Работник морга

В рассеянном лунном свете тонула одинокая фигура человека, сидящего на кровати. Если взглянуть на него получше, то первое что заставит усомниться в принадлежанию к людям это светлая кожа без единого изъяна. Нельзя было сказать какого она точно цвета и какой оттенок на свету приобретала, но сейчас, под белыми лучами, казалось, будто бы создана была она не из клеток, а из звёзд. Звёзды. Космические светила что отражались в синих словно ночное небо глазах, ресницы которых складывались в форму слегка приподнятого треугольника. Те самые, мягкий свет которых терялся в кудрях пышных тёмных волос. Цвет которых, возможно, отвечал самым тёмным уголкам чёрной бездны. С тихим шуршанием одеяла и скрипа уже давно не новой кровати, фигура сокрыта под бесформенной пижамой светло-голубого оттенка, поднялась и подошла к закрытому окну. Не известно, что хотел он сделать в начале, но надумав что-то получше рука метнулась к белой словно первый снег ручке. С характерным скрипом, а, также, резво проникшими в уши посторонними звуками в комнату попал резкий, задувающий под одежду и холодящий кожу чувствительного живота порыв ветра. Волосы зашевелились, беспокоя уже застоявшиеся отблески ярких фонарей, луны и звёзд что так удобно и по-хаотичному красиво расположились за то короткое мгновение что человек стоял перед окном. Глаза широко распахнулись. Он что-то шептал, но определить что именно было нельзя ведь даже губы едва ли меняли своё расположение. Голова наклонилась вперёд, а сразу за ней, упираясь животом в небольшую, торчащую из подоконника, оконную раму, склонилась и грудь. Ноги приподнялись на носочки и уже не были опорой, глаза же, по-прежнему оставались широко открыты, а еле заметное движение бескровных губ выдавало не совсем вменяемое состояние, похоже, всё ещё спящего человека. Да. Определённо он ещё не проснулся ведь отсутствие жизни в столь прекрасном взгляде оправдать было больше никак не возможно. Прошло ещё несколько тяжёлых для восприятия секунд, перед тем как корпус сместился ещё на несколько сантиметров. Бледные пальцы покрылись синими пятнами, а практически поднявшиеся в воздух лодыжки незаметно дрожали. Внизу, под устремлённым к дороге чёрным зрачком с огромной скоростью ехали машины. Света было много, а открытое окно находилось достаточно высоко для уверенности, что упав, тело даже пытаться собирать не будут сразу сожгут. Словно в фильме, медленно, на безмятежном лице появлялась широкая улыбка что, скорее всего приносила хозяину лишь боль. С чего это? Всё просто. Обветренные, белые от трещин губы, что даже лёгкой ухмылкой приносили просто адскую боль не могли дать и грамма удовольствия после облегчённой улыбки на пол лица. Тело ещё больше наклонилось. Синяя радужка в которой прежде отражались прекрасные светила теперь была мутной. В ней не было ни капли света. Ни собственного, ни чужого. Она смахивала на пятно, основу для чего-то по истину грандиозного, но при непонятных обстоятельствах смешавшегося с подтёками других слоёв краски. Такой она была в тот момент. Серой. Невзрачной. Мутной. Но по-прежнему красивой. Ноги были уже полностью подняты в воздух и крупно дрожали от сковывающего тело огромного напряжения. Руки отчаянно цеплялись за белую раму словно пусть и сделав шаг, человек по-прежнему не был уверен, словно его что-то держало. Возможно это что-то на самом деле кто-то или ничего такого вовсе не было. Уверенности не было и не будет ни в чём ведь… …под лунным светом и освещением фар автомобилей голова перевесила таз, обретая, возможно, единственный за всю его жизнь истинный покой. Человек, что в ту лунную ночь казался эльфийским принцем из сказок умер. Погребая за собой тот тихий шёпот, что так и не дошёл дальше его мыслей. — Такемичи, время процедур. Поток, так редко появляющегося в последнее время вдохновения прервался громким голосом лечащего врача. Сев, и сладко потянувшись, Ханагаки, нажав на еле заметную из-за низкого процента яркости экрана, кнопку «сохранить», выключил разряженный, по-видимому, гаджет. — Только не говори мне что ты снова целую ночь сидел в телефоне. — спокойный голос в котором проскальзывали нотки раздражения и усталости заполнил нежные уши слишком резко. Подняв руку и почесав ушную раковину мизинцем, мужчина, похлопав глазами тяжело вздохнул. «Слишком шумно. Уши болят.» Но в голос он выдал совсем другое. — Когда я смогу пойти домой? — Как только выздоровеешь так сразу. — расплывчатый ответ, что не понравился хмурому пациенту, прозвучал обманчиво мягко и убедительно. Встретившись глазами и немного поиграв в гляделки, голубоглазый мужчина снова издал тяжёлый вздох. Он знал причину по которой несколько часов пролежав в состоянии полного отключения мозга, но рассказать её другим — означает самому себе поставить диагноз, ведь в абсурдность этого поверит только псих или кто-то кто абсолютно ему доверяет. А таких, абсолютно точно нет. Ну не существует человека что поверит в его способность видеть призраков и разговоре с тем странным существом. Впрочем, откинув мысли куда подальше Такемичи направился за доктором. По дороге встречая такого же как он больного. — Хай, придурки. — Такеоми, как всегда, был в ужасном расположении духа. Пластыри, что Ханагаки рассчитывал дать ему после пробуждения всё ещё оставались запакованными в квартире. Кстати про квартиру. А призрачный сожитель из неё выветрился? Прошло достаточно много времени с момента как по расчётам патологоанатома тот должен был ожить и, логично, уйти к своему возлюбленному, а не оставаться в не своём доме. Ну согласитесь, какой процент того, что тот всё также охраняет его хоромы? Правильно. Нулевой. — В какой раз смотрю на тебя в такой и удивляюсь… может, мне тоже стоит впасть в кому на некоторое время? — задумчивый вопрос заданный другу по несчастью. Старший Акаши, пусть ему и в совсем другую сторону, какого-то чёрта сейчас стоял рядом и вертя в руках пластмассовый пропуск, то и дело осматривал знакомого боковым зрением. — Что ты несёшь? — подняв устало голову и скривив губы, синие глаза блестели неодобрением. Впрочем, на мгновение старшему показалось словно если убрать мимику глаза будут блестеть от без эмоциональности. В них ничего не будет. «Пусть его внешность слегка изменилась, но взгляды и характер так просто не меняются. Особенно если они настолько скверные. " — Просто, твои круги под глазами на пол лица пропали. Серая кожа приобрела розовый оттенок, а волосы больше не похожи на сожжённую солому. Правда, строптивое выражение и недовольство всемирного масштаба из твоего лица так просто не убрать. — Ой, заткнись и иди куда шёл, придурок. — недовольно нахмурив брови, Такемичи отвёл глаза и спрятав в карманах ладони, зашёл в идеально белую дверь нужного кабинета. — Иди. У тебя, насколько я помню, процедуры в другой части больницы. Тебе бы поспешить чтобы не опоздать. — А, да всё нормуль. Я на них не хожу. В последний раз посмотрев на довольного самим собой знакомого, Ханагаки зашёл. Проигнорировав вибрацию телефона в кармане. Как оказалось позже, очень зря

***

Сутки назад. На часах еще не было семи вечера, но от дневного света не осталось даже лучика, и по небу разлилась непроглядная темень. В безжалостно давящем мраке большой сад казался пустым и заброшенным. Уличные фонари, установленные в тот год, когда они переехали сюда, перестали работать, как случалось каждую осень. «Прокладка пропускает воду» — такой вердикт выносил ежегодно электрик, приходя ремонтировать фонари, которые снова гасли, как только выпадало достаточное количество воды. Впрочем, никакого особенного значения это не имело, поскольку, как только дни начинали сокращаться, а ночи — прибывать, за садом сохранялась одна лишь функция: служить туалетом для собаки. Всматриваясь в темноту, Какучо видел лишь часть широкой лужайки и крытую черепицей террасу. Родители пристроили ее в тот же год, когда установили уличное освещение. С домом терраса сочеталась плохо и выглядела так, словно ее украли у какого-то прибрежного отеля и подбросили к обычному, богатому особняку. Мужчина скривился. Впечатление усиливалось с приходом осени, хотя старшие ничего не желали замечать. Они установили на ней пару обогревателей с сохранившимися на них ценниками, чтобы продлить сезон использования. Но кому хочется сидеть на холоде, отмораживая ноги и поджаривая спину? Какучо обошел модную садовую мебель, укрытую изготовленными по специальному заказу чехлами. Чехлы он натянул еще летом — не по собственному выбору, а потому, что ему было приказано. Благодарности, конечно же, не дождался. И знал, что, если ветер сорвет какой-то чехол и унесет неведомо куда, виноватым сделают его. Лично ему наплевать на всю эту мебель. В любом случае родители никогда не приглашали его на свои летние вечеринки. Этой привилегии — если подобное можно считать привилегией — удостаивались их друзья, богатенькие выпендрежники. Если честно, его от этих вечеринок тошнило: жалкие сорокалетки, убеждающие себя, что они еще молодые, и слушающие сборники старья, бывшего популярным в один с ним год рождения. — Ну давай, шевелись! — Окрик предназначался для пса, обнюхивающего куст, помеченный накануне, с таким видом, словно заподозрил вторжение на свою территорию другой собаки. — Заканчивай уже свои дела, и пойдем домой… Собака, однако, даже не посмотрела в его сторону. Возможно, Какучо добился бы большего, если б назвал пса по имени, но заставить себя произнести его кличку не мог. Она была такая неуклюжая, что он стеснялся это сделать. Пес принадлежал бывшему мужу матери. Тот оставил его, когда уехал. Он был единственный кто, любил пса. Жаль, теперь даже ему всё равно на его жизнь. Мужчина умер. И довольно давно. Подробности ему не известны, но Какучо знает что матушка решила сохранить собаку «в память об их браке». Хотя браком назвать то что между ними было невозможно. Также, у него есть два брата. Старший, усыновлён после неизвестных лично для него обстоятельств, и младший, что был единственным сыном его «матушки», которого она желает любыми способами вернуть в семью. Наверное единственный адекватный человек, ведь свалил сразу же как представилась малейшая возможность. Они трое никогда не были особенно близки и теперь уже не будут. Домой старший приезжает только раз в семь дней, для семейного ужина, и постепенно, как Какучо замечает, его визиты становились все реже и реже. Младший, что свалил посреди учёбы в старшей школе и вовсе оборвал все связи с каждым из них. Хотя, к братьям он относиться не так категорично как к маме и отчиму и даже, принимает их звонки. Ну, звонки Какучо он точно принимает. Животное исчезло за кустом, и парень шумно вздохнул. С лохматого паршивца станется запутаться в ветках. Такое уже случалось. Пёс сбил с куста застрявший там пустой пластиковый стаканчик — свидетель последнего осеннего барбекю, — и тот покатился, гонимый ветром, по плотно сбитому снегу. Невероятно, какой шум может быть от легчайшего пластика. Назойливое дребезжание действовало на нервы, пока чертов стаканчик не угодил в другой куст. Теперь он мог пролежать там дни и даже недели, но мужчине и в голову не пришло пойти и поднять. Окно его комнаты выходило на улицу, а не в сад. Какучо злобно ухмыльнулся, взглянув на окно родительской спальни — теперь это их проблема. Через мгновение он снова повернулся к саду: темные прямоугольники родительских окон напоминали, что этим вечером он будет в доме один. Будь это выходные, он бы только порадовался такой перспективе, но в будние дни о том, чтобы оторваться в сети и сутки на пролёт жрать всякое магазинное дерьмо нельзя было даже мечтать. На носу дедлайн и ему нужно поскорее закончить сраные отчёты и сами проектировки. — Эй! Жирный песёль! Иди сюда, или останешься на улице на всю ночь. Отец, единственная причина по которой он сейчас находится в этом доме. Кто ж знал что его старик на грани банкротства сможет захомутать горделивую богачку, которую кроме её компании с акциями и свалившего восвояси сына ничего не интересует. Ну, возможно, ещё и очередной сеанс отбеливания зубов и поход в спортзал. Больше точно ничего. Она обращалась к нему, официально её сыну, только когда хотела, чтобы он передал ей что-то. Ни разу не спросила, как дела с бизнесом, не поинтересовалась его жизнью. В последний раз обратилась к нему с вопросом, ровно ли у нее подведена бровь. Какуче ответил, что да, ровно, и это было неправдой. Когда отец недавно вбивал ему в голову, что надо собраться и ответственно относиться к дарованой ему возможности управлять собственным бизнесом, эта женщина даже не отрывалась от телефона, по которому обменивалась сообщениями с кем-то. Мужчине было в принципе всё равно, но каждый раз, он неимоверно удивлялся как ей удавалось изображать нежность в глазах на людях. Впрочем, делиться с ней этой информацией Какучо не собирался. Он ценил надежное и обеспеченное финансовое положение семьи и понимал, что любое недовольство с его стороны может негативно сказаться на деньгах, что ему давались пачками. В их дом никто не входил. Даже «друзья». Из все людей на земле туда заходила лишь уборщица, но она не говорила по-японски, а ему нечего было сказать ей. Достаточно было жестов: показать на пролившуюся колу, на грязную одежду, сваленную кучкой на полу душа, на упаковку от нового компьютера последней модели, или на лужицу мочи, когда было лень вывести собаку гулять. Ну и так далее. Чертова псина… Ну и куда же ее унесло? Возле куста не было никаких шевелений, а значит, она либо прокралась вдоль клумбы на новое место, либо уснула. Если только не свалилась замертво. Не дай бог… Не надо было выходить гулять. Пусть бы дома поссала. В любом случае уборщица придет завтра, так что это уже неважно. С этой теткой хоть так, хоть этак никто не разговаривает: впустил да и закрыл дверь. Отец всегда говорила, что с прислугой только дай слабину, они потом на голову тебе сядут. Недавно расслабленное лицо снова скривилось. Немного поколебавшись, Какучо спустился с террасы не переобувшись. Выходя в сад, полагается надевать уличную обувь — нерушимое правило, вбитое ему в голову давным-давно. Но сейчас указать на это было некому, и мужчина, хитро усмехнувшись, вышел на заснеженную лужайку в домашних тапочках с открытым носом и осторожно, скользя по затвердевшему насту, направился к кусту. Однако пес не выскочил навстречу, даже не подал голос из спутанного клубка ветвей. Кроме как в кусте, скрываться этой твари было негде, но рассмотреть что-то из-за темноты Какучо не удавалось. В соседних дворах света тоже не было. Темноты он в общем-то не боялся, но и задерживаться на холоде сверх необходимого не собирался, а потому потряс куст посильнее, рассчитывая, что пес выскочит сам. Никто, однако, не выскочил. Тогда, тяжело вздохнув, мужчина направился домой, оставив стеклянную раздвижную дверь открытой.