Судьба

Дилюк, конечно, знал как реагировать — он реагировал, но вот с выражением этой реакции наружу были большие проблемы. У Кэйи половина тела из железа, вторая — из дерева, и ужасное чувство, что всю кожу сняли, поэтому он морщится и дует ноздри. — Нам обоим будет легче, если ты обо всем забудешь. И опасности для тебя меньше будет. — слова через силу, хриплые и тихие. Обидно. Несправедливо. Почему если другим было плохо, то обязательно должно быть плохо и ему? Это ведь его не уничтожит, будет больно, плохо и страшно, возможно, вечность. Такие у богов Селестии извращенные взгляды — сначала благословить, а затем дать проклятию его покалечить. Кэйа смотрит на свой пояс с содроганием и видит примерно то, что и ожидал. Глаз Бога медленно тухнет. Тухнет, а затем сереет. Вопреки эмоции, что была мгновение назад, смеется. Отстегивает больше не нужную побрякушку и кидает в ноги Дилюку. — Считай, что меня больше нет. — мужчина бросает с презрением. К кому: к себе, богам, своему народу или лично Дайну, не знает. Только ковыляет потихоньку в сторону древнего леса, где спрячется, не показываясь никому. Чтобы никто не видел его слабость и… Ненужность. Ненужность, бесполезность, беспомощность для Кэйи всю жизнь, пожалуй, были самым большим страхом. Ведь если он ничего не будет делать, никому не пригодится, то останется совсем один. Что ж, видимо, заслужил. Одергивает себя, нет, не заслужил, но теперь это твоя жизнь, и ты либо смиряешься, либо прощаешься с разумом. Что из этого хуже — непонятно. А Дилюк стоит, как вкопанный, провожает силуэт взглядом, и «больше нет» пульсирует в голове. Чем — он не понимает. Может, боль, может, злость. А Кэйа уходит вглубь леса, падает на колени и что есть сил колотит землю. Отчаянье. Все, что он чувствует сейчас. Отчаянье скапливается камнем в груди, и руки становятся тряпичными. Он не может позволить себе закричать, не здесь и не сейчас, поэтому расходится в позорном рыдании. Смотрит в небо, но небо молчит — небо больше его не видит и не увидит никогда. Спрашивает у всего вокруг «Почему?» беззлобно, он и правда не может понять. Жизнь не заканчивается, но ничего не будет как раньше. И это еще хуже. Почему он должен прощаться со всем, что строил долгие годы, просто потому что родился не в то время и не в том месте? Лучше бы Дайн его убил. Еще лучше — если бы Альбериха никогда не было. Самое страшное для капитана — незнание. Незнание, что с ним, незнание, как оно будет прогрессировать и незнание, что будет дальше. Он продолжает безнадежно смотреть на небо. Может, когда-нибудь оно его услышит. Он хочет сохранить, хотя бы в памяти, частички старой жизни, хоть какую-то их часть, поэтому через пару дней, после полуночи, отправляется на винокурню. Бабочки анемо больше не пугаются его, но и не садятся, как это иногда бывает. Они просто его не замечают, и при попытке словить проходят сквозь проклятое тело, и мужчина в шаге от того, чтобы замертво упасть на землю, ведь кажется, что ни голова, ни все остальное не выдерживают той боли и безнадеги, которой он пропитан. Но не падает. А жаль. С этими чувствами ему жить всю следующую вечность. Когда мужчина видит хозяина винокурни, выходящего из особняка, то таится в кустах. Как же он, черт побери, могу забыть, что когда Дилюку не спится (читай всегда), он выходит прогуляться по виноградниками. А еще он слишком бдителен, чтобы не заметить движение в лозе. Его концентрация внимания сейчас оставляет желать лучшего, поэтому он лишь выдыхает, когда находит братца. — Что ты тут делаешь? — спрашивает, ожидая очередную ложь и собирается уходить, но осознает, что происходит, поэтому протирает глаза. — Кэйа?! — и прежде чем капитан успевает что-то ответить, крепко-крепко его обнимает. Кэйа неловко обнимает в ответ. — Не думал, что ты так соскучился. Дилюк не любил обниматься с тех пор как по нему ударил переходный возраст, а так как умом ему все еще пятнадцать, так и не полюбил. Но хотя бы в этот раз сумел выразить немного чувств правильным образом. — Я не смогу без тебя. — Как будто у нас есть выбор. — усмехается. — Выбор есть всегда. Ну вот, о чем Альберих и думал. Рассуждает, как подросток. Неудивительно, что у него вся спина в шрамах. Его можно понять, конечно, но ведь нужно как-то развиваться. — Нет, Люк. У меня нет выбора с тех пор, как мать родила меня. Моя доля меня настигнет, рано или поздно как бы я ни старался этому помешать. И как бы ты ни старался. Мы не боги, и даже не приближенные. Дилюк совсем не хочет верить в такое. Как это — нет выбора? Так ведь не бывает. Не хочется осознавать, насколько жизнь может быть безвыходной. Насколько она может быть неподвластной тому, кто ее живет.