Ангел с маской на лице

      Просыпаться после пьянки, то ещё наслаждение, а когда просыпаешься, лёжа на холодном, линолеуме в квартире лучшего друга, это наслаждение достигает поистине космических масштабов. Голова раскалывалась, а конечности ныли от твердости пола. С тихим, протяжным стоном, больше похожим на предсмертный хрип, Антон кое-как принял сидячее положение, облокотившись спиной на край Женькиной кровати, он приложил к пылающему лбу холодную ладонь. Состояние было максимально паршивым, тошнотворным, вселенски-безнадёжным, и ведь они знали, что утром на учёбу. — Жек, вставай, — пробурчал Шастун, всё еще пытаясь прийти в себя, но ответа от Чернявского не последовало, он даже не шелохнулся и просто продолжил спать. — Жекааа, — на этот раз с кровати послышалось недовольные мычание. — Живой, — как бы констатировал факт красноволосый. — Вставай, Ержан, на учёбу пора. — Шаст, завали ебало, — прорычал Женя, с силой переворачиваясь на другой бок и намертво накрывая голову подушкой, словно желая отгородиться от этого грешного мира. — Ну нихуя себе заявочка, — еле-еле поднявшись на ноги, Антон начал тормошить недовольное тело, которое во время этого процесса в ответ лишь крыло его всеми возможными матами. Процесс растянулся на десять вечных минут, по итогу которых Женя, наконец, разлепил воспалённые, опухшие очи и с видом смертельно оскорблённого мученика уселся на кровать. Рядом, с тяжким вздохом, приземлился и Антон. — Может нахуй это всё? — выдавил он, глядя в одну точку на стене. — Заманчивое предложение, но у меня первые два урока с Сергеичем, — Женя провёл ладонями по лицу, сдирая с себя остатки сна. — А если моя мамка получит фотку пустой парты с подписью «ваш сын?», то пизды я получу в троекратном размере, и стримы мы будем вести где-то под мостом, разжигая костёр моими конспектами по английскому. — Там хоть теплее, чем на твоём полу, — съязвил Антон, потирая затекшую шею. — Ой, не пизди, сам виноват, что ночью пизданулся, — Чернявский с усилием поднялся на ноги и, пошатываясь, как матрос после шторма, побрёл в сторону ванной, Антон тем временем с наслаждением рухнул на его ещё тёплое место. Внезапно телефон в его руке затрясся от бешеной вибрации. Школьный чат, обычно до полдевятого пребывавший в анабиозе, сейчас лихорадочно пульсировал десятками сообщений. Антон, щуря воспалённые глаза, пытался своей похмельной, тугой башкой понять, что за апокалипсис случился в шесть утра. Пролистав переписку к самому началу, он остолбенел, а глаза полезли на лоб. Староста класса скинула скрин из электронного журнала. Чёрным по белому было написано: «Замена. Английского языка, 5-й урок. Заменяющий педагог: Попов А.С.». Макар       Я слышал, что если опоздать на его урок на минуту, то придётся писать объяснительную на имя директора. Вика       А моя знакомая из параллели говорит, что он спрашивает так, будто ты у доски сдаёшь не домашку, а защиту докторской. Никакого «я не готов», только полный ответ, отсидеться точно не вариант. Дима       Да он вообще странный, ходит слух, что он лучший друг Добровольского, поэтому даже если пожаловаться, то ничего не будет. Усмехнувшись тому факту, что уже почти вся школа знает о том, что Попов подсос директора, Антон отложил телефон и с силой зажмурился, пытаясь продавить пальцами пульсирующие виски. Мысль о том, что придётся целый урок сидеть под прицелом этого ледяного, пронзительного взгляда, вызывала приступ тошноты, густой и кислой, посильнее вчерашней адской смеси из пива и «Егермейстера». В дверном проёме, как призрак, возник Женя, лицо было красным, будто его только что обтёрли снегом, а с носа упрямо свисала капля воды. Видимо, он искренне верил, что утреннее умывание сможет смыть не только сон, но и все грехи вчерашнего вечера. — Жек, а это Попов реально псих, каким его все описывают? — выдавил пацан, не открывая глаз. Голос прозвучал сипло и неуверенно. Чернявский задумался, вытирая лицо подолом футболки. — Хрен его знает, у меня две теории, либо я просто смирился с судьбой и принял свою участь страдальца, либо он и вправду… Нормальный мужик, специфичный, это да, а так нормас, шутит иногда, на английском правда, но все же, — на секунду Чернявский замолчал. — А тебе эта информация нахрена? — У меня оказывается утренний подарочек, замена с Поповым на пятом уроке, — Антон произнёс это с таким мрачным сарказмом, словно объявлял о своём приговоре. — Братан, — Женя раскатисто рассмеялся, и этот звук ударил по голове Шастуна, словно молоток. — Наконец-то ты познаешь всю суть и величие Арсения Сергеевича! Испытаешь на себе его леденящую мощь и беспощадную власть! — он раскинул руки с театральным пафосом. — Иду нахуй, — не дав договорить, Антон швырнул в него подушкой, попав точно в лицо. — Ладно-ладно, просто сядь за последнюю парту и не выделывайся, он обычно не трогает тех, кто тихо тухнет в углу и не мешает ему вещать о красоте английского языка. — Но что-то мне подсказывает, что именно меня он не забудет потрогать, припомнит и ту дурацкую встречу в книжном, и всё остальное. — Не преувеличивай, он не изверг, да и это всего лишь урок, что он тебе может сделать? Двойку влепить? Так они у тебя и так по английскому растут как грибы после дождя. — Очень утешительно, — проворчал Антон, с ненавистью уставившись в трещину на потолке. — Моя мать, между прочим, тоже не святая. И каждый новый «грибок» в электронном дневнике это отдельный скандал с припоминанием всех моих прошлых жизненных ошибок. — Ну так, а я тебе о чём говорю, будем вдвоём жить под мостом, а Юля будет таскать нам передачки, — жизнерадостно сообщил Женя. — И вообще прекращай лежать, пиздуй в ванную, а я пока нам завтрак приготовлю, иначе реально опоздаем. — Ну мам, — коверкая голос, протянул Шастун. — Не мамкай мне тут, — пригрозил Женя пальцем, нарочито вставая напротив кровати и сверля Антона самым суровым, недовольным взглядом, какой только мог изобразить. Громко цыкнув языком, Антон поднял своё бренное тело и поплёлся в ванную. Закрыв за собой дверь на замок, парень опёрся руками о раковину и уставился в зеркало. Волосы стояли дыбом, глаза были одного цвета с волосами — красными, а под ними красовались огромные мешки, мысли в голове путались, но единственное, что он знал точно, так это — сегодня урок с Поповым. Это будет не обычная пару секундная встреча в коридоре или столовой, это полноценный урок, длительностью 45 минут. Конечно, он отсиживался у многих ненавистных учителей. Одних ненавидел он сам, за скуку или занудство. Другие, казалось, питали к нему личную, почти интимную неприязнь. Попов, без сомнений, был из вторых. Антон уже чувствовал на себе тяжесть того немого осуждения, но тут в памяти всплыли слова Жени, глупые и успокаивающие, как плед: «Это всего лишь урок, что он тебе может сделать? Двойку влепить?». И правда. Максимум — копеечная оценка в электронном журнале. Пусть мать потом будет орать из-за тройки в четверти, это проблемы будущего, а сейчас нужно было спасти хоть горстку нервных клеток, которые, как известно, не восстанавливаются. За эту мысль он ухватился, как за соломинку. — Шаст, блять, ты там заснул? — из-за двери пробился нетерпеливый, раздражённый голос Жени, выдернув его из раздумий. — Нет, иди нахуй, — после этого милого ответа, он повернул кран. Вода хлынула, холодная и отрезвляющая. Щётку ему любезно предоставил Чернявский, она стояла в стакане, слегка потрёпанная. С пастой пришлось импровизировать. Покопавшись в ящике, Антон нашёл почти пустой тюбик. Была ли это Женина паста или его родителей, оставалось загадкой. «От одной горошины никто не обеднеет», — философски решил он, выдавливая на щетину крошечную зеленую каплю. Чистка зубов и умывание ледяной водой немного привели его в чувство. Он с мокрыми волосами, зачёсанными наспех ладонью, наконец стал отдалённо напоминать человека, а не жертву стихийного бедствия. Выключив воду, Антон вышел из ванной и тут же наткнулся на новый сюрприз. Вместо ожидаемого запаха кофе или тостов его ударил в нос едкий, горький шлейф горелого. В воздухе висела лёгкая, серая дымка. — «Для полноты картины не хватает еще квартиру спалить», — подумал школьник медленно шагая в сторону кухни.       Картина, открывшаяся его глазам, вполне соответствовала запаху. Женя стоял спиной к нему, яростно проветривая помещение, размахивая кухонным полотенцем, как знаменем. На плите дымилась сковорода, в которой чернели какие-то неопознанные угольки, ранее бывшие, судя по всему, яйцами, а из тостера валил едкий серый дымок. — Эй, факир, хуев! — кашлянув от дыма, произнес Антон. — Ты готовишь завтрак или проводишь ритуал вызова духа Попова? Женя обернулся, на его лице читался целый спектр эмоций: от легкой паники до глубокого огорчения. —Отстань! Ты долго в ванной торчал, а мне Юля написала, ну я отвлекся, а через секунду, вот, — указав рукой в сторону чёрных угольков, Чернявский тяжело вздохнул, поняв, что это были последние продукты в холодильнике. — И чё теперь делать? — Снимать штаны и бегать, — Антон уселся на стул, закинув ногу на ногу, и начал думать. — Вчерашней пиццы точно не осталось? — Да точно-точно, мы же когда ягерь допивали ей закусывали. — Ну тогда предлагаю выпить по кофе и покурить, а нормально поесть можно уже в школе, или попросить Юлю, что-то из дома захватить, возможно она сжалится. Женя с надеждой ухватился за телефон, а Антон тем временем засыпал в две кружки остатки вчерашнего растворимого кофе и просто залил его кипятком из чайника. Пока Чернявский звонил, Шастун приоткрыл окно, впуская внутрь холодный воздух, и закурил, делая первую глубокую затяжку своей новой дудки, которую ему вчера подогнал Жека. Головокружение от никотина смешалось с похмельной слабостью, создавая странное, почти отрешённое состояние. — Юля говорит, что может сделать пару бутеров, — отрапортовал Женя, уже заметно повеселев. — Но только если ты ей дашь свою ашку покурить, она попробовать хочет — Да без б. — Считай, что договорились, — Женя быстро отбил сообщение, а затем потянулся к кружке с остывающим кофе. — Значит, план такой: встречаемся с Юлей у остановки перед школой, меняем твою ашку на бутеры, идём на первые уроки с чувством выполненного долга. — С чувством, что нас сейчас вырвет от голода и никотина, — поправил Антон, сделав еще одну затяжку. Почти залпом выпив свое кофе, Шастун запрокинул голову назад и прикрыл глаза, сердце начало бешено биться, никотин ударил в пустой желудок, смешавшись с остатками кофе и вчерашнего алкоголя, создавая идеальный шторм. Парень сделал медленный, глубокий вдох, пытаясь унять дрожь в руках. — Может, правда не идти? — пробормотал он, но уже без прежней уверенности. — Не-не, — Женя решительно оторвался от курения свой электронки и посмотрел на Антона, как на умалишённого. — Братан, ты че, только же вроде ожил. — Ты понимаешь, сегодня все против того, чтобы я шёл в школу, — голос Антона был глухим, в нём слышалось не просто похмелье, а почти суеверный страх. — Сначала ты спалил завтрак, потом я чуть не отравился никотином на голодный желудок, и в завершении всего — Попов. Это как знаки свыше. Вселенная явно намекает, что сегодня лучше отсидеться дома. — Знаки свыше это когда на голову кирпич падает, а у нас просто кривые руки и скверное похмелье. И Попов — не знак, это просто работающее говно, которое нам по расписанию выдали, — Женя закатил глаза, выпустив клуб пара. Жека поднялся со своего места, перед этим засунув электронку в карман домашних штанов, налил в стакан прохладной воды и подошёл вплотную к другу. — На, — коротко бросил Чернявский, протягивая стакан. — Прополощи этим ад внутри, по глотку, не спеша. Антон медленно поднял на него глаза, в которых читалась целая гамма чувств: тошнота, паника, усталость. Он молча взял стакан, пальцы слегка дрожали, задевая пальцы Жени. Сделал один, два, три маленьких глотка. Вода была спасительно безвкусной и чистой, разбавляя кислоту во рту. — Как думаешь, есть смысл пить таблетки? — Нет, — Женя покачал головой, наблюдая, как Антон делает очередной глоток. — Тебя иначе точно вырвет. На пустой желудок, с таким коктейлем внутри, это как бросить в бензобак спичку. Взорвёшься, братан. Антон фыркнул, но в его глазах промелькнуло сомнение. Рука снова потянулась к сигарете, лежавшим на столе. — Э, нет, — Женя легонько шлёпнул его по запястью. — Сначала еда, хоть какая-то, а то ты и правда станешь первым в мире человеком, который умер от никотина, голода и страха перед учителем английского, не самый геройский титул. — Может, оно того и стоит, — мрачно пошутил Антон, но ашку всё же отодвинул. — Нифига, — Женя встал и потянулся, заставив кости хрустеть. — Умереть ты всегда успеешь, а вот посмотреть, как Попов попробует объяснить условное наклонение физматам — шоу года, это надо видеть, а ты будешь сидеть и делать умное лицо, вернее, просто не зелёное. Это уже прогресс.       Антон с громким, душераздирающим стоном поднялся на ноги, цепляясь за край стола так, будто это был спасательный плот в бушующем море похмелья. Мир на секунду поплыл, цвета смешались в грязную кашу, пол поплыл из-под ног. Он зажмурился, переждав волну тошноты, и когда снова открыл глаза, реальность встала на место, хоть и под лёгким, пьяным углом. Остаточное головокружение стало привычным фоном, назойливым саундтреком таких вот утр. — Ладно, — прохрипел он. — Но если меня в автобусе вывернет, ты за мной убираешь. — Договорились, — легко согласился Женя, уже подталкивая его в сторону спальни, как неповоротливую баржу. — Только давай быстрее, шевели своей царской жопой, а то Юля ещё передумает, и мы останемся с голодным блеском в глазах и пустотой в желудках, и дудку не забудь, — добавил он, уже из прихожей. — Это теперь наша твердая валюта, золотой запас. — Ага, перевод из бутербродов в никотин, — буркнул Антон, шаркая ногами по линолеуму. Сегодня играть в модников не хотелось, поэтому в ход пошла обычная чёрная толстовка без надписей и рисунков и джинсы, всё это Шастун нашёл в Женином шкафу, ведь одевать то, в чем он ходил последние двое суток: белый лонгслив с милым котиком, который был подарен Юлей на прошлый новый год, и чёрную вязаную жилетку с эмблемой школы, не особо хотелось. Но для завершения образа «невидимки», готового слиться со стеной, не хватало одной, но очень важной детали. Масок. Их найти никак не удавалось.       Школьник обыскал карманы куртки, заглянул под кровать — ничего, кроме пыли и потерянного носка. — Жек, у нас проблемы, — подал голос Антон, и в нём звучала беспомощность человека, потерявшего ключи от квартиры в собственных штанах. — Что такое? — Чернявский просунул свою голову в дверной проём и с удивлением уставился на ничего не понимающего Шастуна. — Я не могу найти маски — развёл руками Антон, беспомощно оглядывая комнату. —Блин, Шаст, ты опять, — Женя вошёл в комнату, закатив глаза так высоко, что, казалось, увидел собственный затылок. — Ты же всегда их в одно и то же место кладёшь, когда ко мне приезжаешь. У тебя там, в голове, что, прошивка слетела? — В какое такое одно место? — возмутился Антон, отодвигая стопку учебников на столе. — Я же не перфекционист, в отличи от Попова, у меня везде творческий беспорядок! — Нет, ты просто рыбка Дори из мультика, у которой память на пять секунд, — констатировал Женя и, не сомневаясь в своих действиях, направился в сторону прикроватной тумбочки. — Обычно они лежат на тумбочке, но так как вчера мы с тобой перепили, и ты их снимал уже в полубессознательном состоянии… — он открыл ящик, покопался среди зарядок, пачек от таблеток и прочего хлама, масок там не было. — …то они могли оказаться где угодно. Ты помнишь вообще, что с ними делал? Антон, сжав виски пальцами, пытался протолкнуть сквозь похмельный туман хоть какие-то воспоминания. Всплывали обрывки: смех, дурацкие танцы под музыку из телефона, ощущение духоты, когда он рвал с лица эти тряпки. — Кажется… Кажется, я говорил, что в них жарко, и вроде бы закинул их куда-то, чтобы «они проветрились». — «Проветрились», — с плохо скрываемым раздражением повторил Женя. — Гениально, то есть мы сейчас должны искать две чёрные тряпки по всей квартире, — Жека закатил глаза, но уже спустя пару секунд вновь включился в поиски «пропажи». — Ладно, начинаем с самых идиотских мест. Они оба замерли, осматривая комнату взглядом детективов, первым сдался Антон. — Может, в холодильнике? — Не смеши, когда я брал яйца, то ничего не заметил, — проворчал Женя, но всё равно быстрым шагом отправился на кухню, и распахнул дверцу, между банкой с солёными огурцами и пачкой масла лежала одна маска, аккуратно сложенная. Оба молча уставились на неё. — Ну, хотя бы не в морозилке, — сдавленно сказал Антон. — Это уже прогресс, — вздохнул Женя, доставая находку, маска была холодной и слегка влажной. — Одну нашли, вторую, я надеюсь, ты не в унитаз отправил проветриваться? Поиски продолжились: под диваном, за батареей, на книжным шкафом… Вторую маску нашёл Антон. Она висела на абажуре настольной лампы, наброшенная на него, словно крошечный призрачный чехол. — «Проветривались», — вновь злорадно процитировал Женя, снимая маску с плафона. — Теперь ты доволен? Антон лишь мрачно взял свою маску из рук Чернявского. Она пахла пылью и слабым запахом горящей лампочки. «Защита» была найдена, но вид у нее был потрёпанный и немного дурацкий, что идеально соответствовало всему утру и их состоянию. — Доволен, — буркнул он, голос приглушённо прозвучал ещё до того, как ткань коснулась лица. Он натянул маску, сначала на нижнюю часть лица, и мир сразу же сузился. Стало чуть тяжелее дышать, взорвавшаяся на ладони пыль защекотала в носу, но зато теперь за этим куском чёрной ткани можно было спрятать бледность, нервную дрожь губ и то, о чём почти никто не знал. Следом на лице оказалась и вторая маска, закрывающая глаз. Это всё был его щит. Убогий, вонючий, но свой. Теперь в зеркале на него смотрел не счастливый и жизнерадостный Hasnuts, а обычный Антон Шастун, мучающийся от похмелья. Женя, уже одетый и стоявший в дверях, оценивающе покосился на него. — Ну что, боец невидимого фронта? Готов? — Как никогда, — ответил Антон, и его голос из-под маски прозвучал чуть увереннее, чем он чувствовал на самом деле. Он поправил резинку за ухом. — Погнали, пока я не передумал и не решил, что жить под мостом — не такая уж плохая альтернатива. Антон нашёл свои кеды, среди нескольких пар обуви Чернявского, присел на краешек табуретки, и мир снова слегка закачался. Сосредоточившись на простом действии, он натянул сначала один кед, затянул шнурки быстрым, автоматическим движением. Затем второй. Далее последовал бомбер, с ним особых проблем не возникло, поэтому спустя еще полминуты, он был готов. Затем Шастун потянул капюшон толстовки, сначала поправил его сзади, затем накинул на голову, но не натянул до конца. Теперь он был полностью экипирован — от макушки до пят. Образ сложился: собранный, закрытый, готовый к столкновению с миром. Или, по крайней мере, так выглядел со стороны. Внутри всё так же ныло и гудело, но теперь у этой внутренней бури была броня. Неуклюжая, пахнущая пылью. — Готов? —переспросил уже в сотый раз за утро Женя, стоя в открытой двери, пропуская холодный воздух с лестничной клетки. Антон кивнул, поднял рюкзак с пола, проверил наличие телефона с наушниками и засунув руки в карманы, шагнул вперёд, навстречу утру, автобусу, бутербродам от Юли и своему личному ледяному кошмару по имени Арсений Сергеевич.

***

      Утро за окном было не просто серым — оно было вылинявшим, словно грязная вата, растянутая по всему небу. Холодный, колючий ветер гнал по асфальту обрывки газет и окурки с листвой. Антон и Женя вышли из подъезда, и этот ветер сразу ударил им в лица, заставив ёкнуть и глубже зарыться в куртки. На улице было малолюдно, но каждый встречный, казалось, смотрел на Антона с особым, оценивающим вниманием. Пожилая женщина с сумкой-тележкой, проходя мимо, скривила губы, бросив короткий, осуждающий взгляд на его маски и нависший капюшон. — «Это она ещё волосы красные не видела», — подумал Антон и мысленно усмехнулся. Сегодня парня преследовало очень странное предчувствие. Оно не было похоже на обычную тревогу перед уроком, это было что-то иное: тяжёлое, разлитое по всему телу ощущение, будто воздух вокруг сгустился и стал проводить ток, будто сегодняшний день был отмечен каким-то невидимым знаком, и все эти взгляды прохожих — лишь его отголоски. Даже ветер, рвущий с деревьев последние жёлтые листья, казался не просто осенним, а каким-то вещим, шепчущим о неизбежных переменах. Они шли к остановке, и Антон ловил себя на мысли, что вглядывается в лица людей с немым вопросом. Вы тоже это чувствуете? Но лица были просто уставшими, озабоченными своими делами. Никакой тайны. Только он один нёс в груди этот непонятный, тлеющий уголь предчувствия. — Шаст, че притих? — спросил Женя, закуривая у киоска. — Не знаю, — честно признался Антон, отводя взгляд. — Чувство, будто сегодня, что-то случится. Не обязательно плохое, просто значимое. — Конечно значимое, — Женя выпустил клуб дыма, который ветер тут же разорвал в клочья. — Ты впервые пойдёшь на урок к Попову. Это, между прочим, нехуёвое событие в жизни каждого учащегося нашей школы. Практически обряд. Выжил — молодец, можешь считать себя закалённым бойцом, не выжил, ну, будешь знать на будущее. Антон молча кивнул, но внутри не согласился. Это было не то. У него сейчас на душе было нечто похожее на ожидание. Тяжёлое, как свинец в желудке, но не паническое. Как будто он шёл не на обычный урок, а на свидание со своей собственной судьбой, которая почему-то решила принять облик строгого учителя английского. Антон натянул капюшон ещё ниже, почти полностью скрыв взгляд, и сунул руки в карманы, сжимая там кулаки. Он чувствовал себя как под микроскопом. Каждый шепот, каждый скользящий взгляд подростков на остановке казались ему обсуждением его собственной, ещё не случившейся, но уже предопределённой гибели. Шастуну казалось, что все они видят сквозь ткань — видят его похмельную бледность, трясущиеся руки и тот всепоглощающий страх, который он пытался скрыть. Он чувствовал себя невидимым и одновременно выставленным на всеобщее обозрение, как преступник, идущий по коридору к месту казни. — Не обращай внимания, — пробурчал Женя, ловя его нервный взгляд. — Им просто нечем заняться. Или у тебя на спине табличка «Я вчера перебрал» приклеена? Автобус подошёл, скрипя тормозами, и они ввалились в полупустой салон. Запах сырости, дешёвого освежителя и чужой усталости. Антон выбрал место у окна в самом конце, отвернувшись к стеклу, Женя плюхнулся рядом, доставая телефон, но даже здесь Шаст ловил на себе взгляды. Бабушка, сидящая через проход, смотрела на него поверх очков с немым укором, паренёк лет пятнадцати в наушниках ухмыльнулся, увидев маски, и что-то сказал своему другу. Антон сжал кулаки в карманах, чувствуя, как по спине бегут мурашки от этого всеобщего, молчаливого давления. Он был не просто не в форме — он был «чужим» в этом обычном утреннем потоке, и это читалось в каждом случайном скользящем взгляде. Хотя за столько лет ношения масок и выкраски волос в разные цвета, Антон уже должен был привыкнуть к постоянному давлению и взглядам со стороны, обычно он забивал на это большой и жирный болт, но сегодня что-то изменилось. Сегодня каждый взгляд был как укол. Каждый шёпот за спиной — прямое указание на него. Дорога до школы превратилась в испытание на прочность. Каждая кочка отдавалась пульсирующей болью в висках. Каждая остановка, каждый вкравшийся в салон новый пассажир казались потенциальным источником новой порции косых взглядов. Школьник уставился в мутное, запотевшее стекло, за которым мелькали одинаковые серые дома, и думал только об одном: о кабинете английского, куда они неумолимо приближались. Все эти взгляды, все это молчаливое осуждение были лишь прелюдией. Главный «зритель» ждал его в школе, тот, чей взгляд невозможно было просто проигнорировать, отвернувшись к окну. Когда они наконец вышли на своей остановке, Антон сделал глубокий, дрожащий вдох. Холодный воздух обжог лёгкие, но прочистил голову. Он поправил маску, натянул капюшон ещё ниже, хотя, куда было ниже. — Всё, — сказал Женя, хлопая его по плечу. — Остался последний рывок до бутеров, Юлин автобус скоро приедет, — Антон кивнул, не в силах выговорить ни слова. — Должна быть уже, — пробормотал он, больше для себя. — Эта поехавшая никогда не опаздывает, особенно, когда речь заходит о том, чтобы посмеяться над нашими похмельными рожами, — словно по волшебству, из-за поворота, вынырнул синий автобус, он резко остановился, двери со скрипом разошлись, в проёме, яростно протискиваясь сквозь толпу выходящих людей, маячила знакомая фигура в чёрной куртке. — Доброе утро, — Юля с хитрой ухмылкой на лице, спрыгивая на асфальт с бумажным пакетом в руках, подошла к друзьям и обняла сначала Антона, а затем и Женю, но Чернявскому помимо объятий достался ещё и легкий поцелуй в щеку. — Держите, пока я не передумала и не съела всё сама, — Женя, не дожидаясь второго приглашения, выхватил пакет. Из него пахнуло тёплым, душистым хлебом и чем-то безоговорочно съедобным — запахом спасения. Он тут же вручил один свёрток Антону. — Жри уже, — бросил Женя, уплетая свой бутерброд. — А то зайдёшь в школу и снова станешь зелёным. Антон развернул бумагу. Бутерброд был простой невероятным: мягкий хлеб, толстый ломтик докторской, плавленый сыр, в этот момент он показался ему лучшим, что он видел в жизни. Шастун расстегнул молнию на маске и впился в него зубами. — И сок, — добавила Юля, вручая им две маленькие коробочки. — Чтобы не подавились от жадности. Антон и Женя шли впереди, методично уплетая свои бутерброды, изредка отпивая сладкий, холодный сок. Юля шагала рядом, болтая о чём-то своём, но они её почти не слушали, поглощённые процессом утоления своего животного голода.       Было холодно. Ветер трепал бумажные обёртки в их руках, но внутри постепенно разливалось блаженное тепло — не от еды даже, а от простого факта, что пустой, ноющий желудок наконец-то замолчал. Мир вокруг: серые многоэтажки, голые деревья, спешащие на работу люди, казался чуть менее враждебным. Когда до школы оставалось метров двести, Женя, облизав пальцы, смял обёртку в комок и метким броском отправил её в уличный урну. — Ну что, подкрепились? Теперь можно и на убой идти, — поинтересовалась Юля. Антон, допивая последний глоток сока, лишь кивнул. Тяжёлое предчувствие, приглушённое едой, вернулось и навалилось с новой силой, но теперь, по крайней мере, ему предстояло встречать его не на пустой желудок, а с чувством исполненного долга перед собственным выживанием. Он бросил пустую коробку и обёртку от бутерброда вслед за Женькой, поправил маску и, сжав кулаки в карманах, сделал последние решительные шаги к школьным дверям.       Тяжёлые двери школы поглотили их, захлопнувшись за спиной с глухим, окончательным звуком. Здесь, в вестибюле, пахло по-другому — теплом батарей, дезинфекцией, миллионом чужих жизней, оставивших свой след на линолеуме. Шум голосов, смех, скрип ранцев, всё это обрушилось на Антона, усиливая внутренний гул. Он машинально свернул в сторону раздевалки, действуя на автопилоте, пока Женя и Юля болтали о чём-то, где-то сзади. — Шаст, ты как, живой ещё? — Женя пристально посмотрел на него, пытаясь прочитать что-то на его лице, хотя что можно было понять по одному лишь глазу и лбу. — Пока дышу, — буркнул Антон, натягивая рюкзак на одно плечо. — Так, у меня первый урок на четвёртом, — радостно сообщила Юля, сверяясь со своим расписанием. — У меня тоже, — сказал Женя, но уже с меньшим количеством эмоций. — Шаст? — переспросил он, чуть повысив голос. — Ты на какой? Тоже на четвёртый? — Нет, у меня история на втором, — мрачно буркнул Антон, глядя куда-то поверх голов друзей. — Значит нам по пути, пойдемте, — не обращая внимания на его тон, Юля весело объявила и, ловко зацепив обоих парней под руки, чуть ли не вприпрыжку потянула их в сторону лестницы. — Быстрее, быстрее, а то все лучшие места у окон займут! Я хочу сидеть и смотреть, как голуби дерутся, это вдохновляет. Антон позволил себя тащить, как мешок с картошкой. Энергия Юли была такой чужеродной и навязчивой на фоне его внутреннего шторма, что от неё хотелось зашипеть и спрятаться в капюшон поглубже. Женя, идущий с другой стороны, лишь покорно качал головой. Все-таки было видно, как сильно он её любит. — Юль, отпусти, а то я сейчас споткнусь, ёбнусь и вы меня больше не соберете, — пробурчал Антон, но беззлобно. В её цепкой хватке была какая-то странная, братская забота, которую он не мог просто оттолкнуть. — Не-а, пока не доведу до кабинета, — парировала она, подталкивая его на первые ступеньки. — А то ты, как всегда, свернёшь не туда и попадешь в кабинет труда, — спустя еще пару минут друзья наконец оказались напротив 211 кабинета, где у Шастуна проходила история. — Иди, представляй, как на месте дерущихся голубей — ты и Попов. — Я бы предпочёл не представлять такое вообще, — скривился Антон, но уголки его губ под маской дрогнули. Глупая аналогия почему-то слегка разрядила напряжение. Через пару минут уже должен был прозвенеть звонок, поэтому друзья на прощание обнялись и разошлись: Шаст зашёл в кабинет, а Женя с Юлей отправились на четвёртый этаж.       Антон сидел у окна, оперевшись головой на руку, и смотрел, как за стеклом гонит ветер мусор по пустому школьному двору. Голос учителя доносился до него сквозь густой, похмельный ватный слой, обволакивающий сознание. Он рассказывал о Карибском кризисе и советско-американских отношениях. — «Как же скучно», — тупо подумал Антон. Он украдкой посмотрел на часы, до звонка ещё полчаса. Его тело ныло от вчерашнего, желудок был пуст и сжат в комок после бутерброда, съеденного на бегу, но физический дискомфорт был ничто по сравнению с тем, что творилось внутри. Это было чувство, которое он не мог назвать. Не просто страх. Не просто ненависть. Это было тягостное любопытство, смешанное с паникой. Как будто его вели на встречу с кем-то, кто знал о нём какую-то страшную тайну, а он даже не догадывался, какую именно. Он снова уставился в окно. Ветер подхватил чей-то забытый чёрный полиэтиленовый пакет и погнал его к забору. Пакет бился о сетку, не в силах преодолеть преграду, но и не имея возможности улететь прочь. — «Прямо как я», — мелькнула мысль. Загнанный в угол собственной тревогой, не способный ни сбежать, ни двинуться навстречу. Учитель спросил кого-то с первой парты, тот ответил что-то невнятное. В классе засмеялись. Антон даже не повернул голову, его мир сузился до размеров школьного двора за окном и до образа кабинета английского. Он уже мысленно видел, как открывает ту дверь, видит его, сидящим за столом. От этой мысли по спине пробежали мурашки. Шаст потянулся за бутылкой с водой в рюкзаке и сделал долгий глоток, пытаясь смыть ком в горле, вода была тёплой и безвкусной. — «Всё, хватит», — попытался взять себя в руки парень. — «Это всего лишь урок, всего лишь ещё один час. Просто сядешь, не будешь высовываться, и всё». Звонок прозвучал для него как выстрел стартового пистолета. Собрав все свои вещи, он быстренько ретировался из 211 и направился в сторону кабинета физики. Пока парень шёл ему на телефон пришло новое сообщение, проверив телеграмм, Антон готов был начать молиться прямо здесь и сейчас. Жека       Тебе повезло, у Попова сегодня хорошее настроение, надейся, что до вашего урока его ему никто не испортит Вы       Уже ставлю свечку онлайн. В ответ парень получил лишь кучу ржущих смайликов, Антон фыркнул, спрятав телефон в карман джинсов. «Хорошее настроение у Попова». Звучало как оксюморон, вроде «горячего льда» или «доброго садиста», но, возможно, это был шанс, маленький, хрупкий, как тонкий ледок на луже, но шанс. Физика прошла в тумане. Антон сидел у окна и смотрел, как за стеклом копошатся воробьи. Голос учителя, объяснявшего что-то про силу трения, доносился будто из-за толстой стены. В тетради он машинально выводил каракули, рожицы и геометрические узоры, имитируя бурную деятельность, он же всё-таки егэшник. Мысли же были прикованы всё к тому же, к одной точке в будущем — пятой клетке в расписании. На химии воняло сероводородом, и этот запах, смешиваясь с остатками похмелья, вызывал лёгкую тошноту. Антон пытался сосредоточиться на уравнении на доске, но цифры и буквы расплывались. Одноклассник с соседней парты, Коля, толкнул его локтем и шепнул: — «Слышал, Попов в параллельном классе уже двоим влепил колы за телефон на парте. Просто увидел — и сразу». Антон безучастно кивнул и сунул свой телефон поглубже в карман. Тревога, тихая и назойливая, начала превращаться в холодный, тяжелый ком в желудке. Обществознание было последним рубежом, последним прибежищем перед казнью. Учительница говорила что-то про правовое государство, но Антон ловил каждое движение стрелки на часах. Каждая минута приближала его к тому, чего он боялся больше всего в этот день. Женя прислал мем с тонущим Титаником и подписью «Твой англ через 40 минут». Антон выдавил из себя улыбку и отправил в ответ плачущего кота. Солидарность. Но даже солидарность лучшего друга не могла рассеять растущее ощущение надвигающейся бури. Когда прозвенел звонок с обществознания, Антон почувствовал, как всё внутри съежилось. Он медленно, будто на дыбу, собрал вещи. Вокруг него ребята шумно обсуждали, кто куда пойдёт после уроков, смеялись. Их голоса доносились как из-под воды. Для него мир сузился до одной точки: до двери кабинета №419А, что в дальнем конце коридора. До человека, который ждал его за этой дверью.       Он вышел в коридор. Предыдущие четыре урока были лишь размытым прологом, анестезией перед главным событием. Теперь анестезия кончилась. Нервы были оголены. Шаст сделал шаг навстречу своей неизбежной, пахнущей пылью и озоном после грозы судьбе. Лестничная клетка уже оказалась позади. Перед ним, длинный, ярко освещённый коридор, ведущий к кабинету английского языка. Каждый шаг Антона отдаётся в висках глухим стуком, руки, засунутые в карманы джинс, начинают мелко и предательски дрожать, сначала почти незаметно, потом сильнее, так что он вынимает их и сжимает в кулаки, но это не помогает — дрожь идёт изнутри, от самого сердца, от этой немой, всепоглощающей паники. — «Это всего лишь урок», — повторял он себе, но тело почему-то не верило. Оно сжималось в холодный комок где-то под рёбрами, сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди и сбежать обратно по лестнице. Каждый шаг по коридору к кабинету английского был пыткой, воздух казался густым, как сироп. Это было не просто напряжение перед строгим учителем. Это было глубинное, животное предчувствие. Будто за этой дверью его ждёт не очередной скучный час английского, а судьбоносная развилка, та самая, после которой назад дороги нет. Он замер в двух шагах от двери. Ладони вспотели, в ушах зазвенело. - «Сам не справлюсь», — пронеслось в голове с кристальной ясностью. Паника, холодная и липкая, поднималась по горлу.       Развернувшись, он почти побежал, не к выходу из школы, а к ближайшему туалету, убежищу всех школьников мира. Дверь за ним захлопнулась, после чего парнишка забежал в первую же кабинку, и прислонился к кафельной стене, глотая рваными глотками прохладный, пахнущий хлоркой воздух. Маска с нижней части лица почти сразу была снята и повисла на одном ухе. Сделав пару глубоких вдохов, Антон всё еще надеялся на то, что тревожность исчезнет сама по себе, но не тут то было. Конечно, можно было просто покурить, никотин вбил бы стресс в землю за пару затяжек, но мысль тут же наткнулась на два неодолимых препятствия. Первое: Его спасительный гаджет с мятным вкусом до сих пор томился где-то у Юли. Искать её по всей школе сейчас — всё равно что искать иголку в стоге сена, да ещё и со скоростью света. Второе же, и самое главное: Попов. Тот, кажется, мог учуять запах мяты и табака за километр, и тогда прямая дорога к директору. Пашка, конечно, часто закрывал глаза на многие его проделки, ворчал, прощал, но вот курение в школе — это была красная линия. За это он позвонил бы мамке не раздумывая, а одна мысль о разгневанном голосе матери в трубке заставляла похмельный ужас бледнеть. Значит, план «А» отпадал. Поэтому пришлось прибегнуть к крайнему плану «Б», который он ненавидел, но который всегда работал. Дрожащими пальцами он расстегнул внутренний карман рюкзака и достал плоский, стирающийся по краям блистер. Розовые, крошечные таблетки. Ещё пару лет назад, Антон дал им прозвище — «витаминки», хотя и ежу было понятно, что они ими не являются. Это просто волшебные пилюли, которые забирали остроту, делали мир ватным и безопасно далёким. Шастун выдавил одну, положил на язык, она была горькой. Парень вначале попытался проглотить её самостоятельно, но когда понял, что начинает подступать тошнота, то достал из рюкзаку всю туже бутылку с водой. Сделав пару маленьких глотков и смыв горечь, он прикрыл глаза и стал ждать. Сначала ничего. Потом — холодная волна, начавшая растекаться от желудка, пальцы перестали дрожать, а дыхание выровнялось. Паника не исчезла, но отступила, как отлив, оставив после себя лишь плоское, безразличное спокойствие. Мир потерял резкость. Теперь то он мог идти. Перед самым выходом, Антон нацепил обратно маску, поправил волосы и снова направился к кабинету, его шаги теперь были ровными, почти бесшумными.       Когда Шастун перешагнул порог кабинета английского, большая часть его класса уже сидела на местах и усердно что-то повторяла. Помещение было залито спокойным светом, Арсений Сергеевич сидел за учительским столом, склонившись над стопкой тетрадей, красная ручка в его руке двигалась неторопливо, почти лениво. Он был воплощением сосредоточенного, абсолютного спокойствия. Мужчина не вздрогнул, не поднял глаз сразу, закончил выводить замечание на полях, аккуратно отложил тетрадь в сторону и только потом поднял взгляд на Шастуна. Его голубые глаза, где таилась прозрачная, зыбкая глубина, способная отражать целое небо или становиться непроницаемыми, как матовое стекло, встретились с зелёными Антоновыми, в которых не было ничего. — Mr. Shastoon, — произнёс он своим бархатным, ровным голосом. — Займите место, мы начинаем. Антон кивнул, чувствуя, как под действием таблетки его собственная реакция замедляется. Он сел за последнюю парту, страх ушёл, растворился в химической апатии, но на его месте осталось это странное, тяжёлое ожидание. Ожидание, что вот сейчас что-то должно произойти. Спустя пару секунд прозвенел звонок, оповещающий о начале урока.

***

      Урок тек, как густой, тяжёлый сироп, голос Арсения был ровным, чистым, без единой сбивающейся ноты. Он разбирал сложную грамматическую конструкцию, его слова висели в воздухе безупречными, отполированными формулами, мужчина не смотрел на Антона. Вообще. Его взгляд-холодный и ясный, скользил по другим ученикам, по доске, в окно, где копились осенние тучи. Шастун же сидел и пялился в одну точку, мир вокруг него был ватным и приглушённым. Таблетка сделала своё дело. Острый, животный страх перед этим человеком, перед этим кабинетом растворился, он не боялся, но и не чувствовал ничего другого. Парень наблюдал за Арсением, за его уверенными движениями, за тем, как тот поправляет манжет рубашки, и не чувствовал ничего, кроме плоской, скучной пустоты. Это химическое безразличие было жутким. В середине урока, без всякого предупреждения, Арсений положил мел, стряхнул с пальцев белую пыль и взял со стола стопку листов. — Now, to reinforce the material and dispel the illusion that you can just attend a lesson, — его голос звучал сухо, с лёгкой, безличной иронией, — A short test. Time is up at the end of the lesson, - мужчина стал раздавать листы, двигаясь между рядами с отточенной, ленивой грацией. Когда он приблизился к последней парте, Антон почувствовал лишь слабое движение воздуха. Арсений положил тест перед ним, его пальцы, длинные и ухоженные, не дрогнули. Они оказались в сантиметре от Антоновой руки, лежавшей на парте, но ничего, совершенно никаких эмоций.       Антон опустил взгляд на лист, и буквы поплыли перед глазами, сливаясь в серые, бессмысленные пятна. Present Perfect Continuous, Third Conditional, Reported Commands — всё это были не грамматические конструкции, а заклинания из чужого, враждебного языка. Таблетка заглушила панику, но не подарила знаний. В голове был только тяжёлый, бессмысленный туман. Он взглянул на часы. До конца урока двадцать минут, сидеть и пялиться в белизну листа было унизительно. Его метод был прост и отточен годами: интуитивное гадание. Парень пробегал глазами вопрос, выхватывал знакомые слова, пытался уловить общий смысл, и ставил галочку в той клетке, которая «выглядела правильнее». Иногда школьник руководствовался смутным чувством: «здесь слишком длинный вариант, наверное, неправильный», или «это слово я вроде слышал на прошлом уроке». Иногда просто тыкал наугад. Ручка скрипела по бумаге, оставляя неровные, неуверенные отметки. Антон заполнял тест быстро, почти механически, не позволяя себе задумываться, размышления могли вернуть тревогу. Лучше уж получить двойку за безграмотность, чем за пустой лист. Когда в тесте был проставлен последний ответ, парня накрыло. Не паникой. Полной, абсолютной отрешенностью. Химическое безразличие смешалось с усталостью, и он просто… отключился. Антон уставился в одну точку на стене, где треснула штукатурка, и его мысли унеслись куда-то далеко — в вчерашнюю вечеринку, в спор с Женей, в любую точку вселенной, только не в этот кабинет. Он не слышал, как заскрипели стулья, как зашелестели рюкзаками, не заметил, как один за другим ученики стали сдавать работы и выходить, он не видел, как Арсений, закончив принимать тесты у остальных, поднял на него взгляд. В опустевшем, внезапно оглушительно тихом кабинете прозвучал голос. Ровный, но теперь без микроскопической дистанции, которую создавал шум класса. — Mr. Shаstoon. Антон вздрогнул, мираж трещины на стене распался, он моргнул, огляделся. Кабинет был пуст. Через минуту звонок. И на него смотрел Арсений. Не поверх головы, а прямо, в его голубых глазах не было ни раздражения, ни привычной насмешки. Было лишь тихое, вопрошающее ожидание. — Your job , — сказал Арсений, не повышая голоса, он сидел за своим столом, и между ними лежало всего несколько метров полированного паркета. Антон, всё ещё в полусне от таблетки, молча поднялся, его движения были замедленными, как под водой. Парень ловким движение руки сбросил все предметы находящиеся на парте в рюкзак, повесил его на плечо и пошёл в сторону учительского стола. Потянув листочек с заданием Арсению, мужчина машинально протянул руку в ответ, и именно в этот момент их кончики пальцев соприкоснулись. И мир взорвался тишиной. Не громко. Внутри. От точки соприкосновения ударила ослепительная, жгучая волна. Не статика. Не щекотка. Это было узнавание, древнее, безошибочное и всесокрушающее. Искра, прожигающая не кожу, а саму реальность, заставляя её треснуть и обнажить скрытую под ней истину. В ушах зазвенело, в висках застучала кровь. Антон почувствовал, как по его руке, по всему телу, пробежали мурашки — не от страха, а от шока. Его взгляд, остекленевший от таблеток, резко сфокусировался. Он поднял встревоженные глаза и встретился взглядом с таким же встревоженным Арсением. Всё ледяное спокойствие, вся профессиональная маска — разлетелись в прах. Глаза Арсения были широко распахнуты, в них плескалось чистое, немое изумление. Он отдернул руку, будто обжёгшись, уронив тест на пол. Мужчина смотрел на свои пальцы, затем снова на Антона, и в тишине кабинета это молчание было громче любого крика. Соулмейт Антон почувствовал, как вся кровь отливает от его лица. Сердце, заторможенное таблеткой, теперь бешено заколотилось, пытаясь вырваться из груди. Это не могло быть правдой. Это был бред. Галлюцинация. Всё что угодно, только не это. Не этот человек. Не думая, не говоря ни слова, он резко отпрянул, как от открытого огня, развернулся и почти бегом бросился к двери. Шастун выскочил в пустой коридор и побежал, не разбирая пути, с одним лишь желанием — убежать от этого безумия, от этого жгущего знания, от взгляда Арсения, в котором он увидел точно такое же смятение, что и в своём собственном сердце. Попов же смотрел на дверь, в которую исчез Антон, а затем на свою ладонь, на которой всё ещё чувствовался тот самый разряд. Его безупречно выстроенная реальность рухнула в одно мгновение. Всё, во что он верил — логика, порядок, профессиональная дистанция — рассыпалось, обнажив единственную, невозможную правду.