глаза в глаза, бездна в бездну, так, что все чувства сразу напоказ. Коммерфорд встаёт, медленно огибает стол и подходит к нему. — Ты срываешь урок, — тихо, почти шёпотом. Совсем не отчитывает, просто констатирует факт. А голос хриплый и, чёрт возьми, не потому что говорил весь последний час, а от желания, которое горит в глазах и сносит крышу им обоим. Иван понимает, что от того серьёзного, сосредоточенного Патрика не осталось совсем ни ничего, ни следа, ни единого, блять, намека, когда Коммерфорд цепляет его за галстук и тянет на себя, заставляя встать. А потом впивается в его губы так отчаянно, будто это последний шанс на спасение, как будто от этого зависит вся жизнь. И Иван отвечает ему тем же — как будто завтра не наступит, как будто он никуда не уедет, как будто понятия будущего не существует в природе. Патрик прижимается ближе к нему, и Иван чувствует сквозь слои такой ненужной одежды твёрдость каждой его мышцы. Хотелось прикоснуться к его коже и закончить то, что они начали утром. Он кладёт руки Патрику на шею и пытается развязать узел галстука. Чёртов кусок ткани. Горячий язык Коммерфорда вытворяет какие-то немыслимые вещи с его собственным. И наверное, это дико, потому что они оба сейчас выглядят как отчаянные, как больные на голову придурки, которые не могут друг от друга оторваться ни на миллиметр. Ему жарко. По венам словно пустили жидкий огонь, и горит всё. Воспоминания, опасения, страхи рассыпаются прахом. Остаётся только желание, от которого ноет всё тело и твердеет член. Возбуждение, томившиеся внутри с самого утра, хлынуло наружу, как лавина, как шторм, как катастрофа. Вот он, конец здравому смыслу. Где-то наверняка уже играет похоронный марш всему нормальному и привычному. Иван наконец избавляется от галстука Патрика, следом летит куда-то в неизвестном направлении его рубашка. И все те чувства, которых так не хватало когда-то, вдруг сосредотачиваются в одном человеке, и сердце бьётся так быстро, как никогда, словно только сейчас, рядом с Патриком, оно начало работать исправно. — Знаешь, если бы я мог сделать с тобой в том душе всё, что хочу, мы никогда бы не ушли оттуда, — шепчет Патрик, покрывая его шею жаркими поцелуями и слегка щекоча дыханиям кожу. — Чёрт, мне стоит бояться? — пытается пошутить, но голос совсем не слушается, потому что Коммерфорд растергивает его рубашку, опускается на колени и нагло проводит языком по животу. Вот в эту секунду способность говорить отключается напрочь, получается издать только какой-то хриплый выдох. Член каменеет, и в школьных штанах становится невыносимо тесно. В эту секунду ему кажется, что у него в венах течёт ток вместо крови, и он взорвется нахрен, потому что ждать невыносимо. Потому что это пытка. А Патрик медленно расстёгивает ремень на его брюках, глядя прямо в глаза, и этого, чёрт подери, взгляда у него по всему телу мурашки. Между ними напряжение, которое пылает искрами, страсть, томительная и горячая, как карамель, и неудержимое желание, «хочу», тающее на кончике языка. Теперь он стоит перед Патриком в одних боксерах, через тонкую ткань которых видно его стоящий член. Коммерфорд усмехается и прикусывает губы, затем острожно, будто вымеряя каждый шаг, целует кожу внизу живота. И откуда у него столько терпения? Иван уже готов рассыпаться на кусочки, потому что кажется, что он никого никогда так не хотел. Это не просто похоть, не просто азарт, не просто потребность снять напряжение, это — жажда, от которой хочется выть. И когда пальцы парня накрывают его член через ткань, с губ срывается тихий стон, а глаза закрываются, но под ними не безликая темнота, а вспышки безграничного удовольствия. Иван не замечает того момента, когда остаётся перед Патриком совершенно голым. И теперь уже от прикосновений его губ, а не пальцев накрывает волнами. У Ивана окончательно сбито дыхание, все, на что он способен — рваные вдохи-выдохи. Он совершенно не осознаёт, что происходит, потому что это невозможно осознавать — только чувствовать, пропуская через себя все ощущения до последнего. Мягкость губ, поглаживания пальцев, шаловливые движения языка. Он полностью отдаётся удовольствию, потому что никогда ещё с ним не было такого. Никогда прежде он не чувствовал себя таким живым.

***

Они порядком уставшие, пьяные, но довольные лежат на широкой кровати в комнате Патрика. Багряные лучи солнца словно жидкое золото струятся сквозь окна по полу и стелются по простыням. Ивану спокойно. Тихо. Всё ощущается настолько правильным, как будто он решил наконец-то уравнение счастья и теперь знает, в чём заключается результат. — Каково вообще жить зная, что завтра ты можешь оказаться на другом конце света, — тихо интересуется Патрик, — никогда не увидишь людей, с которыми общался? «Это хреново», — хочется сказать Ивану. Хреново, потому что тебе нельзя чувствовать, нельзя влюбляться в парней, в девушек, в эспрессо, который делают недалеко от дома или в Теслу, которую взял в прокат на несколько недель, нельзя заводить настоящих друзей, с кем можно поговорить по душам. Нельзя сделать перестановку в комнате (потому что какой вообще смысл?). Нельзя накупить слишком много вещей, поддавшись порыву, потому что в чемодан не поместится. Всё, что остаётся — проводить ночи напролёт в неоновом море клубов, где не знаешь никого ровным счётом, где можно спрятаться в толпе, забыться, потеряться, сбежать от самого себя. Слепо поверить, что всё так и должно быть, что всё нормально. — Я просто привык терять всех. Иммунитет выработался, — отвечает Иван. Потом молчит пару секунд и добавляет, глядя в его глаза. Эти особенные глаза. Неповторимые. — По крайней мере, раньше так было. Патрика не хочется терять. Не хочется вычеркивать из памяти, оставлять в прошлой жизни. Хочется, чтобы вот это всё запомнилось. И неважно, как больно будет потом вспоминать. Шаблон сломан. Он терпеть сломан тоже. Потому что твёрдо знает: он уедет через месяц или два. И не знает совершенно, как потом соберёт себя по кусочкам. — Откуда у тебя этот шрам? — интересуется в ответ Иван, поглаживая спину Патрика кончиками пальцев и слегка задевая бугорки позвонков. — Автокатастрофа, — произносит он тихо и медленно, как будто каждый звук этого слова причиняет боль. — Тогда погибла мама. Рука Ивана замирает. Патрик смотрит на него пристально из под своих длинных ресниц, с какой-то пустотой в глазах. — В тот день, когда я потерял её, всё полетело к чертям: отношения с отцом, успеваемость, вообще вся жизнь как будто остановилась. Ненавижу терять людей. Его последняя фраза эхом отдаётся в голове у Ивана. Он тут же вспоминает о том, что уедет. Неважно, через пару недель или пару месяцев. Его Патрик тоже потеряет. Осознание бьёт наотмашь, и Иван всё прокручивает эту мысль в подсознании. Только теперь, в эту секунду она становится реальной. Такой же реальной, как вот этот приглушённый свет закатного солнца, мягкость простыней под кожей и глаза Патрика напротив. Эта мысль въедается глубоко под кожу, отравляя, размывая этот момент, как волны размывают песчаный берег. Эта мысль — как сотня ножевых. Ещё примерно час они лежат в тишине, пока Иван не заставляет себя уйти. Бросить на прощание Патрику одну единственную фразу, встать с кровати, одеться, накинуть на плечо рюкзак, открыть и закрыть дверь. Казалось бы: всё так просто. Но почему тогда всё его тело будто наливается свинцом и неприятно ноет где-то в груди, рядом с сердцем. Он понимает, что должен. Что ему нужно уйти, чтобы Патрик не успел привязаться к нему слишком сильно. Чтобы он пометил в своей голове этот день как нелепую ошибку и двигался дальше. Потому что у Коммерфорда нет будущего с таким, как он, и это изначально было известно, просто никто из них не хотел этого понять. Он говорит Патрику «мне пора», собирается как в тумане, хватает свои вещи и уходит. Убегает вернее, как обычно. Всё-таки он, наверное, обыкновенный трус, потому что ему легче притвориться, что ничего не было, чем попытаться остаться. Он творил раньше всё, что хотел, потому что терять было нечего, а теперь в его жизни появился этот парень, но и его он тоже потерял по старой привычке. У Патрика — шрам на спине, у него теперь ожог где-то в области сердца и бесконечные воспоминания. В жизни Ивана Карвальо невозможно «долго и счастливо».