Снова

Ужасно. Это всё невыносимо ужасно. Ужасная погода, ужасное настроение, ужасный Иван Бессмертных. Стоит приоткрыть окно на проветривание и, кажется, влажные волосы после душа тут же заморозятся и станут сосульками. Русый сможет постучать прямо по волосам, холодно, будто в Сибири, ужас. Живет тут уже пятнадцать полных лет, но всё ещё забывает, где живет, хотя, что говорить, он забывает, что делал пять минут назад. Омск. Холодный тусклый город, скучный. Вот смотришь с окна двенадцатого этажа вдаль, на другие такие же серые дома, и думать, ну, просто ни про что не можешь, мыслей нет, эмоций тоже. Смотришь на себя в отражение окна, за которым в три раза темнее, чем в маленькой комнате с тускло горящей лампочкой, смотришь на руки, такие ужасно худые руки, покрытые шрамами и царапинами, на которых, кажется, никогда никакие мышцы не появятся, ужасно. Смотришь на длинные худые ноги, которые выглядывают из-под шорт до колена, все ноги в синяках и ссадинах, ужасно. Приподнимаешь футболку, под которой впалый живот, пытаешься напрячь мышцы, ничего не изменилось, ужасно. Смотришь в свои глаза в отражении, глаза говорят: «выйди в окно». Будто все люди умерли, сколько ни смотри в окно, ничего не поменяется, он даже асфальта не видит в белой полутьме. Снег идет, кажется, уже полвека без перерыва, на самом деле только с ночи. Снег не идет, не падает, он с разбега прыгает сразу, куда только видит, и разбивается о таких же, как он сам, лишь некоторые остаются лежать. Ваня не любит зиму, зима длится всю его жизнь.

Ваня не любит жизнь?

Ваня — не человек уже как пятнадцать лет. Ваня — никто. Вани не существует. От него осталось только тело, никакой памяти, преданных друзей, которые бы плакали за него, нет папы, который приходит после работы с коробкой сладостей, не ничего. Ничего, кроме кружки теплого чая за маленьким столом с парой сладких печенек. На кухне прохладно, надевать кофту поверх он не собирается, в душе холоднее. Суббота, в школу не надо, Бессмертных бы не пережил ещё один день в подобном месте, которое приносит лишь слёзы и боль в теле, не физическую, конечно. «Физическая боль лучше моральной» — Ваня не философ, он просто много думает, и ему намного больше нравиться делать острые линии на своих предплечьях, чем слушать упрёки женщин, которые выглядят, будто послезавтра умрут. Последний друг, который был у Вани, это была девочка Маша в садике, тогда он мечтал дружить с ней вечно, пока не умрёт. Сразу после садика ее родители переехали в спб, и она навсегда забыла его имя и тем более внешность. Ивана Бессмертных никогда не было. Больше у Вани ни желания, ни возможности завести хоть одного друга не было, потому что никто ни за что не захочет дружить с тихим и скучным парнем, который не знает даже, какой его любимый цвет, и тем более не знает в седьмом классе, где находится лучевая кость или что такое аорта. Ване стыдно, Ване плохо, Ване хочется блевать. Блевать не блинчиками с какао, которые ел с утра, блевать скорее сущностью своего внутреннего я — вывернуть себя наизнанку. Ваню никто не понимает и не помогает, а даже и если пытается помочь, то никак не может понять проблему и ее источник. Ваня — источник, он проблема. Проблема для самого себя и своей теперь одинокой мамы, с которой живет без папы уже три года. Ваня виноват. Ваня во всём виноват. У Вани на душе скребут кошки разрывая своими острыми, как то самое лезвие, когтями все его внутренности, дабы Ваня давился собственной кровью со сгустками, и хочется вспороть каждую вену, которую только может увидеть на запястье, синие и фиолетовые неровные полосы с перпендикулярными им глубокими порезами. Целый день он проводит в апатии на кровати. Только утром в себя пищу смог засунуть, к вечеру тошнило, но он уже включает третью серию второго сезона долгого и довольно интересного сериала. Мама ушла около восьми утра, в десять ужасных утра он сидел пил чай с печеньем, решил, что сделает ещё чай, но всё-таки возьмет эти клятые макароны из холодильника и переставит ноутбук с колен на рабочий стол, чтобы поесть. Около десяти ночи, пришла мама, вечером укутавшись в плед в своей маленькой темной комнате. Ваня сидит, смотрит пустым взглядом в стену и, кажется, тонет в омуте. Его маме жаль, что он такой, какой есть, она не виновата, что ещё в тринадцать лет он почти полностью закрылся от мира и от нее, она не виновата, что у русого на предплечьях куча порезов, она к этому не причастна никак, она не виновата, что Ваня ненавидит свое тело и пытается от него сбежать, она не виновата, что у Вани мешок и больше комплексов. Она точно не виновата. Тихого мальчика одноклассника никто не замечает и никто не любит, он — не кто-то там, а обычный депрессивный мальчик, у которого под толстовкой не мышцы или просто гора уверенности и любви или даже парочка засосов, у Вани под толстовкой — худое, изрезанное в порыве гнева и самоненависти, тело. Ваню никто никогда не любил, а если и любил, это было очень давно или это всего лишь была сплошная ложь. В школьном окне видно лишь двор и пару домов, люди, которые куда-то идут, какие-то его одногодки, которые выбрали жизнь получше, чем гниение в школе, в которой тебя ничему никогда не научат. Ваня не был отличником, но и хоть что-то он знал, ему ни один из предметов не нравился, но если нужно выбрать, то это была бы алгебра. Просто всё делать по правилам, а их нужно выучить и запомнить. Ване не нравилась биология, в ней нет ничего интересного, нет ничего интересного в собственном теле или каких-то там клетках, ему не хочется учить группы крови и куда какую можно вливать, ему плевать. Ведь ему же переливание делать не будут — он на это надеется. Он не любит литературу, ему плевать, что писали какие-то Пушкины и Гоголи пару столетий назад, они же были такими же людьми, а про их работы и «философства» подростки себе на страницу в Твиттере пишут: «еботня это всё». В общем, отстой ужасный и ничего интересного. В школе он сидит от утра до самого конца, даже не пытаясь отпроситься домой, дома всё такое же, только вот в школе всё же не кромешная тьма и оглушающая тишина холодных стен. В школе есть весёлые одноклассники, за которыми весело наблюдать, лишь наблюдать и никогда не говорить. Весело наблюдать за этими мамкиными модниками, которые уже в девятом классе вовсю красят волосы и модно одеваются в зипки крутые. Ване больше нравятся обычные толстовки и обычные чёрные штаны, а не которые висят так, что чуть ли не спадают с бёдер и волочатся по полу. Особенно весело наблюдать за Пешковым. Имя просто не помнит, а к нему только так и обращаются, ну, и друзья по какому-то глупому нику из Твиттера, он его тоже не помнит. Смотреть и ничего более, Бессмертных — скучный и самый обычный парень. Ваня едва существует. Он колышется между глупым бытием и пустым небытием. Обычный парень, который засыпает только после того, как полежит пару часов и закутается в плед — если не начнет реветь. Ваня — не плакса, он устал, он безумно устал. Устал от жизни своей бестолковой и ненужной никому, ему тем более. Сложно жить, когда абсолютно каждому, кто только существует в этом мире, плевать на тебя, сложно жить просто так, а не ради кого-то или чего-то. Сложно жить, когда почти каждую ночь ты рыдаешь так, что на утро болит горло и голова, и этим же утром ты идешь в школу и делаешь из себя «нормального пацана». Сплошное притворство только ради того, чтобы к тебе никто не пристал, как же больно понимать. что даже если бы ты разрыдался от боли прямо в классе, всем так же было бы плевать на тебя.

ТЫ НИКТО. ТЕБЯ НЕТ. ТЕБЯ НЕ СУЩЕСТВУЕТ. ТЫ НИЧТО.

Сложно жить, когда ты едва принимаешь, что живешь. Сложно жить, когда все остальные мечтают прийти домой и поесть, а ты мечтаешь лишь о том, чтобы провести лезвием по телу. Сложно, очень сложно. Приходя домой, зеленоглазый смотрит в глаза своей маме с ненавистью, которая вдруг появилась будто из ниоткуда.

Ничто ведь не появляется из ниоткуда?

На ее вопрос: «что не так?» Ваня лишь молчит и смотрит уже устало и пусто, просто проходит мимо нее в свою комнату, игнорируя другие вопросы, которые летели уже в стену. Как же хотелось порой умереть, просто слыша ее голос и вопросы, на которые он бы ни за что в жизни не ответил. Больно, ужасно больно. В кишках — куча гниющего мусора и всё к чертям разорвано, существует теперь только ошмётками каких-то органов, которые уже и не разберешь совсем. В районе легких — дыра размером в вселенную в которой больше ничего нет, а может, никогда и не было. А в голове остались лишь мысли, точнее, ужасный их комок, на который, как только взглянешь, так тебя сразу ноги поведут в сторону туалета, чтобы очистить свой желудок от обеда. Настолько мысли отвратны. До четырнадцати лет Ваня ещё был счастлив чаще, чем раз в неделю, тогда хотелось смеяться и шутить. Тогда совсем не хотелось задушить себя, тогда не хотелось в один из холодных вечером прыгнуть с окна. Было лучше. «Все эти сукины дети убили во мне общительного ребенка, сделав бездушной тварью, которая открывает рот только чтобы сказать да» — Ваня не философ, Ваня просто много думает. Никто не виноват, кроме Вани, никто, но… Не он затыкал себе рот лишний раз, когда что-то говорил, не он не обращал на себя внимание, когда плакал из-за вывихнутой руки в коридоре школы, потому что его старшеклассник пнул. Не он на себя кричал, потому что папа ушел якобы из-за него. «Истерить и ругаться нужно поменьше» — не хватило бы мальчику смелости сказать. Не из-за самого себя он боится громких звуков, да так, что подпрыгивает каждый раз, когда слышит, и тут же чувствует, что внутри сердце ужасно отчетливо бьется. Не из-за своего желания он начал резаться, и мечтать умереть.

Ваня всё ещё виноват?

Бессмертных было ужасно некомфортно в собственном теле, вот просто потом, что оно такое, какое есть. Если бы Ваня был откровенным не только в своих желаниях, а и в мыслях тоже, но сказал бы самому себе, что не он совсем в этом всём виноват. Но нет. Только он, только он во всём этом виноват. Он мог это всё закончить ещё год назад, когда стоял на крыше соседнего дома, прямо на краю, за перилами парапета. Но не сделал же, не прыгнул. Это он тоже в себе ненавидит. Эту ебливую надежду. Из-за которой он всё ещё не лежит где-нибудь в виде тупого фарша и кровавого месива из внутренностей, костей и связок. Что бы он только не делал и что бы не происходило, он всё ещё во что-то верил. Это ужасно — жить такую жизнь. Жизнь, которая вся и полностью является пассивным суицидом. Жаль, только пассивным. В его девятом «Б» классе он всегда был пустым местом, и только был разве тем пацаном, с самой красивой фамилией на всю параллель четырех классов. Не более. Он почти всегда молчал, говорил, только когда его спрашивали что-то по уроку учителя или иногда какой-то одноклассник. Вдруг в классе после третьего урока истории заиграла одна из его любимых песен. «Боже, не включай снова что-то сопливое и пидорское» — сказал один из друзей Пешкова с короткими коричневыми волосами, Влад, кажется. Класс был полу-пустой, потому что почти все ушли в курилку возле лестницы. Русый думал о том, чтобы тоже начать курить, но слишком ему сложно было бы достать сигареты эти, а электронки — не то совсем. В классе остались только пара человек, среди которых был сам Ваня. Под эту, включенную Пешковым, песню только тот прыгал и подпевал: — Ты пахнешь мятой в футболочке помятой! — подпевал громко тот кучерявый. Ваня сам непроизвольно начал. еле открывая рот, шепотом подпевать, но только так, чтобы никто ни за что этого не увидел и не услышал. Русый ногой качал едва под столом под музыку, сам он лежал на парте, положив голову на руки, и уперся подбородком в изгиб локтя. Пешков всё ещё скакал почти по всему классу, как ненормальный, хотя песня почти закончилась. Уже под другую песню тот не так оглашенно прыгал и не кричал уже — устал, наконец. Ваня, смотря на него, мысленно улыбнулся, он так не может совсем, он не может вот так просто начать почти во всё горло подпевать песне и радоваться просто так. Он бы даже не вспомнил, когда последний раз улыбался вообще — неделю назад, кажется. Смотреть на кучерявого больше не было сил. На этом, собственно, все интересности в школе и заканчивались. Идти Ване со школы было всего десять минут, на улице было очень ярко от снега, но в то же время на небе были только серые тучи, деревья все давно без листьев. Бессмертных всю свою жизнь, сколько себя помнит, ходил один в школу, и со школы тоже, и ему бы не хотелось с кем-то ходить, ужасно не нравилась картинка в голове, что его кто-то может отвлекать от своих мыслей. Да и просто чье-то присутствие тревожило немного, ему не нравилось даже то, что рядом с ним может идти такой же школьник в сторону своего дома, который совпал с маршрутом Вани. Дома его и мама-то не ждёт, она слишком поздно всегда приходит, а маме-то и плевать совсем, есть ли ее сын в десять ночи дома. где-то шляется или хрен знает, у кого в квартире лежит пьяный. Она так не думает, конечно, у русого нету друзей и не факт, что когда-то появятся, Ваня — «не такой» как все. Дом встречает всегда одинаково — темнотой серых стен, на которые, когда смотришь, сразу задумываешься, жив ли ты вообще.

Ничего не существует.

Это иллюзия.

Тебя нет.

Ничего нет.

Бессмертных не редко ловил дереализацию. Это было неприятно до жути, но он вроде привык к этому чувству нереальности. Он просто делает вид. что всё как всегда, у него под ногами не плывёт пол и нет чувства того, что каждый шаг — будто в пропасть, и ты не знаешь, упадёшь ли в следующую секунду. Смотришь, смотришь, смотришь. На руки, свои ноги, на тело, рассматриваешь каждый сантиметр пальцев и не понимаешь, настоящие или нет. Вроде понимаешь, что всё хорошо, но в то же время ужасная паника охватывает за пару секунд. Всё проходит незаметно и быстро, но осадок остается неприятный. Что утром в окне — темнота страшная. что вечером со школы. Жить радостно невозможно по настройкам изначально. У Вани нет никаких хобби, только иногда под руку попадается карандаш обычный, да тетрадка, неиспользованная еще. Это было единственное дело, что приносило хоть немного радости в последние полгода его жизни. Но сейчас ничего рисовать не хотелось от слова совсем. В груди всё увеличивалась чёрная дыра, которая всасывала в себя самого Ваню, поглощая его с потрохами, не оставляя даже намёка на его прошлое существование.

***

На полу нож, острый блестящий нож. В голове ничего. Пустота полная. Мыслей нет, нет ничего. Вани больше нет. Ваня наклоняется и тянется за ножом, берёт его за удобную ручку. Рассматривает долго, в руках вертит, смотрит, взглядом проводит по лезвию, потом пальцем. Острое очень. Ощущение неприятное, боль чувствуется тонкой горящей линией, щекотно. Тупой звук лезвия, трущегося о горло. Раскрывающаяся глубокая горизонтальная рана. Густой, быстро льющийся, поток крови. Боль во всём теле. Ноги подкашиваются, нож выскальзывает из руки, звук метала о паркет. Жар по всему телу, за металлом упало и бессильное тяжелое тело. Тьма в глазах, вокруг мрак. Опоры под ногами больше нет. Всё растворилось.

Ивана Бессмертных больше не существует.