Судьба

Розария пригубила вина из бокала. Розария шумно выдохнула. Ей было тяжело. Кэйа — единственный ее друг, если это можно назвать дружбой. А загадочные путешественники, у которых глаз со зрачком-звездочкой дергается от боли и пальцы черной руки подрагивают, просто так не спрашивают «Где Кайя Альберих?» — Эй, Кэйа. Мужчина беззаботно поворачивается к сестре и улыбается, уже порядком хмельной. — Кто может тебя искать? И мгновенно трезвеет. — Что за вопросы, Роза? — смеется уже не беззаботно. Даже не болезненно. Отчаянно. Он не верит, он не хочет верить, хотя всю жизнь живет в ожидании этого дня. Кто за ним пришел, уже не так важно. Хотя, может, его просто искали по работе? Тогда бы Розария не обратила никакого внимания. — На вопросы нужно отвечать. — дама становится серьезной и поворачивается к собеседнику. — Если бы меня не интересовал ответ, я бы не спрашивала. Кэйа тяжело вздыхает и опускает глаза в пол. У него другой вопрос — зачем? Что им нужно? Зачем они пришли? — Его глаза… — Кэйа заметно стихает. — Чуть темнее, чем твои. Мужчина кивает. Сумеречный меч. Надо же, с полуслова друг друга поняли. — Знаешь что, можешь переночевать в соборе. Не думаю, что он туда заглянет. Альберих вновь кивает. — Выпьем? Чарльз подносит новую бутылку, друзья выпивают. Выпивают, а ничего не берет. Возможно, последняя их гулянка проходит так уныло, что хочется реветь. Они даже не разговаривают, каждый думает о чем-то своем, чем делиться ни с кем не хочет. Проходит около часа, прежде чем Дилюк приходит принимать смену. Настроение двоих, обычно громких посетителей, подмечает сразу, но ничего не успевает спросить, ведь Кэйа пулей вылетает из таверны и бежит в собор. Да, Дайнслейф вряд ли зайдет в церковь — это Кэйа знает наверняка. Рагнвиндр решительно ничего не понимает. Нет, внутри что-то скребется, скулит о том, что здесь все не так, что происходит то, чего быть вообще не должно. Он кивает, смотря на Розу в упор из-за барной стойки, на что та отводит руку от головы и пожимает плечами — мол, сама ни о чем не догадываюсь. Может, это и совсем не правильно. Может, Дилюк должен обо всем знать. Но если все обойдется и все останутся живы — лучше никому и ни о чем не знать. И сейчас женщина допивает бутылку, а потом еще, пока бармен не объявляет о закрытии. Тогда она расплачивается, а затем курит в переулке сразу несколько папирос. Одно дело — забирать жизнь у того, кто тебя вырастил, другое — наблюдать в лучшем случае за тем, как близкий человек переходит на сторону зла, а в худшем — как из него испаряется жизнь, а ты ничего не можешь поделать, ведь ты простой смертный, даже не архонт. Через какое-то время прямо перед ней приземляется господин Полуночный герой. Конечно, кто же еще. — Сестра, мне нужно знать. — Еще чего. Ты его убьешь. Дилюк недовольно рычит. Дипломатия — не его конек. А вот чуйка у него отменная, поэтому узнать нужно. Если этот идиот подвергнет Монд опасности, то Рагнвиндр действительно его убьет. Потом, правда жалеть будет, но вернуть ничего не получится. Неужели эта мерзавка ставит жизнь одного идиота выше жизней всех горожан? — Я клянусь, пальцем не трону. — Да что ты? Так же, как клялся что никогда не бросишь? Что никогда больно не сделаешь? Слов не находится, хотя Рагнвиндр старательно их ищет. — Глядите на него, каков герой. — смотрит ледяными глазами прямо в душу, зараза. — Где ты был, когда он себя доводил до голодных обмороков? Когда нажирался до невозможности ходить? Когда изранен был до того, что еле дышал. — Я не знал. — Да все ты знал, гад. — женщина шипит. — Все знал. И знал, что позаботятся о нем. А когда не понимаешь, что происходит, когда знаешь, что он исчезнуть может раз и навсегда, святого в белом пальто из себя строишь. — Исчезнуть? — Сам разбирайся. — Ты не понимаешь. Розария уже уходила, но тут развернулась. — Ах, не понимаю. Или крест сними, или трусы надень. Понятливый. Девушка исчезает, оставляя Дилюка один на один с самим собой. Ему… Страшно? Пожалуй. Некомфортно. Он не любит, когда что-то меняется. Он не любит, когда кто-то меняется — ему трудно это принять. И когда кто-то исчезает. Он совсем не хочет, чтобы Кэйа исчезал. Кэйа — константа. Его просто не может не быть. Он иногда слишком громкий, настырный, хитрый и склизкий, но он всегда есть. Впервые за долгие годы мужчина растерян. Абсолютно. Он не знает, что делать вплоть до того, что не может понять куда ему идти. Привык ведь информацию доставать грубой силой и пытками — получай теперь. Сколько бы он не пытался выудить сестру собора, у него ничерта не выходило. Однажды смог словить самого Кэйю — на что тот оттолкнул его и послал куда подальше, сказал не искать, не трогать, и вообще забыть о существовании. По поводу существования Дилюк думал. Долго думал. Да, он отрекся, едва ли не проклял, называл самыми ужасными словами, но не пытался выкинуть из жизни. Да, вот он такой, лживый урод, но когда-то был самым близким человеком — и отрицать это было бы глупо. И этот полудурок рядом, и прогонять его из таверны незачем. Он просто не мог забыть о существовании огромного — счастливого — куска его жизни. А еще никак не мог его отпустить. Он застрял в той жизни и никак не мог сблизиться с новыми людьми. И если исчезнет последний ее кусок, он сойдет с ума. Размышления размышлениями, но работа сама себя не сделает, поэтому спустя неделю Дилюк отправляется подрезать виноградники. Видит, правда, на холме двоих людей: странный светловолосый путешественник, и, кажется Кэйа. Альберих не мог больше прятаться. Ночевать на каменном полу в соборе, потому что понял: Дайнслейф не уйдет. Будет ждать столько, сколько потребуется, чтобы Кэйа вышел и перестал скрываться. А перебегать по закоулкам собственного города, позорно, как трус, просто стало стыдно. Он не маленький, и поражения принимать умеет. Если его убьют — так и будет нужно. Только от Монда он никогда не отступится, потому что его родина пережевала его и выплюнула, маленького и побитого. Он лишь хотел взглянуть на винокурню. — Господин. Смех. Смех от отчаянния и предсказуемости. Как красиво: Каэнриах его настигла там же, где и оставила. Только дождя не хватает, как на зло, солнце печет. — Ты искал меня, Дайнслейф. — Кэйа разворачивается со своей ухмылкой на уровне невольного, болезненного зажима. — Вы нужны родине. — мужчина делает шаг на встречу. Ничего, чего бы не просчитывал Альберих в своей голове. Ничего, чего бы он не мог представить. Сейчас они немного поговорят, после вступят в схватку. Не знает он только кто выйдет победителем. За пятьсот лет боевой стиль мог поменяться. — Где была родина, когда меня оставили одного в шторм? — Ваше высочество… — Дайн, я давным-давно не принц. Я Кэйа, обычный Кэйа, капитан рыцарей. Не шпион и никогда им не был. Если бы отец за мной вернулся, или хотя бы как-то позаботился о моем выживании, я бы мог задуматься. Но случилось, что случилось. Оба мужчины опускают голову. Молчат. Думают. — Участь вашего отца… Печальна. Вы нужны, чтобы больше никто ее не повторил. — Мне плевать на участь моего отца, точно так же, как ему было плевать на мою. — Кэйа скалится, почти кривится. Не любит он упоминаний прошлого. Всегда они приносят только боль. — Вы не видели всей картины. Надо же. А он видел. И что сделал? Ровно ничего. Он мог все предотвратить, мог учинить сопротивление, Кхемия сильнее богов. Но он ничего не сделал, а теперь смеет кого-то в чем-то винить. — Что ты хочешь сделать? — Альберих призывает меч, на что Дайн смотрит с некоторым презрением. — Не могу вас ранить, господин Кайя. — Сумеречный меч кивает и подходит ближе. — Но должен вас переубедить. Путешественник прикасается рукой к щеке, пролазит под повязку, а затем кончиками пальцев спускается вниз по руке. Первые пару секунд капитан не понимает, что происходит, а потом его прошибает жуткая боль, будто по гниющим мышцам пропускают заряд тока и Пиро частицы. Он хочет кричать, громко, пронзительно, но крик застревает костью в горле, и мужчина даже не может вдохнуть. Он не задыхается, его просто парализовало настолько, что легкие отказываются подчиняться. Глава королевской стражи смотрит виновато, что-то шепчет, извиняется, а потом за его спиной образуется портал. Кэйа следит налитым кровью и слезами глазом, но, похоже, странник не собирается это как-то исправлять. Кэйа видит. Кэйа вспоминает. Насилие, насилие, кровь, части оторванных тел, муки, крики взрослых людей, стариков и детей, их мольбы, их разбившиеся надежды и мечты, что больше никогда не сбудутся. Он оседает на землю, хрипит, ему больно, ему страшно, ему кажется, что смерть схватила за горло. Он совсем потерял связь с реальностью, сжимает челюсти до треска зубов, и чувствует настолько много плохого, что голова вот-вот лопнет. Ему плевать, что сейчас в сцене в его голове его накроет каменной стеной, только бы, блять, перестало быть так страшно. Перестало быть так больно и плохо. Дилюк видит, как беседует его брат по мечу и таинственный незнакомец и не видит смысла встревать. Кэйа ведь не дурак, в конце концов, а как только начнется схватка он и вступится. Только схватка никак не наступает, а путешественник совершает крайне интимный жест, на что Дилюк цыкает. Только когда Кэйа падает, а незнакомец уходит в портал, понимает, что нужно что-то делать. К кому бежать: к Дайну, чтобы остановить, но бросить корчащегося Кэйю, или наоборот? Пока он думает, странник уходит в портал, а Альберих так и хрипит. — Кэйа! Что, черт возьми, происходит?! Альберих не может ответить, он вообще похож на человека в агонии. Дилюк трясет его, громко зовет по имени, но тот только отбивается. Проходит некоторое время, прежде чем он возвращается в реальность. Трава зеленая, земля влажная, а небо голубое, и, по крайней мере, существует, и даже не падает. Только отдышаться невозможно. Он неожиданно для себя обнаруживает почти панический вгляд братишки. — Что с тобой? — Не твое дело, Дилюк. — Капитан поднимается на ватных ногах и медленно уходит. — Кэйа, побереги себя хоть немного. — Твоя забота мне не нужна. Да и… Беречь тут уже нечего. — Скажи, что происходит? Капитан останавливается. Что ему терять? Он или потеряет разум, или сдохнет. Дилюк, конечно, его вряд ли убьет, но вряд ли и примет. Может, хоть отвяжется и не будет мучить. — Это мое проклятие, дружочек. Я вижу, как страдают люди пятьсот лет назад. И… Все очень сильно болит. Жутко. Дилюк выдыхает. Не знает, как реагировать.