Ангел с маской на лице

      Антон бежал, не оглядываясь, он должен был выйти отсюда, пока эти новые, чудовищные знания не растворили его, не превратили в лужу на полу. Шастун чувствовал, как горит ладонь, та самая точка контакта, она пылала, будто на коже остался шрам, открытый портал, через который в него хлынул ледяной и абсолютно чужой мир Арсения Сергеевича. Парень сжал руку в кулак, вдавливая ногти в кожу, пытаясь задавить это жжение болью, но ничего не помогало. Как только Антон перешагнул линию, отделяющую кабинет английского и коридор, то на мгновение замер, ослепленный потоком людей. Одноклассники, другие старшеклассники, учительница географии с пачкой тетрадей, все они казались теперь частью гигантского, враждебного механизма, который раскрыл свою тайную суть и наблюдал за ним, их взгляды казались колючими, знающими. — «Они видят. Все видят, что со мной не так», — крутилось в голове Шастуна, пока он пытался выбраться из этого ужасного места. — Тоха, эй, Шаст, ты чего? — из тумана выплыл голос Жени, друг поймал его за локоть, лицо расплывалось из-за стоящей в глазах пелены. Антон дернулся, словно от удара током, прикосновения были невыносимы. Парень вырвал руку, даже не глядя в сторону Жени, и пробормотал что-то невнятное, похожее на «отстань» или «уйди». Его ноги, будто налитые свинцом и в то же время невесомые, понесли его вперёд. Он не шёл, он плыл против толпы, лавировал между плечами и рюкзаками, чувствуя, как каждый мимолётный контакт с кем-либо отзывается в его перегретой коже мурашками отвращения. По лестнице Шастун чуть-ли не слетел вниз, не чувствуя ступеней под ногами. Сердце колотилось где-то в горле, перегоняя густую, липкую кровь. В ушах стоял звон — высокий, пронзительный, заглушающий все остальные звуки. В голове крутилась одна кадрирующая мысль, как заголовок катастрофы в газете: «Попов мой соулмейт». Школьник не помнил, как забрал свой бомбер из раздевалки, разум опомнился только, когда он толкнул тяжелую створку плечом и ввалился в пространство школьного крыльца. В лицо сразу же ударил прохладный осенний воздух, который медленно остужал разгоряченное лицо Шастуна, но на этом парень не остановился. Он сбежал по ступенькам, почти споткнувшись, рюкзак болезненно бил его по спине в такт бегу. Антон свернул в первый же переулок, подальше от людных тротуаров, и только там, за углом кирпичного здания, позволил себе замедлиться, прислониться к шершавой, холодной стене. Дыхание срывалось, вырываясь прерывистыми, хриплыми рывками. Шаст наклонился, упираясь руками в колени, чувствуя, как мир вокруг качается и плывёт. Ладонь всё ещё горела, он поднял руку, разжал кулак, кожа была чистой, лишь отпечатки ногтей виднелись маленькими полумесяцами, но ощущение было таким ярким, таким реальным, будто на ней навсегда отпечатался холодный, сухой оттенок кожи другого человека. Антон выпрямился, оттолкнулся от стены и, не оглядываясь на школу, на ту крепость, что внезапно превратилась для него в самое опасное место на земле, — зашагал прочь. Сейчас его целью было лишь одно место — дом, убежище, где можно будет спрятаться, заглушить этот кричащий внутри хаос, накрыть его ватным одеялом химического забвения.       Воздух за стенами школы не принёс облегчения, каждый вдох давался с трудом, будто Антон вдыхал не кислород, а тяжёлую, тревожную энергию, которой был пропитан весь этот проклятый день. Он шёл, не разбирая дороги, ноги сами несли его по знакомым дворам и переулкам, мимо детских площадок с пустыми качелями, мимо гаражей с прищуренными ржавыми воротами. То самое жжение в ладони начало меняться, острый укол тока медленно растворялся, превращаясь в странное, пульсирующее тепло. Антон снова и снова сжимал и разжимал пальцы, пытаясь изгнать это ощущение, но оно не уходило. И тогда его накрыла вторая волна — волна осознания. До этого был только шок, чистый животный ужас, теперь же, в такт шагам, в голову начали закипать мысли, чёткие и безжалостные. Это навсегда. От этого не сбежишь, не вырвешь, как страницу из тетради, это не диагноз, который можно попытаться оспорить. Это факт. Фундаментальный и необратимый, как отпечатки пальцев. Арсений Сергеевич Попов — его соулмейт, человек, чьё присутствие он будет чувствовать кожей, нервами, самой кровью до конца своих дней, или же до конца дней Попова. Все узнают. Это казалось неизбежным. Связь соулмейтов нельзя скрывать вечно, она выдаст их взглядом, синхронным движением, необъяснимой реакцией друг на друга. Одноклассники начнут шептаться, а учителя коситься с подозрением, хотя к подобному Антон уже привык. Его всегда обсуждали за спиной, провожали взглядами, это было не страшно. Страшным оказалось другое — Павел Алексеевич, а точнее его реакция. Что он скажет, когда узнает? Будет дальше прикрывать Шастуна, как делал всё это время, или встанет на сторону Попова? Они всё-таки друзья, и если встанет вопрос: репутация лучшего друга или какой-то проблемный подросток. Что выберет директор? Антон слишком хорошо знал ответ. С этого дня Арсений явно возненавидит его с ещё большей силой. Попов — строгий, безупречный, холодный, его идеальный, выстроенный мир только что разрушил какой-то нервный, забитый пацанчик на таблетках. Сейчас англичанин, наверное, в ярости, чувствует омерзение. Антон почти физически ощущал эту гипотетическую ненависть, будто её уже излучала та самая точка контакта, она смешивалась с его собственным страхом, создавая гремучую, тошнотворную смесь. Наконец Антон свернул в сторону своего подъезда, и тут его ноги подкосились. Еле-еле, пройдя еще пару метров, он схватился за холодные перила, чтобы не упасть. В полумраке лестничной клетки пахло сыростью и старой краской, здесь, в этой знакомой, уродливой безопасности, последние силы покинули его. Спина медленно сползла по шершавой стене вниз, пока он не оказался сидящим на холодных бетонных ступенях. Шаст прижал горячий лоб к металлу перил, внутри всё сжалось в тугой, болезненный ком. Слёз не было, была только пустота, наступающая вслед за адреналином, и чудовищная, всепоглощающая усталость. Антон просидел так, не двигаясь, около двадцати минут, пока шум в ушах не сменился гулкой тишиной подъезда. Потом, медленно, словно робот с разряженными батарейками, он поднялся, достал ключи. Пацан вставил ключ в замок, повернул, дверь открылась, впустив его в тишину пустой квартиры. Это было не спасение, это была просто следующая клетка, но здесь, по крайней мере, его никто не увидит.

***

      Дверь захлопнулась, отсекая внешний мир, который казался Шастуну максимально враждебным и опасным, но мир внутри Антона был куда страшнее. Парень прислонился спиной к холодному дереву, сполз на пол в узкой прихожей и замер, сжавшись в комок. Рюкзак с глухим стуком свалился с плеча. Тишина квартиры была оглушающей, она не приносила покоя — она давила, обнажая гулкий трепет в собственной груди. Всё его тело было одним сплошным нервным узлом. Ладонь, та самая, где коснулась кожа Попова, горела, это было не физическое жжение, а какая-то гиперактивная, истеричная память кожи, снова и снова проигрывающая тот самый миг. Внутри все кричало. Это не было похоже на связный текст, оно напоминало хаос ощущений, спрессованных в один сплошной, оглушительный гул. «Рука.Горит.Учитель.Невозможно.Исчезнуть.Исчезнуть.Исчезнуть.Исчезнуть.Исчезнуть.» Последнее слово крутилось на репите, заставляя парня медленно сходить с ума. За этим жжением накатывала волна — не мыслей, а чистого, животного ужаса. Без формы, без слов, просто слепая, всепоглощающая паника, что разливается по венам вместо крови, сжимает желудок в тугой камень, заставляет сердце биться в горле частыми, мелкими ударами. Сознание продолжало подкидывать фрагменты, которые резали душу с каждым разом всё сильнее и сильнее, но конечной точкой стала фраза, до боли простая, но такая сложная для восприятия. «Соулмейт — Попов А.С.» Его строгий, резкий профиль, холодные голубые глаза, бросающие ледяные стрелы через весь класс, звук его голоса, чёткий и безжалостный, когда он вызывал к доске других. Этот голос теперь будет звучать не только в школе, он будет принадлежать ему, навсегда. Антон зарылся лицом в колени, пытаясь подавить рыдание, которое подкатывало к горлу комом, но слёз не было, был только сухой, истеричный спазм. Всё внутри кричало и металось, ища выход, как птица, бьющаяся о стекло. Он не мог оставаться в этом теле, не мог оставаться с этими мыслями, ему нужно было стереть этот день, этот час, эту встречу, сделать так, чтобы внутри воцарилась пустота — белая, чистая, безмолвная пустота. Ноги, будто на автопилоте, понесли его в спальню. Движения были резкими, угловатыми, он распахнул второй ящик комода и вытащил оттуда всю одежду, откидывая ее на пол. На самом дне лежало его спасение — маленькая зеленая коробочка, которая при вытаскивании издавала манящий шуршащий звук. Руки тряслись так, что он едва смог достать оттуда блистер. Всего таблеток десять, двух из них уже не было на месте, все-таки они намного сильнее чем его любимые «витаминки», которые сейчас бы не сделали ни-ху-я. Он смотрел на серебристые пилюли в аккуратных ячейках, гипнотизирующим взглядом. Его «туман», его «выключатель», единственное, что сейчас сумеет заглушать внутренний визг до сносного фонового шума. Парень вспомнил, чётко, как будто плёнку прокрутили в голове, не просто слова, а кабинет, пахнущий антисептиком и старой бумагой, и усталое лицо врача за столом, тот смотрел не на бумаги, а прямо на него, и говорил медленно, разделяя слова, будто вбивая гвозди: — Одна таблетка, только при необходимости, никогда, слышишь, никогда не больше двух в сутки, — голос врача звучал в памяти не как эхо, а как холодный, металлический щелчок замка. Предупреждение — абсолютная граница, красная черта, переступить которую, значит признать, что ты не справляешься даже с этим, с химически рассчитанным спасением. Сейчас же Антону требовалось не суточное успокоение, а тотальное, нужно было выжечь память, страх, саму возможность думать. Его палец, холодный и неуклюжий, надавил на фольгу. Одна маленькая, безобидная таблетка выпала в ладонь, он посмотрел на неё, потом на пустые, тёмные глазницы оставшихся ячеек. — Не хватит, — одними губами произнёс Антон, затем он выдавил вторую, а потом, уже не раздумывая, с силой сорвал фольгу и вытряхнул третью. Три серебристых кружочка лежали на его бледной ладони, отражая тусклый свет. Три — достаточное число, чтобы убить целый день, а может, и ночь. Жжение в ладони пульсировало, настойчиво и живо, связывая его с тем, от чего не было спасения. Мысль о «всего двух» таблетках показалась вдруг дикой, издевательской насмешкой, как можно двумя маленькими таблетками заткнуть эту бездну? Как можно соблюдать суточную норму, когда твоя суточная норма реальности только что была отменена одним прикосновением? Голос врача в голове зазвучал снова, но теперь в нём слышалось не предостережение, а вызов. «Никогда не больше двух» — это было правило для старой жизни, для жизни, где не существовало соулмейтства со строгим учителем, эта жизнь кончилась пару часов назад. — Три — это новый протокол, — прошептало ему отчаяние. — Протокол на случай конца света, — он сглотнул, ощущая во рту привкус страха и металла. Красная черта была не просто пересечена, она была стерта одним движением пальца, разорвавшим фольгу. Антон совершил первое осознанное предательство — самого себя, своих правил, своего хрупкого договора с нормальностью. Парень запрокинул голову, прохладная гладкость таблеток коснулась языка, в последнее мгновение перед тем, как сглотнуть, в мозгу вспыхнул яркий, ироничный образ: аккуратная графа «побочные эффекты» в инструкции, и среди них — ничего о вечной связи с человеком, которого боишься больше всего на свете. И в тот же миг голос врача в его голове наконец смолк. Заглушённый, заблокированный, как и всё остальное, что сейчас начнёт происходить — медленное, необратимое погружение в химическую пустоту, где нет ни правил, ни страха, ни этой дурацкой, невыносимой боли в ладони, только тяжёлое, безразличное ничто.       Первые минуты были пыткой, ничего не менялось, наоборот, страх, словно загнанный в угол, взревел с новой силой. Антон рухнул на кровать, обхватив голову руками. Маски полетели куда-то в противоположную сторону, сейчас Шастун в них не нуждался, по ощущениям они не понадобятся ему еще сутки или даже больше, поэтому можно не переживать об этом, сейчас то, уж точно. Лоб покрылся ледяным потом, но совсем скоро пришла тяжесть. Тяжёлая, тёплая волна, поднимающаяся от кончиков пальцев ног, накрывающая колени, живот, грудь. Внутренний визг не стих, но отдалился, как будто его заперли в соседней комнате и приглушили звук. Мысли начали терять связность, а фамилия «Попов» распалась на бессмысленные слоги. Затем мир потерял чёткость. Углы шкафа, звёзды на потолке, всё поплыло, смягчилось, обернулось мягкой ватой, а веки налились свинцом, Антон медленно, с трудом переместил голову на подушку. Страх не исчез, а трансформировался, из острого, режущего ужаса он превратился в огромную, тёмную, бесформенную тучу, которая висела где-то на задворках сознания. Она давила, но уже не причиняла острой боли. Он не чувствовал ничего, кроме жжения в ладони и этой всеобъемлющей химической апатии, которая гасила всё на своём пути. Дыхание выровнялось, став глубоким и неестественно медленным, мышцы обмякли, стали ватными. Антон не спал, он проваливался в густой, липкий, безвоздушный сироп, где не было ни времени, ни мыслей, ни страха. Последним смутным ощущением перед тем, как тьма поглотила его полностью, была не паника, и не облегчение. Это было ничто, величественное, всепоглощающее ничто. В нём не было места ни красноволосому мальчику, ни строгому учителю, была только пустота, и это было лучше, чем быть собой. Цена спасения тикала где-то в глубине, и отсчёт её был ему неизвестен. Он провалился не в сон, а в безвременье. Сознание не угасло полностью, но растворилось в тяжёлой, вязкой субстанции, где не было ни мыслей, ни чувств — только однородная, серая пустота. Часы в квартире тикали, солнце за окном завершило свой путь, уступив место сумеркам, а затем и глубокой ночи. Антон не шевелился, он существовал на самой грани, где химическое вещество в крови тщательно вычеркнуло все линии, разделяющие реальность, память и кошмар. Но даже самая сильная химия не могла выжечь всё до основания, где-то в самых глубоких, древних слоях подсознания, куда не доставали таблетки, тлел крошечный уголёк. Он был слабым, приглушённым, как далёкий стук в соседней квартире, но неумолимым — жжение в ладони. Оно возвращалось, не таким острым, как прежде, а тупым, настойчивым, фоновым. Пульсирующая память тела, которая отказывалась стираться. Каждый раз, когда этот слабый сигнал пробивался сквозь химический туман, всё тело Антона непроизвольно вздрагивало, но сознание не просыпалось. Это была игра в одни ворота: тело помнило ужас, а разум был отключён.       Но неожиданно туман начал медленно рассеиваться, возвращая Шастуна в реальность. Антон открыл глаза и оказался не в своей комнате, а в школьном коридоре, который был искажён, словно в кривом зеркале. Пол под ногами был не линолеумом, а чёрной, неподвижной водой, в которой тонуло всё находящееся рядом. Школьник попытался сдвинуться с места, но ноги двигались настолько медленно, словно это была не просто вода, а плотный чёрный сироп. — Шастун, — вдруг послышалось где-то за спиной, парень обернулся и почувствовал на себе нечто ледяное, безжалостное присутствие, настигающее его с каждой секундой. В конце коридора, в обрамлении расплывчатых дверей, стоял он — Арсений Сергеевич, но не в привычном пиджаке. Мужчина был одет во что-то тёмное, простое, и его лицо было лишено привычной строгой маски. Оно было пустым, и только голубые глаза горели в полумраке не светом, а холодным, бездонным сиянием, как два замёрзших озера, втягивающих в себя всё и всех. — Не подходите! — попытался крикнуть Антон, но из горла не вырвалось ни звука. Попов не двигался с места, но расстояние между ними таяло само по себе. Стен не было, только пустота, сгущавшаяся вокруг. И эти глаза, они становились всё больше, заполняя весь мир. В них не было ни гнева, ни презрения, было лишь всепонимающее, неумолимое знание. Знание о связи, которая теперь намертво сшила их души, знание, от которого не спрятаться. Антон поднял руки, пытаясь закрыться, но вместо ладоней перед лицом заплелись тонкие, светящиеся нити — тысячи полупрозрачных волокон, тянущихся от его пальцев прямо к тому, далёкому и бесконечно близкому силуэту. Парень пытался их разорвать, но они лишь впивались в кожу, не причиняя боли, но намертво приковывая. Голубые озёра-глаза приблизились вплотную, Антон чувствовал их холод на своей коже, и тогда раздался голос, тихий, без эха, звучащий прямо внутри черепа: «Ты не сможешь бегать вечно, совсем скоро нам придётся поговорить, с сегодняшнего дня мы стали одним целым». Рука Арсения медленно протянулась, чтобы коснуться запястья Антона, но в момент, перед самым касанием, всё взорвалось ослепительной, беззвучной вспышкой…

***

      Кабинет директора Павла Алексеевича Добровольского был тихой гаванью в школьном хаосе. Здесь царил свой, особенный порядок: запах книг, дорогого кофе и воска для дерева, приглушённый свет и бархатная тишина, которую не нарушали даже тиканье часов. Но неожиданно в этот маленький спокойный уголок ворвался не шторм, а одинокий ураган по имени Арсений Сергеевич. Мужчина вошёл без стука, вежливость уступила место чему-то более примитивному и требовательному. Дверь с силой распахнулась, впуская в уютный кабинет струю ледяного воздуха из коридора и сконцентрированную волну ярости, исходящую от самого учителя. Сейчас Попов выглядел не как учитель, а как человек, попавший под невидимый, но ощутимый удар. — Pash, it's urgent, I need any excuse to leave here. Do you have any business trips or refresher courses, whatever, — его голос, обычно такой уверенный, звучал сдавленно. Павел Алексеевич заинтересованно поднял взгляд от кипы бумаг, медленно отложив в сторону дорогую перьевую ручку и измерил друга долгим, изучающим взглядом — от безупречного, но напряжённого узла галстука до дрожащих кончиков пальцев, сжимающих подол. — Арс, — начал он неторопливо. — Я всё понимаю, дети могут довести до белого каления, но не до такой же степени. Если какой-то Вася из 9 «А» не осилил Present Perfect, это, поверь мне, ещё не апокалипсис и даже не повод для стратегического отступления на курсы повышения квалификации в Хабаровск. —It's worse! — Арсений замер посреди кабинета, уставившись в окно на медленно темнеющий школьный двор. Голоса детей за дверью стихли, значит начался урок, у него по расписанию был 10 «Б», но сейчас вообще не до них. Попов наконец поднял взгляд от пола, на который как оказалось он любовался уже минут десять, лицо его было бледным, но не от страха, а от холодной, концентрированной ярости, направленной на всю вселенную разом. — Это не Вася, Паш, это не двойка в журнале и не сорванный урок. Это… это катастрофа, причем вселенского масштаба, — наконец учитель слегка успокоился и смог излагать свои мысли на русском языке, как же хорошо, что Добровольский владеет английским. — Арс, ближе к сути, — Паша, явно заинтересованный в помощи другу, но уже теряющий терпение от этой драматической паузы, сидел и наблюдал за внутренней борьбой, отражавшейся на лице Арсения, как на экране. Видел, как тот сжимает и разжимает кулаки, как взгляд его, обычно такой пронзительный, сейчас метался, не находя точки опоры. — Ты стоишь тут, как статуя скорби на площади, а из тебя пар идёт от накала, так что случилось-то? Арсений резко выдохнул, будто эти слова проткнули надутую им самим камеру ярости. — У меня появился соулмейт, Паш, — прошипел он, и в этих словах была вся горечь разочарования в человеческой природе. Павел Алексеевич, до этого полу-шутливо настроенный, замер. — Соулмейт? — переспросил он, и вся его поза изменилась: из расслабленной дружеской она стала сосредоточенно-деловой. — Арсений, ты уверен? — «Встречаются редко, но метко», — горько усмехнулся Попов, цитируя строчку из какой то книги. — Осязаемая метка, которая появляется после контакта, до сих пор ладонь горит. — Господи, Арс, и ты из-за этого так распереживался? — Павел Алексеевич фыркнул, но в его глазах не было насмешки, а только лёгкое, облегчённое недоумение. Он даже откинулся на спинку кресла. — Я уж думал, ты коллекторам денег должен или у тебя в кабинете труп, а это… это же наоборот круто! Судьба, романтика, всё такое, кто она? — мужчина оживился, его взгляд стал заинтересованно-любопытным. — Неужели Людмила Борисовна? Или Елизавета Александровна? Я же говорил, что она на тебя очень странно смотрит… — Добровольский хотел было продолжить перечислять всех влюбленных в Попова женщин, но Арсений его перебил. — Паш, это не «она», — англичанин обессиленно уселся на диван и прикрыл глаза. Директор замолчал на полуслове, его брови снова полезли вверх, но на этот раз медленнее, а в глазах любопытство сменилось настороженным, медленным пониманием. — Не «она», — повторил он без интонации, просто констатируя, пауза растянулась. — Значит «он», — Арсений молча кивнул, одним резким, скупым движением головы. Он сжал ладонь в кулак, пытаясь подавить назойливое, фоновое жжение, стыд за эту связь, за её природу, смешался с яростью. — Окей, — Павел Алексеевич выдохнул, снова собираясь с мыслями. Его голос потерял всю предыдущую легковесность. — Он из нашей школы? — Да. — И кто он? Старшеклассник? — Павел задавал вопросы чётко, по делу, как следователь, собирающий улики. Арсению хотелось завыть на весь кабинет, казалось, сейчас он выплюнет это имя, и оно навсегда повиснет в воздухе между ними, изменив всё. — Одиннадцатый класс, — он сделал паузу, набирая воздух. — Антон Шастун. Тишина, повисшая в кабинете, была такой плотной, что её можно было резать ножом. Павел Алексеевич не шелохнулся, ни один мускул не дрогнул на его лице, только пальцы, лежавшие на столе, медленно сжались в кулак. Арсений смотрел на друга и видел, как в его глазах за секунду проносится целая гамма чувств: шок, неверие, тревога и — что-то ещё, чего он раньше не замечал. — Ну и чего ты тогда так распереживался? Антон хороший парень, тихий, спокойный, мне кажется, что ты с ним… — Паша хотел было и дальше продолжить свой монолог о том, как у Попова всё в жизни будет хорошо, но англичанин не выдержал. — Are you fucking serious right now? What kind of «are you with him»? I'm not a pedophile to date my student, I'm not gay to date a guy! — слова вылетали из него рваными, злыми очередями. Он метался по кабинету, как загнанный зверь, не находящий выхода из клетки. Галстук, прежде безупречно завязанный, съехал набок, волосы растрепались — сейчас в нём не осталось ничего от того педантичного, холодного учителя, которого боялась вся школа. Паша в свою очередь молчал, он просто смотрел на друга, и в его взгляде не было ни осуждения, ни сочувствия — только тяжёлое, выжидающее спокойствие. Он давал Арсению выкричаться, выпустить пар, понимая, что сейчас любые слова будут бесполезны. — Do you understand what this means to me?! — продолжал Арсений, уже не сдерживаясь. — My whole life is school, work, reputation! I've been building this for years! And now some kid in a mask turns out to be my soulmate? It's fucked up, Pasha! Totally fucked up, — он рухнул на диван, закрыв лицо руками. Плечи его тряслись — то ли от гнева, то ли от отчаяния, то ли от всего сразу. Тишина снова заполнила кабинет, но теперь она была другой — не напряжённой, а какой-то опустошённой. Павел выждал минуту, другую, потом медленно поднялся, подошёл к дивану и сел рядом, на безопасном расстоянии. — Выкричался? — спросил он тихо, без тени насмешки, Арсений не ответил, но и не отодвинулся. — Теперь слушай меня, — голос Павла стал жёстче, но не потерял этой странной, отеческой интонации. — Я понимаю твой шок, правда, понимаю. Это не вписывается ни в какие рамки, это ломает всё, что ты думал о себе и своей жизни, но давай разберем по фактам, — он помолчал, собираясь с мыслями. — Первое: ты не педофил, Антону восемнадцать, он совершеннолетний, по закону между вами ничего запрещённого нет. Морально — да, ситуация сложная, потому что ты его учитель, но это решаемо, он выпускается через полгода. Арсений дёрнулся, но Павел положил руку ему на плечо, удерживая. — Второе: ты не гей, или гей, или би, знаешь, что я думаю? Прямо сейчас это вообще не имеет значения, потому что соулмейты — это не про ориентацию, это про связь, которая сильнее любых ярлыков. Ты можешь быть хоть сто раз гетеро, но если вселенная решила иначе — твоё мнение никого не ебёт, извини за мой французский, — Арсений поднял на друга покрасневшие глаза. — И что мне прикажешь делать? Жить с этим? — Да, — просто ответил Павел. — Жить, потому что другого выбора у тебя нет. Ты можешь бегать, кричать, отрицать, ненавидеть — связь никуда не денется, она будет с тобой всегда, с каждым днём всё сильнее. Игнорировать это нельзя, можно только принять и научиться с этим жить, или сдохнуть — третьего не дано. — Красиво ты утешаешь, — горько усмехнулся Арсений. — Я не утешаю, я говорю правду, ты хотел её услышать? Получи, — Добровольский откинулся на спинку дивана, устало потирая переносицу. — И ещё, Арс. Насчёт того, что он «просто пацан в маске», ты хоть знаешь, что у этого пацана за жизнь? — Ты уже говорил, тяжёлая судьба, один, всё такое, — Попов тяжело вздохнул, потирая болезненно ноющие виски. — Тяжёлая — это мягко сказано, — Павел покачал головой. — Он сильнее тебя, — вдруг сказал директор, после чего последовала мгновенная реакция. — Во много раз сильнее. Ты сейчас ноешь, потому что твой идеальный мир дал трещину, а он каждое утро просыпается в мире, который давно разбит вдребезги, и собирает себя по кусочкам, чтобы просто дойти до школы. И ты для него — не просто какой-то мужик, ты его соулмейт — тот, кто должен быть рядом, а ты сейчас сидишь и орёшь, какой он тебе не такой, — Арсений закрыл глаза, слова друга врезались в сознание, как нож в масло, каждое предложение оставляло глубокий, кровоточащий след. — Что мне делать? — спросил он, но теперь в его голосе не было истерики, только усталость и растерянность. — Для начала — напиши ему. Извинись за свою реакцию, скажи, что ты тоже в шоке, что не знаешь, как быть, но готов искать выход, вместе, не как учитель с учеником, а как два человека, попавших в одну и ту же сложную ситуацию. — А если он не ответит? — Тогда попробуешь ещё раз, и ещё, пока не поймёшь, что ему нужно чуть больше время, и тогда дашь ему это время, — Добровольский мягко улыбнулся и убрал руку с плеча англичанина. — Но сначала, Арс, — добавил Павел. — Забудь про «я не гей» и «я не педофил», будь просто человеком, хотя бы для себя. — Хорошо, — Арсений тяжело вздохнул, выудил телефон из кармана брюк, открыл телеграмм и уставился на маленький кружочек в правом углу. — Диктуй номер.

***

      Сознание возвращалось медленно, Антон едва разлепил веки, как почувствовал тяжесть, пробуждение всегда давалось с трудом даже после одной таблетки, сегодняшняя цена за три оказалась неизмеримо выше. Голова раскалывалась, во рту стояла сухая горечь, а мир перед глазами плыл и двоился, словно после жестокого похмелья. Косой вечерний свет, золотой и пыльный, пробивался сквозь щель в шторах и резал воспалённое зрение. Парень глухо застонал, понимая, что у него попросту нет сил перевернуться и укрыться от этого навязчивого луча, единственное, что ему удалось — с тихим хрустом повернуть голову в сторону, в благословенную тень. Снова прикрыв глаза, он позволил памяти собирать осколки вчерашнего дня: квартира Жени, школа, горечь таблетки на языке, кабинет английского, Попов, мимолётное прикосновение, острая, живая искра, пронзившая тело до самых костей, паника, бегство, и снова таблетки… Теперь он пожинал последствия этой химической атаки на собственную реальность, тело стало пустой, тяжёлой оболочкой, внутри которой пока дремала приглушённая тревога. Он не чувствовал её прямо сейчас, мысли с трудом цеплялись за происходящее, и за эту тупую, милосердную пустоту он был безумно благодарен. Шастун лежал неподвижно, прислушиваясь к гулу в ушах и мерному, тяжёлому стуку собственного сердца, где-то в этой пустоте назойливо звонил телефон, наверное, уже не в первый раз, но ему было всё равно.       Снова погрузившись в прострацию, Антон и не заметил, как провалился в тяжёлый, безвидный сон, после которого, как ему казалось, точно станет легче, но следующее пробуждение не принесло облегчения. Наоборот, его вырвало из небытия внезапной, спазмирующей волной тошноты, такой сильной, какой он не ощущал, кажется, никогда. Это была не просто дурнота, а что-то первобытное и всепоглощающее. Горло сжало судорогой, во рту резко забил кислый слюнной ключ. Он едва успел с силой оттолкнуться от подушки и перевеситься через край кровати, прежде чем желудок, пустой и измученный, выплюнул из себя жгучую желчь, тело била мелкая, беспомощная дрожь, а слёзы текли из глаз сами собой, смешиваясь с едкой горечью на губах. Когда судороги наконец отступили, оставив после себя пустоту и стыдливую слабость, Антон рухнул на спину, тяжело дыша. Каждый вдох давался с трудом, раздирая пересохшее горло. Физическое страдание заполнило собой всё, каждая мышца кричала о перенапряжении, голова гудела, а во рту стоял мерзкий, металлический привкус. Сейчас он был просто телом, измученным сосудом, который пытался очиститься от яда и последствий нервного срыва. Слабый, но настойчивый звонок телефона вновь прорезал тишину. — Сука, Чернявский, — одними губами, беззвучно, прошептал Антон. Его язык, сухой и липкий, с трудом повиновался. В тот день, когда Антон приехал на стрим, друг выкрутил громкость музыки на максимум, приговаривая: «Включи звук, Тох, а то Юлька позвонит, а мы проебём всё, как в прошлый раз». Теперь эта предусмотрительность оборачивалась пыткой, каждый новый гудок бил по нервам. Шастун попытался заткнуть уши в надежде заглушить звук, но назойливая вибрация проходила сквозь пальцы и отдавалась в висках. Нужно было заставить это прекратиться, любой ценой. Рука, тяжелая и непослушная, оторвалась от уха и поползла в сторону противного звука, спустя несколько попыток пальцы нащупали холодный, гладкий корпус телефона, Антон подтащил его к себе, тратя на это просто невероятное количество сил. Не глядя на сам гаджет, парень с силой провёл по экрану, сбрасывая вызов. Получилось это не с первого раза — пальцы скользили, не попадая по иконке, но наконец наступила тишина, такая же густая и давящая, как и всё в этом кошмарном пробуждении. Однако почти сразу экран снова вспыхнул, ослепив парня в полутьме. На этот раз это был не звонок, а сообщение, от кого именно, Антон так и не понял — буквы расплывались в мутном пятне. Шастун просто уставился в этот яркий прямоугольник, пока глаза медленно не сфокусировались. Сначала он прочёл не текст, а цифры в самой середине экрана — чёткие и неумолимые. 21:49 Девять часов вечера, почти десять. Он провёл в отключке больше суток, эта мысль была настолько чужеродной и нелепой, что на мгновение перекрыла даже тошноту. Целый день его жизни просто исчез, стёрт химическим ластиком. Время, давило на подсознание с неожиданной силой, оно было более реальным и осязаемым, чем вся вчерашняя катастрофа, оно маркировало пропасть, в которую он провалился, и из которой теперь, слабый и разбитый, выбирался обратно. В тот же самый мир, где ничего не изменилось, где проблема ждала его, не решённая, а лишь отложенная. Экран, светившийся в полумраке, резал воспалённые глаза. Антон все еще щурился, пытаясь разобрать все то, что высвечивалось на экране. Первыми были обнаружены пропущенные звонки: десять от Юли и пятнадцать от Жеки. — Всё-таки переживали, — еле выдавил Шастун, пытаясь проморгаться. Далее шёл целый список из непрочитанных сообщений, там висели уведомления отдельно от Чернявского и Волковой, затем из их общей группы, из группы класса, а также от какого-то неизвестного номера. Глухая, тупая волна чего-то, отдалённо напоминающего вину, накатила где-то под рёбрами. Друзья звонили. Не один раз, не два — десятки раз. Они метались, искали, а он просто отключился и дрых, сбежав в химическое небытие. Эта мысль вонзилась, острая и неотвязная, добавив в море тревоги новую, едкую струю — стыда. И этого оказалось достаточно. Тошнота, которую, казалось, удалось задавить, поднялась с новой силой, не внезапным шквалом, а мерзкой, нарастающей волной. Горло сжалось спазмом, слюна во рту стала густой и горькой, он сглотнул, стиснул зубы, вжавшись в матрас, пытаясь физически удержать внутри это муторное, предательское чувство. Оно было хуже страха, страх был направлен вовне — на Попова, на ситуацию, а это — это было обращено внутрь — в него самого, в его слабость, в его неспособность даже просто ответить тем, кто волновался. Он ненавидел это, ненавидел себя в этот момент почти так же сильно, как боялся всего остального. И эта ненависть, смешиваясь с тошнотой и стыдом, образовывала гремучую, удушливую смесь, от которой не было спасения, даже в собственном теле. Возможно, это было ошибкой, ещё одной каплей, переполняющей чашу. Но Антон больше не мог, не мог слышать этот тихий, невысказанный укор, который исходил отовсюду: от молчания телефона, от темноты комнаты, от его собственного предательского тела. Он не мог продолжать издеваться над дорогими ему людьми молчанием. Это было последнее, что он ещё мог контролировать — прекратить эту пытку для них. Движение было резким, почти судорожным. Он разблокировал телефон, яркий свет снова ударил в глаза, заставив их слезиться. Пальцы, холодные и одеревеневшие, с трудом нашли иконку Telegram. Он зашёл внутрь. Хаос уведомлений обрушился на него, но Антон поймал взглядом самый частый, самый настойчивый значок — аватарку Жени. От него сообщений было больше всего. Жека Тох, че случилось? Я понимаю, что Попов тот еще дементор, но не настолько же. Антон скользил взглядом по строчкам, которые так и норовили разбежаться по разным углам гаджета. Мозг вяло пытался переварить содержание сообщения, останавливаясь почти на каждом слове. «Дементор», существо из Гарри Поттера, которое высасывало душу, только Попов оказался чем-то большим… Он не просто высосал все из души Антона, он стал ее неотъемлемой частью. Эта мысль вызывала новую слабую волну тошноты, от которой Шастун смог избавиться, глубоко подышав. Жека Антоооон, ты где? Мы с Юлей уже всю школу обошли, тебя нигде нет. — «Где я…», — эхом отзывается в пустой голове, парень моргает, переводя взгляд на потолок. Здесь, в своей клетке, в единственном месте, где сейчас может быть. Чувство вины, тупое и тяжёлое, накатывает следом за мыслью. Они искали, бегали по школе, а он сбежал, как трус. Жека Шаст, ты домой ушёл? Если да и разговаривать не хочешь — просто стикер отправь. «Стикер». Палец судорожно дёрнулся, Антон смотрел на наборы тех самых стикеров, но скинуть что-то из этого не решался, потому что, тогда придётся объясняться. А что писать? «Да, я дома. Нет, я не в порядке. Мой соулмейт — Попов». Нет, не сейчас. Жека Братан, ответь, мы переживаем. Юля чуть не плачет, думает, что ты с собой что-то сделал. Строка «Юля чуть не плачет» режет больнее всего. Антон зажмуривается, образ её испуганных глаз встаёт перед ним. Он заставляет их волноваться, он — причина этих слёз. Глухой укор пробивается сквозь химический туман, и Антон прячет лицо в ладони, как будто это может спасти. Жека Надеюсь ты просто отрубился и спишь, ответь как проснёшься, будем ждать. «Будем ждать». Два коротких слова, они висят в самом конце, как якорь. Последняя связь с нормальным миром, который был вчера, миром, где Попов был просто строгим учителем, а не тем, кем является сейчас… Далее следовал чат с Волковой. Антон быстренько пробежался взглядом по огромному тексту, в котором половина слов была: «переживаю», «волнуюсь» и «надеюсь». Глаза скользили по строчкам, но мозг отказывался вникать. Слишком много, слишком личное, слишком требовательное к ответу. Он не выдержит сейчас разговора с ней наедине, не сможет смотреть в этот отдельный чат, где её тревога смотрит прямо на него с аватарки. Он вышел. Вместо этого его палец сам потянулся к общему чату, к тому, где всегда было проще, где можно спрятаться за двойным экраном их общей заботы. Название чата горело насмешливо и привычно: «Белоснежка и два дебила». Женя придумал год назад. Он открыл чат, экран заполнили стикеры: грустные коты со слезами, коты, обнимающие подушку, коты, сидящие под дождём. Десятки грустных котов, которыми Женя и Юля пытались пробиться сквозь его молчание. Каждый стикер был маленьким криком: «Где ты?», «Мы здесь», «Ответь». У Антона защипало в глазах, не от слез, а от тупой, разрывающей вины. Руки затряслись, когда он нажал на поле ввода. Пальцы, холодные и непослушные, тыкали мимо букв. Он стирал, набирал заново, снова стирал, каждая попытка собрать слова в предложение стоила невероятных усилий. Мысли разбегались, как тараканы от света. — Да твою мать, — выдохнул он хрипло, снова стирая неудачную фразу. Прошло минут десять, может, больше, время в этом состоянии текло рвано. Наконец на экране появилось то, что можно было назвать сообщением — корявое, скомканное, без знаков препинания, но это было максимально честное «я здесь», на которое он был способен сейчас. Дрожащим пальцем он ткнул «отправить». Вы: Я дома. Попов оказался моим соулмейтом. Снова подсел на таблетки, поэтому спал сутки. Простите, что заставил переживать, но пока что это сообщение мой максимум. Как полностью оклемаюсь — поговорим. Простите еще раз. Он отправил и уронил руку с телефоном на кровать, а глаза закрылись сами собой. Сообщение ушло, теперь они знают, всё знают. Телефон завибрировал, потом ещё раз, и ещё. Сообщения посыпались градом, но он не открывал глаза. Только прижал холодную ладонь ко лбу и позволил себе просто лежать, чувствуя, как по комнате расползается новая, непривычная тишина — после того, как сказал правду. Неожиданно перед глазами всплыло то самое уведомление от неизвестного. Хоть Шастуну и было плохо, но интересно все же брал верх. Вновь зайдя в телеграм парень нашёл тот самый чат и офигел. Не веря своим глазами, Антон нажал на аватарку собеседника и тело вновь затерялось. На фото был мужчина, сидящий на какой-то крыше. Он одет в черную бейсболку с белым логотипом, черную кожаную куртку и белую футболку, нижнюю часть образа составляли свободные бежево‑коричневые карго‑штаны с большими накладными карманами и кнопками, а также черно‑белые кроссовки. Поза была непринуждённой и уверенной: одна рука опирается на колено, другая касается кепки, а на заднем плане красовались пошарпанные многоэтажки и голые деревья. И этим мужчиной оказался Арсений Сергеевич… Что подтверждал его ник: arseniy_popov. Арсений Попов Антон, здравствуй, это Арсений Сергеевич. Я понимаю, что всё произошедшее за сегодня является непростым для восприятия, но как бы то ни было — мы соулмейты. Предлагаю завтра обсудить эту ситуацию и найти вариации ее решения. Арсений Попов Ты не прочитал моё сообщение и даже не появился в школе, Антон, игнорирование ситуации не станет решением проблемы, как бы ты этого не хотел, нам стоит поговорить. Арсений Попов Хорошо, думаю тебе и правда нужно время прийти в себя. Назначим встречу на четверг, 8 утра в моем кабинете, но если ты и на нее не придёшь, то в нашу беседу вмешаются посторонние, надеюсь ты меня поймешь. — Четверг., — проговорил парень, словно пробуя слово на вкус, затем он быстро свайпнул пальцем вниз шторку телефона и понял, что сегодня среда. — Блять! Четверг уже завтра, — слова вырвались сами, хриплым, сдавленным шепотом в пустоту комнаты. Уже завтра в восемь утра в кабинете английского, там, где всё началось. Антон отшвырнул телефон в сторону, будто тот обжигал пальцы. Гаджет глухо стукнулся о кресло и затих, тишина в комнате стала ватной, давящей, какой-то осязаемой. Он лежал, уставившись в потолок, и пытался дышать, просто дышать, как однажды учил его врач. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Но это не помогало. Мысли метались в черепной коробке, как дикие звери в слишком маленькой клетке. Тело вдруг вспомнило то прикосновение, не само касание, а после — тот разряд, ту искру, которая прошила насквозь, оставив после себя жжение где-то под кожей, в самой глубине, куда не добраться никаким таблеткам. Антон поднёс руку к лицу, растопырил пальцы, всмотрелся в ладонь в полумраке. Ничего. Только гладкая, бледная кожа, но ощущение чужого тепла всё ещё жило там. — Твою мать, — выдохнул он снова, прижимая ладонь ко лбу. Рука была холодной, а ладонь всё равно продолжала гореть. Уже завтра. Мысль пульсировала, как больной зуб, от неё нельзя было спрятаться, нельзя отмотать время назад, нельзя снова провалиться в сон и проснуться в мире, где Попов — просто строгий учитель, а не человек, написавший «как бы то ни было — мы соулмейты». Антон резко сел на кровати, в глазах потемнело, комната качнулась, но он удержался, вцепившись в край матраса. Головокружение медленно отступало, оставляя после себя тупую, разлитую боль где-то в затылке. Нужно было что-то решать, причём сейчас же, пока остатки таблеток ещё давали иллюзию спокойствия. Он протянул руку к креслу и вновь нащупал телефон. Экран засветился, показывая последнее сообщение от Арсения. Палец завис над клавиатурой, а мысли в голове забегали словно тараканы: «Что делать? Что, блять, делать?!» Варианты проносились в голове хаотичными обрывками, ни один не казался правильным. Первый: Прийти — и молчать, как рыба, пока он не выговорится? Второй: Послать его нахер и не приходить, плевать на последствия? Третий: Попросить Жеку пойти с ним, спрятать за его спиной? Четвёртый: Позвонить Павлу Алексеевичу, сдаться ему, как единственному взрослому, который реально помогал? Пятый: Снова нажраться таблеток и просто не проснуться к восьми? Антон зажмурился, сжав телефон так, что побелели костяшки. Вы Я приду. Наконец он принял решение, странное, почти абсурдное, но в голове, затуманенной остатками таблеток и выбросами адреналина, оно казалось единственно верным. — Я просто не лягу спать, думаю моему организму хватило суток в отключке, — подумал Антон. Если заснёт — он проспит, это аксиома. Его организм, вымотанный до предела, выключится и не подаст признаков жизни до полудня, а может, и до вечера. Таблетки, сон, истощение — всё работало против него. Единственный способ не проспать встречу — вообще не спать. Дождаться рассвета, дойти до школы на ватных ногах, пережить этот разговор и уже потом рухнуть замертво. Логика — минимальная, но выбора не было. Антон рывком поднялся с кровати, в голове зашумело, комнату качнуло, и ему пришлось схватиться за спинку, чтобы не упасть. Он постоял так несколько секунд, пережидая приступ дурноты, потом медленно, как глубоководный аппарат, двинулся в сторону ванной. Ледяная вода обожгла лицо, заставив взбодриться ровно настолько, чтобы не уснуть стоя. Он смотрел на своё отражение в зеркале — бледное, с тёмными кругами под глазами, с всклокоченными красными волосами. — Не сдохнешь, — прошептал он своему отражению. — Потерпишь, всегда терпел, сегодня не станет исключением. Он вернулся в комнату, сел за стол и раскрыл учебник по физике. Учёба уж точно не позволит ему заснуть, парень взял ручку и попытался вчитаться в условие задачи. Буквы плыли, строчки двоились, а смысл ускользал, как вода сквозь пальцы. В итоге учебник был отложен, а глаза всё сильнее начинали слипаться. Следующей попыткой отвлечься стал компьютер. Наушники воткнулись в уши, и в них полился чей-то голос, рассказывающий о какой-то новой компьютерной игре. Антон прикрыл глаза, пытаясь вслушаться, вникнуть, зацепиться за смысл. Минут через десять он поймал себя на том, что голос превратился в ровный гул, под который так удобно проваливаться в сон, парень резко открыл глаза и выключил звук. — Чай, нужно сделать чай, крепкий, чёрный, с сахаром, организму нужна энергия. Шастун поплёлся на кухню, еле-еле передвигая ногами. Включив чайник, он облокотился о столешницу, прикрыв глаза. Стоя спать было нельзя, но веки предательски тяжелели. Антон кусал губу, щипал себя за руку, боролся. Чайник закипел, и звук вырвал его из очередного полузабытья, школьник налил кружку до краёв, обжёг пальцы, но даже боль не помогла прогнать дурноту. Он вернулся в комнату с дымящейся кружкой, поставил её на стол, сел и уставился в стену. Где-то в квартире тикали часы, но Антон не слышал их из-за гула в ушах. Телефон лежал рядом, экраном вверх. Половина первого, второго и наконец третьего. Прошла уже большая часть ночи, а до встречи с Поповым оставалось всё меньше времени. Парень пил чай маленькими глотками, обжигая нёбо, потом открыл какой-то фильм — боевик, стрельба, взрывы, яркие картинки мелькали перед глазами, но мозг отказывался их обрабатывать. Взрывы сливались с гулом в ушах, крики — с шумом крови. Он моргнул, раз, другой. Фильм закончился, начался следующий, или это был тот же? Антон не понимал. Голова тяжелела с каждой секундой. Шастун встал, прошёлся по комнате, сделал несколько приседаний, сердце забилось быстрее, кровь прилила к лицу, но ровно на минуту, потом снова навалилась эта проклятая, всепоглощающая тяжесть. Пошёл четвертый час, или пятый. За окном всё ещё было черно, до рассвета далеко. Парень сел на пол, прислонившись спиной к батарее, тёплой, почти горячей. Глаза закрылись сами собой, он резко мотнул головой, ударившись затылком о трубу. Боль отрезвила ровно на мгновение. — Нельзя… — прошептал он, чувствуя, как слова вязнут в вате. Антон попытался встать, но ноги не слушались, тогда он просто перевернулся, лёг на спину, глядя в потолок. Холодный пол отрезвлял, если лежать на полу — не уснёшь. На полу спать нельзя. Школьник лежал и смотрел в потолок, считал звёзды. Раз, два, три, четыре… Потом сбивался и начинал заново, потом забывал, зачем считает, но в один момент всё прекратилось, буквально на секунду. Антон открыл глаза от яркого света, бьющего в лицо. Солнце. На улице уже было светло, причём не как ранним утром. Неожиданно даже для самого себя, он подскочил на месте и начал искать телефон. — Нет, нет, нет, пожалуйста, только не это, — шептал подросток, и вот наконец, пропажа найдена. Схватив гаджет, он чувствовал, как внутри всё обрывается в ледяную пропасть. 14:52 — Нет… — выдохнул он, не веря своим глазам. — Нет, нет, нет, блять… Он проспал, всё-таки проспал. Антон зажмурился, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота, теперь уже не физическая, а тошнота отчаяния. Он сделал всё, чтобы не уснуть, боролся, почти выиграл, но проиграл в последнюю секунду. Телефон в руке завибрировал, рассыпаясь уведомлениями. Пропущенные вызовы от Жени, от Юли. И одно сообщение от Арсения. Он открыл его дрожащими пальцами. Арсений Попов Я ждал, ты не пришёл. Мне очень жаль, Антон, теперь придётся делать это по-другому. Антон выронил телефон и закрыл лицо руками. В груди разрасталась ледяная, звенящая пустота. — Я проиграл.