В плену у сумасшедшего

Первый день лета отличился совсем не летней погодой: с самого утра не прекращался ливень, и лишь под вечер среди темно-серых туч начали прорываться красно-розовые лучи заходящего солнца. Гермиона вышла в сад, чтобы насладиться свежим влажным воздухом. Она стояла, прислонившись к каменной стене величавого дома, касалась взглядом верхушек деревьев, на которых с одного к другому перелетали весело чирикающие воробьи. Каша в голове Гермионы кипела. Малфой... Гермионе казалось, будто он ее тюремщик, а не наоборот. Он давно уже перестал играть по ее правилам. Даже нет, не так: он с самого начала по ним не играл. Постепенно в затуманенный собственной важностью рассудок закрадывалось нехорошее чувство. Даже не чувство... Осознание. Осознание того, что она в западне. В ловушке Мэнора. В лапах Малфоя. Он будто околдовал ее. Своим сумасшествием, ненормальностью, но в тоже время чрезмерным спокойствием и иногда даже полной апатией. Неужели заносчивого мальчишку, аргументом которого во всех спорах было: "Мой отец узнает об этом!" - Азкабан сделал таким? Гермиона усмехнулась. Он зачаровывал, когда смотрел своим пустым взглядом куда-то вдаль, будто тайно мечтая о свободе. Он сводил с ума изысканными манерами аристократа, место которого на светских приемах, но запертого в огромной мрачной темнице под названием Мэнор. А Мэнор... Он будто сам обладал неким волшебством, будто навязывал ей то, чего у нее никогда не было: в этом огромном особняке она будто чувствовала себя чистокровной; будто была аристократкой под стать Малфоям; будто с самого детства обучалась тем изысканным манерам, какими всегда отличался Малфой. Она стала ходить так легко и неслышно, грациозно спускаться по ступенькам, спеша к вкуснейшему завтраку, чувствуя себя чуть ли не хозяйкой этого дома, стала отдавать приказы эльфам, многие из которых к ее удовольствию начали называть ее госпожой. Маггловские джинсы были заброшены куда подальше - на смену им пришли элегантные платья и юбки, каждый день уложенные волосы и даже легкий макияж. Едва ли месяц прошел с того момента, как она поселилась тут, а Мэнор уже словно подстроил ее под себя. В памяти нечаянно прогремели слова, сказанные хриплым голосом Малфоя в ее первую неделю прибывания здесь: "Мэнор не любит..." Тогда эти слова показались ей смешными: как Мэнор может что-то не любить? Лишь теперь Гермиона начинала понимать их смысл: Мэнор живой. Да, его лестницы не передвигаются по собственному желанию, как в Хогвартсе, но стены Мэнора умеют думать, умеют чувствовать. Мэнор впитывал ее в себя. Заставлял быть такой, какая она должна быть здесь. Малфой ее уже не пугал. С ужасом Гермиона осознала, что он ей нравится. До дикости, до безумия. Быть может, это Мэнор толкает в его объятия? Или она осознанно идет к нему навстречу? Такого она никогда не испытывала к Рону. Да, она любила Рона, готова была жизнь за него отдать, но сейчас ей казалось это таким нелепым, что впору было рассмеяться. Любовь к Рону. С первого курса, с самого детства. Неужели она так просто растает вот тут, прямо на этом месте, у входа в огромный особняк? Она так мечтала стать Уизли. Мечтала о трех рыжих детках, бегающих по маленькому уютному домику, подобному Норе. Неужели все мечты показались ей такими глупыми и наивными лишь из-за задания, данного Министерством? Из-за некого заключения здесь? Этот дом стал пленом. Да-да, она чувствовала себя пленницей Мэнора. И пленницей его сумасшедшего хозяина. Подул легкий летний ветерок, и по коже пробежали мурашки. Неожиданно на голые плечи легло что-то теплое. Кажется, плед. Гермиона вздрогнула и резко обернулась, нащупывая в кармане платья волшебную палочку. - Холодно. Он не смотрел на нее. Его взгляд бродил по поглощенному вечерней темнотой саду, изредка останавливаясь на макушках деревьев и устремляясь вдаль. В тишине, такой умиротворенной и совсем не напрягающей, громко пели сверчки. Малфой вслушивался в их пение. Будто в последний раз любовался он красотой сада, созданного почти полностью его матерью. Мать любила сама ухаживать за своими цветами. Она заказывала красивых бабочек из далеких стран, чтобы они украшали ее сад, опыляя восхитительные цветы; заказывала рыб с переливающейся чешуей для пруда под огромной ивой. Она сама стригла кусты, лишь иногда прибегая к помощи эльфов. Молодая, энергичная, прелестная. Она сама была наикрасивейшим цветком этого сада. А как ее любил отец! Отец говорил, что она лучшее в его жизни, что благодарен судьбе за нее и сына. Мама. Она умирала на его глазах. Она была в камере напротив, и когда дементоры входили к нему, чтобы дать еду, которую есть в принципе невозможно, он мог видеть ее исхудалое лицо, стареющее с каждым днем все больше. Мольба во взгляде некогда красивых небесно-голубых глаз. Сломалась, но умоляла взглядом не ломаться его. Когда замечала его взгляд на себе, одними губами что-то шептала. Что-то типа: "Сынок... живи..." Однажды утром, когда дементор в очередной раз принес похлебку сероватого цвета, он не увидел в камере ее. Маму. А потом сжалившийся тюремщик сказал ему, что она мертва. Не выдержала. Не дожила до освобождения. На следующий день он узнал, что отец повесился в своей камере, сделав некое подобие веревки из тюремной рубахи. "Живи, сынок!" Вскоре его выпустили. Живым и почти невредимым. Только за его спиной не стояли мать с отцом, всегда готовые заступиться за свое любимое чадо. Единственный оставшийся в живых Малфой любовался садом, созданным матерью. Жить? А толку-то. Ему надоело бороться. Незачем. Он уже для себя все решил. Рука легла на хрупкое плечо девушки. Приблизился, коснулся лица кончиками пальцев. - Малфой... - Тссс. Немыслимо. Он сам ее поцеловал. Накрыл ее губы своими губами. Прижал к стене ошарашенную девушку, которая даже не пыталась сопротивляться. Руки которой мгновенно зарылись в его платиновые волосы. Поцеловал. Требовательно, страстно, вжимая между огромной белой колонной и серой каменной стеной. Холодными ладонями по горячему телу. Забираясь под тонкую ткань платья, сводя с ума умелыми движениями рук. Оторвался от губ, на миг заглянул в теплые карие глаза, в которых смешались недоумение и желание. Впился в тонкую шею, откинул плед, который сам же и надел на ее плечи. Она стонала, прижимая его к себе настолько близко, насколько это возможно. В действиях Малфоя почти не было нежности, что Гермионе показалось совсем не удивительным: если подумать, то секса у него не было больше трех лет. А вдруг был? Вдруг эльфы по ночам, когда она спала, приводили ему девушек? Что-то подобное ревности обожгло внутренности, но мысль об этом тут же была откинута как глупая и нелепая. И другие мысли были откинуты. К черту думать! Надоело! Обвила стройными ногами его бедра, трясущимися руками завозилась с маленькими пуговками на белоснежной рубашке. Он уже оставлял засосы на ключице. Еще немного... Рука потянулась к спине, к молнии на платье. ...вот, почти достал... Почувствовала под собой маленький узкий кармашек, но прошла дальше. "Молнию лучше расстегнуть. Тогда она ничего не почувствует". Губы не отрывались роскошной кожи, когда рука нащупала бегунок и потянула его вниз. Платье обвисло. Но он медлил. Ему нравился запах ее кожи. Нравилось ощущать ее на вкус. Нравилось, как заучка Грейнджер обвивала ногами его талию. Как стонала и притягивала к себе, будто умоляя не останавливаться. Нравилось быть возбужденным ею. Выбор есть всегда, Драко. "Живи, Драко!" Последнее мгновение. Сейчас или никогда. Бороться или нет? Отдать себя во власть порыва эмоций или покончить со всем этим раз и навсегда. Он с трудом подавил желание бросить все задумки к чертям и проскользнуть пальцами под влажную ткань ее трусов. Сорвать их, почувствовать себя в ней, насладиться ею. А потом жить долго и счастливо. Или совсем не долго и весьма трагично? "Прости, Грейнджер..." Волшебная палочка из виноградной лозы выскользнула из маленького кармашка. ...есть... Он сделал свой выбор. "Мам, пап. Мы скоро увидимся".