чсм

      Приманка была брошена в лапы врага, и он клюнул на удочку. Как правило, еда для крыс была приоритетным удовольствием сейчас, так как эта вылазка может оказаться для них не только самой тяжелой в их ничтожных жизнях, но и последней. Мышки собрались у мышеловки, рассматривая подачку, специально для них, с любовью. И с этой же любовью Ньен затянул одного крысеныша за кисею, да так, что бусинки и шарики, висящие на ней, тут же посыпались от жалких попыток выбраться из крепкой хватки за шею. Ушастый был профессионалом своего дела, и уж точно он не упустит возможность искоренить все, что могло бы помешать спокойствию хозяина; но кое-что помимо Лютера его-таки интересовало сейчас даже больше. Он то и дело косился взглядом на пол, где побитый и исколотый, лежал Ньон. Вероятно, мог бы попытаться сбежать, но пребывал в каком-то сильном аффекте от прочувствованного минуту назад. Ньен привык заменять чувство своей обеспокоенности презрением, отвращением, поэтому глядел свысока: — Долбаеб. — Он вышел из темного коридорчика и опустил взгляд на котика.       Весь в кровавых дырках, избитый и жалкий. Ньен чувствовал, как внутри него «скребутся коты», издирая душу, если она у него вообще была. Смотреть на беднягу было так тяжело, что ему пришлось бы либо уйти, либо помочь. Переступив через лежащего, он мигом понесся из комнаты, не оборачиваясь. — …Салфеточки? — Недоумевая спросил Ньон, приподняв одну бровь, а следом за ней и ушки, будучи, отчасти, то ли тронутым таким чувственным поступком, то ли удивленным такой тупостью. Сказать он этого, конечно же, не смог бы, иначе вся эта идиллия тут же прекратилась бы, а ушастого перемесили бы в кошачий фарш. Он еле заметно улыбнулся, а на щеках образовался теплый румянец.       Пока Ньен возился с каждой колотой раной на теле ушастого, в углу валялся крысиный труп, а за высоким маленьким окошком красовалась бледная луна. Ньон мог думать только о том, насколько же интимен этот весьма странный момент. Даже пошевелиться не мог то ли от боли, то ли от шока, то ли от того, что боялся как-то спугнуть котика, а терять это мгновение хотелось меньше всего. — Почему ты никогда не защищаешься? — Похоже, Ньен все-таки закончил. Это не могло не опечалить; на секунду пушистику захотелось, чтобы у него было гораздо больше ран, чтобы ушастый рвал салфеточки на кусочки в два раза дольше, чтобы еще дольше клеил их на раны и провозился бы с этим всем, тоже, намного дольше. — Ты ведь можешь. — Ньен проскользил пальцами к чужой ладони, проводя подушечками по острым коготочкам, — Они созданы не для того, чтобы терпеть, Ньон. — И в итоге приластился к ладошке щекой, вглядываясь в глаза второго. У Ньона, кажется, вместо какой-то морали, вспыхнул румянец в двойной степени, и он не мог выдавить из себя ни слова. Взгляд Ньена выглядел все таким же холодным, но в то же время, только с Ньоном он мог и испепелять, и замораживать им — из холодного к теплому он менялся за секунды, но только пушистик видел его таким, и никто больше. — Понял. — Выпалил вдруг ушастый, будто бы прочел молчание, словно книгу, пройдясь по его сокрытым мыслям, как по обычным строкам на пожелтевшей странице, пропахшей старой, но такой домашней, бумагой. — Если ты себя не защищаешь, то это всегда буду делать я. — Звучит как огромная ответственность, не так ли? Так и есть. С Ньоном проблем не оберешься. — Забыл еще один. — Прошептал Ньен и приблизился, с необычайной нежностью поцеловав последнюю ранку на щеке, под глазом, и сразу же налепил на нее кусочек салфетки.       Ньон не помнил, как ушастый быстро ушел после этой выходки, но зато помнил, как водил той ночью Ньена по дому и возился с ним повсюду, чтобы тот не врезался никуда, не упал. Иногда пушистику казалось, что после очередной выходки от Рэндала и ему бы хотелось сделать что-то ужасное с этим рыжим маньяком, и ему хотелось отомстить за глаза Ньена, но он ничего не мог заставить себя сделать, оставаясь в своем привычном ступоре. Кроме как выпросить у Лютера новые глазные яблоки для ушастого, и как можно аккуратнее и нежнее помочь ему вернуть их на места и адаптироваться под них.       Такими они были: если Ньен готов был потерять ради Ньона честь, достоинство и даже собственные глаза, то Ньон был готов уделить ему все свое время и помогать со всем, чего бы Ньен ни попросил. Они были разными, и их это устраивало, потому что они были вместе. Так же как Ньон ценил Ньена, Ньен, в свою очередь, ценил Ньона.