Latchkey Child

— Кельвин? Колорадо проплывало мимо в сухих коричневых и пыльных оттенках загара, неровный горизонт обещал возвышающиеся горы, если только они подождут еще несколько часов. — Кельвин? Посмотри на меня. Их машина была старым Фордом, эмблема на руле поцарапана и выцвела, CD-плеер давно исчез, а сиденья были жесткими, как доски. Пока они ехали по разросшемуся пригороду Денвера, радио то включалось, то выключалось. — Я останавливаюсь. …засуха продолжится еще год, рационирование воды и ограничения на полив газонов заставляют домовладельцев требовать проложения трубопровода к… Дорога, на которую они выехали, была безлюдная и длинная, она тянулась до ветхого сарая, два скудных дерева отбрасывали тень на грязное лобовое стекло автомобиля. Двигатель заглох с облегченным ворчанием. Радио полностью отключилось. Грубые пальцы схватили его за подбородок и заставили посмотреть в сузившиеся, обеспокоенные-или-подозревающие-решай-сам карие глаза, ее рот сжался в уголках, а брови нахмурились. Ее голос понизился, что было так близко к озабоченности. — Что случилось? — Она отпустила его подбородок, чтобы прижать тыльную сторону ладони к его лбу, ее хмурый взгляд стал еще глубже. — У тебя нет температуры. — Что? — сказал он и сам удивился своему голосу. Он был… выше. Не мальчишеский, конечно, но явно выше. — Ты не переставал смотреть. Я подумала, что ты что-то увидел. — Она говорила со значением, причем «что-то» означало «то, от чего мы бежим». «Она была близка», подумал Нил. Он видел что-то. Женщина с густыми вьющимися каштановыми волосами, лицо Мэри Хэтфорд было постоянно испещрено стрессами и переживаниями, под глазами зарождались синяки, а кожа обветрилась от многодневных прогулок под жарким солнцем. Когда-то она жила в роскоши, но сейчас никто не увидел бы этого. Время обошлось с ней милостиво, превратив холодную красоту в умную грацию. Он мог называть ее мамой, и это было решением, потому что он не мог подобрать имя, которым она называлась этот одинокий участок дороги в Колорадо. Она сказала «Кельвин». Кельвин просуществовал недолго. Полгода, а потом они переехали в Вайоминг, и он стал Алексом. «Какой необычный сон», — подумал он, кровь стучала в ушах, а окружающее было далеко. Ему уже несколько месяцев не снилась его мать. У него уже много лет не было такого яркого сна, в котором не было бы крови и страха. Она щелкнула пальцами перед его лицом. Он вздрогнул, сердце бешено заколотилось; затем он посмотрел на развалившийся сарай рядом с ними и прижался лицом к стеклу, чтобы проверить деревья, потому что Ромеро или Джексон должны были быть где-то рядом. Может быть, это будет Лола. Возможно, не сам Мясник — когда речь шла о воспоминаниях об отце, эти кошмары никогда не пытались имитировать надежду. Странно было осознавать это и во сне, но фигура матери всегда была подсказкой. — Ты опять пялишься, — сказала Мэри, беспокойство отступило под жестким недовольством. Он сразу понял, что она проявляет нетерпение, и даже после стольких лет у него свело живот от этого тона. — Дыши, Кельвин. Нам нужно добраться до Брекенриджа до захода солнца. — Просто езжай, — сказал он, усаживаясь обратно на свое сиденье и не сводя с нее глаз. Вдалеке виднелся недавно покрашенный фермерский дом. Может быть, Ичиро выйдет из него, укрепив свою власть над любым аспектом жизни Нила, каким только пожелает. Он представил себе невозмутимого смертоносного мужчину в поношенной фланели и ворсистой соломенной шляпе и задохнулся от истерики. — Что с тобой? — прошипела его мать, ее тонкие пальцы впились в его плечи. — Прекрати. Кельвин, остановись. Он не мог. Он смеялся до слез, а потом продолжал смеяться сквозь слезы, пока не перестал дышать, зажав голову между коленями, в то время, как мать говорила ему: дыши, дыши, ты паникуешь, все хорошо, мы в порядке, успокойся, дыши. Это был сон. Какая разница, что он делал? *** Перед Колорадо он вспомнил, как готовил Эндрю кофе в доме в Колумбии. За неделю до летней практики он собирался стать капитаном пятого курса в Пальметто, в то время, как Эндрю перешел бы играть вратарем в Джетс. — Твой выбор слов сегодня исключительно неудачен, — сказал он Нилу, опираясь бедром о стойку и вилкой размазывая яичницу по тарелке, утро было ленивым и тихим, не таким отвлекающим, как хотелось бы Нилу, но это, наверное, было хорошо. — Я не двигаюсь дальше. То же самое на большем корте. — Это Корт, — сказал Нил, потому что даже если это и было предназначенное будущее со своими ошейниками и цепями, часть одиннадцатилетнего ребенка, которая хотела только играть в экси весь день каждый день, не могла поверить, что это будет его золотая клетка, и более того, что Эндрю будет там с ним. Все еще даже не началось, а он уже мог сказать, что этот пятый год не мог закончиться достаточно быстро. Как бы ему ни хотелось видеть тренера Ваймака и Эбби, он не был в восторге от остальной команды и пустых общежитий. Эндрю едва удержался от того, чтобы не закатить глаза, сказал ему, чтобы тот не сжег кофе, и что он будет есть в гостиной. Нил мог бы присоединиться к нему, когда не будет изображать из себя поклонника-наркомана. Он не сжег кофе, и ему пришло в голову еще кое-что спросить у Эндрю. Вторая половина дня была такой же ленивой, как и утро. Они планировали поужинать в ресторане, и Эндрю сел за руль. Они должны были уехать и вернуться, если Нил спал и видел сон, но он не мог вспомнить ни одной детали о ресторане. Но опять же — сны играли с воспоминаниями, сгущая все в ключевые моменты и запутывая логику. И хотя поездка в горы, казалось, тянулась вечно, мать притворялась, что не наблюдает за ним краем глаза, а он ни разу не взглянул в ее сторону, чтобы она не загорелась, это было еще одной особенностью этого сна. Скалистые горы росли постепенно, а затем все сразу. Аварийные стоки стали обычным явлением, грузовики медленно поднимались и ломались на полном ходу; мимо проносились немытые джипы с туристическим снаряжением и водными лыжами, пристегнутыми сверху, их водители и пассажиры были длинноволосыми и ярко одетыми; пейзаж стал пестрым, красным и зеленым, реки текли глубокими оврагами вокруг ветхих, четырехугольных городков и старых заброшенных шахт. После нескольких часов, проведенных на равнине, и многих лет, прошедших с тех пор, как он здесь побывал, у Нила перехватило дыхание. Мотель, в котором они остановились, был приземистым зданием в пяти кварталах от горнолыжного курорта, а его портье — красноглазой и медлительной. Взяв деньги его матери, она передала им ключи и вернулась к своим чипсам, не обращая внимания и не интересуясь их уходом. Так им больше нравилось. Сам номер не ремонтировался с семидесятых годов, ковровое покрытие лохматое, а односпальная кровать низко перекашивалась на одну сторону. Они бросили свои сумки рядом с кроватью. Нил принял душ, трубы скрипели, а вода была теплой. Мэри сказала ему посмотреть новости и сама пошла в душ. Телевизор потрескивал и шипел, по экрану бежала тонкая рябь, и его взгляд зацепился за дату в углу. Он сдержал смех, потому что ничего особенного не чувствовал. Его мать вышла с влажными волосами, оттенок которых был ближе к ее естественному цвету, и достала из сумки их ужин. Она дала ему целый апельсин, а не разделила его, сказав, что он все еще бледен и ему нужно поддерживать уровень сахара. Они выбросили кожуру и обертки, еще час смотрели новости и, наконец, забрались в постель с пистолетом (она) и ножом (он) под подушками, спина к спине и в тишине, и Нил предположил, что она заснула. Нил заставил себя сделать то же, но мысли отказывались успокаиваться. Когда она проснулась, они собрали вещи с первыми лучами солнца, взяли на стойке регистрации «New York Times Today» и отправились в путь. Мэри вела машину, а он изучал ее. Дата привлекла его внимание и задержала его. Поддавшись импульсу, он спросил: — Мы едем в Сиэтл? Она подняла бровь и с терпением, которое она редко испытывала и которое должно было быть вызвано тем, что он весь день вел себя как не в своей тарелке, сказала: — Нет. Мы поселимся в Аризоне, недалеко от Финикса, потому что меня перевели в западное отделение моей консалтинговой фирмы. Мы уже обсуждали это, Кельвин. Нужно ли нам повторять это снова? Конечно, они не собирались ехать в Сиэтл. Мяснику нужно было еще два года, чтобы догнать их. И это было за семь лет до ленивого утра в Колумбии с Эндрю. Семь лет до начала его одинокого пятого года и вступления нового вратаря в Джетс, шесть лет до вступления Кевина Дэя в Санс, пять лет до того, как Мэтт Бойд сделал предложение Дэн Уайлдс, четыре года до того, как Элисон Рейнольдс окончила университет и отправилась в путешествие по пляжам Флориды с Рене Уокер. За три года до того, как Нил Джостен подписал контракт с Пальметто и, в конце концов, перестал бежать. Кельвин и его мать все еще убегали. Он сглотнул комок в горле, оглянувшись на Мэри, целую и невредимую, живую и такую, такую напуганную. — Да, — сказал он, — думаю, да. Если ты не возражаешь, мама. Какой необычный сон. Он хотел бы проснуться. *** Она пробежалась по своей и его предыстории, начиная с того момента, когда его несуществующий отец оставил их, и заканчивая тем, как бывший босс увидел ее потенциал и повысил до главного менеджера. Ее знакомые подделали налоговые формы и рабочие документы, и у нее даже был идентификационный значок, связанный с фирмой, которая существовала только в Интернете. Западный филиал был очень маленьким и имел свою собственную информационную страницу на сайте компании, и «ох, вы никогда не слышали о нем раньше в этом захолустном городке?» Именно поэтому она и была здесь, чтобы продвигать его имя. Он учился в девятом классе, имея записи только в одной школе в Вермонте, в котором прожил всю свою жизнь до перевода матери. Любил книги, был черноволосым и кареглазым, предпочитал библиотеку спортивному залу. В общем, был ничем не примечателен. Их домом была тесная двухкомнатная квартира над магазином по продаже газонов и садов. Мэри работала дома, или так думали ее соседи. Нил ходил в школу, среднюю и старшую, в которой училось девятьсот человек. Их цвета — золотой и белый, они были Стингерами с талисманом в виде осы. Его поставили в пару с яркой одиннадцатиклассницей по имени Саванна, которая рассказала ему, что переехала сюда три года назад из соседней индейской резервации — Рез, как она ее называла, — и что сначала ей здесь не нравилось, но учителя были веселыми, а ученики — нормальными, за исключением Элизабет Тодд, которая спала с бывшим своей лучшей подруги, и Айзека Рейеса, который был тем самым придурком бывшим, а также защитником команды экси. Он помнил Саванну больше, чем то, какие классы он посещал. Она была умной, веселой девочкой, вспышкой доброты, которую ему не пришлось объяснять матери. Он помнил, как сидел с ней за обедом, занимался с ней в библиотеке, а потом сознательно решил не представлять ее матери. Он помнил, как Саванна прижала его, тощего пятнадцатилетнего подростка, который почти ничего не знал, к стене и прикусила его губу, после чего он отпихнул ее и убежал, потому что это оставило след, а когда он наконец приполз домой, мать оставила еще больший след на его челюсти. Этого еще не произошло. Это была их первая встреча. Он чувствовал боль в челюсти всякий раз, когда она заправляла волосы за ухо, и переводил взгляд куда-то в другое место. Она показала ему классы, столовую, библиотеку и поле экси, которое было таким же официальным, как в Миллпорте, и фактически представлялось как футбольное поле. Он замешкался у его края, когда школа закончилась и Саванна ушла, наблюдая с тротуара, как футбольная команда проводит разминку на одной половине, а игроки экси разминаются на другой. Со странным чувством в груди он побежал обратно к их квартире, сдерживая боль в ногах. Через три дня после переезда в Лок-Спрингс он заставил себя по-настоящему посмотреть на себя. В зеркале, которое за семь лет стало для него привычным, хотя и нелюбимым, он увидел себя же ребенком и тревожным подростком. Крепкие мышцы, наработанные за четыре года занятий в Пальметто, сменились жилистыми, тощими мышцами убегающего подростка, кожа натянулась на все еще растущих костях, а щеки пухлые от остатков детского жира. Несмотря на нерациональное питание и лишь периодические перекусы в дороге, линия челюсти была мягкой, ноги и руки относительно гладкими, но что-то в его лице было не так, и он с ужасом понял, что это в основном из-за того, что волосы у него были черные, глаза карие, а отец существовал, в лучшем случае, как призрак в его скулах и ушах. Что особенно примечательно, его руки и лицо были гладкими. Тыканье и растягивание левой щеки ничего не изменили. А вот Рико Морияма и прикуриватель — да. Через сколько, три года? Четыре? Почти через четыре. По крайней мере, его торс не выглядел так уж сильно изменившимся, ни спереди, ни сзади. По крайней мере. Хах. В какой-то момент он подумал, не изменится ли он вообще, не покажется ли двадцатидвухлетний возраст пятнадцатилетнему в глазах или изгибе рта, но он не мог полностью вспомнить, как выглядел пятнадцатилетним, и не увидел в напряженном, недоверчивом лице подростка ни крупицы более счастливого, свободного молодого человека. Всегда ли он выглядел таким зажатым, или это результат пятнадцатилетнего возраста? Поздновато было думать, что у Саванны странный вкус на мальчиков. Или слишком рано. Он не знал. Прошла неделя, потом две. Они спали спина к спине. Вместе завтракали и ужинали, и он уворачивался от взгляда Мэри, но наблюдал за ней всякий раз, когда думал, что она может не сдержаться, чтобы не смотреть на него. В школе он говорил, когда с ним разговаривали. В квартире он донимал свою кожу, морщась от каждого щипка и потягивания и думая, когда же он проснется. Черт, пожалуйста, пусть он проснется. Во вторник вечером, когда погода была жаркой и сухой, а мать принимала душ, он импульсивно переключил телевизор с CNN на ESPN. Внизу на желтом баннере красовался заголовок: «ЛЮБИМЦЫ ЭКСИ — КУДА ОНИ ПОЙДУТ ДАЛЬШЕ?». Сезон обучения в колледже начался, но репортеры сделали перерыв в ранней прополке, чтобы задать вопрос, который на самом деле был не столько вопросом, сколько освещением того, куда Кевин Дэй и Рико Морияма планируют поступать после окончания школы. Конечно, ожидалось, что они присоединятся к лучшим, и ходили слухи, что летом они тренировались в Эверморе, но несколько человек предположили, что тренер Воронов будет благосклонен к ним, если они перейдут в Эдгар Аллан, и гадали, повлияет ли это на отношения вундеркиндов экси с их потенциальными товарищами по команде. Обычно мама давала пощечину за просмотр всего, что связано с экси, но он переключил канал задолго до того, как она закончила принимать душ. Черная тушь на скуле младшего Дэя преследовала его сильнее, чем поцелуй. Застыв в дверном проеме ванной комнаты, мать сузила на него глаза и стиснула челюсть. Он думал, что спрятал эмоции, но она знала его лучше, чем кто-либо другой, и не теряя времени, села рядом с ним на кровать и вцепилась в его запястья, впиваясь ногтями. — Что с тобой? — потребовала она, и ему показалось, что он уловил страх. — Я не понимаю, о чем ты, — сказал он, но не смог справиться с неловкостью или неусидчивостью, которая могла бы быть у его молодого «я». На его собственный слух, он звучал скорее раздраженным, чем испуганным. — Ты ведешь себя как кто-то другой с тех пор, как мы сюда приехали. Есть ли что-то, о чем ты мне не говоришь? — Ничего. — Кельвин, — шипела она, вымышленное имя использовалось даже здесь, только для них двоих, — не лги мне. Рот перекосился, он дернулся назад в ее хватке; она крепче сжала его, и на краткий миг на ее лице промелькнул шок. Это было то, чего ему следовало опасаться, он знал — его кости знали, во всяком случае, запомнившийся, выученный страх, когда непоколебимую мать заставали врасплох. — Я не лгу. — Мы должны помогать друг другу, — сказала она ему, шок прошел и сменился исследующим взглядом. — В чем дело? Кто-то задает слишком много вопросов? Учитель? Кто-то в городе? — Пауза. Хмурый взгляд. — Ты встречаешься с девушкой? Ему хотелось смеяться. Даже если Эндрю не был и половиной того, что он отчаянно хотел вернуть, даже если бы он мог забыть предупреждения Мэри, девочки в его классе напоминали ему детей, все эти кривляния, нерешительность и заботы маленького мира. — Я… — начал он, затем остановился. Она ждала, терпеливо ожидая, по крайней мере, этого. Он смотрел на нее. Может быть. Может быть, это было оно. Может быть, он мог бы… — Я сплю. Пауза. — Что? — Я сплю, — повторил он с еще большим рвением. В любую секунду его чертов мозг мог понять, что его не обманывают, и он проснется. — Все это не реально. Я не в Лок-Спрингсе, штат Аризона, я в Колумбии, Южная Каролина, за неделю до последнего года обучения в Пальметто. Ты мертва. — Ее глаза расширились, хватка ослабла. Окрыленный, чувствуя, что все вокруг стало легким и далеким, он понесся вперед. — Ты — прах в Тихом океане. Ты истекла кровью в Калифорнии на пляже, и я сжег твое т… Она закрыла ему рот рукой, а другой ударила по затылку, ее лицо было белым, как простыня, а плечи напряженными. Он рухнул обратно в свое тело, сюрреалистическая пленка между ним и миром разорвалась, и тесная квартира отразилась в резких, четких деталях. — Я не знаю, что на тебя нашло, но ты не уйдешь с глаз моих до тех пор, пока мы не выясним это. — Ее глаза искали его, лицо сжалось и вытянулось от ужаса. Что бы она ни нашла, она пробормотала. — Болен. Ты, должно быть, болен. Стресс доконал тебя. Я должна была этого ожидать; всегда говорят, что подростки трудные, и ты не исключение. А потом: — Мы никогда не останавливались в Южной Каролине. Ты никогда не был в штате Пальметто. Мы всегда жили в Чикаго, пока моя работа не привела нас сюда, в Лок-Спрингс. Ее рука сомкнулась над его ртом. Он не смел пошевелиться, но ее пальцы крепко сжали его волосы. — Я не умерла. — Она сказала, ее глаза буравили его. — И ты тоже. Наши жизни принадлежат нам. Я уберу свою руку. Ты покажешь мне, чему научился в классе за вводную неделю. Хорошо? Кивни, если понял. Он кивнул. Она убрала руку. Он достал свои конспекты лекций по мировым культурам, и Мэри тихо сидела рядом с ним, пока он устно повторял их, Южная Африка, Нельсон Мандела и Апартеид были такими же чужими, как и окружающий его мир. В течение всей недели она отправила его на больничный, и, верный своему слову, он не исчезал из ее поля зрения, кроме как в туалет. Вместе они делали покупки на фермерском рынке и в маленьких магазинах, которые еще не были оборудованы камерами для вещей. Они вместе заправляли свой старый темно-синий Форд, чистили его сиденья и проверяли, чтобы двигатель был в рабочем состоянии для быстрой езды. Они вместе завтракали и ужинали, обед пропускали в целях экономии. Вместе засыпали друг за другом. Мать следила за каждым его шагом, каждое утро и вечер спрашивая, кто они такие, куда едут, что делают и почему хранят оружие под подушкой. Они были Кельвин и Сьюзен Бакстер, они никуда не собирались, они обосновались в Лок-Спрингс после переезда из Чикаго, и держали оружие под подушкой, потому что, возможно, им придется исчезнуть быстрее, чем планировали, и должны быть готовы. Старые, знакомые ответы, которые он когда-то думал, что похоронил в Калифорнии, а потом понял, что на самом деле похоронил в темном подвале Натана Веснински. В тишине Нил подумал, не сошел ли он с ума. Судя по ее взгляду, Мэри думала о том же. *** Было воскресенье после того рокового вторника, и если он не был безумен до этого, то собирался сойти с ума от того, что никогда не отходил от матери. Когда-то это успокаивало. Он помнил, как думал, что это успокаивает, что она всегда рядом и с ним, но потом был одинокий год в Миллпорте и еще четыре года семьи, которая доверила ему пространство и научила, что можно уйти, не уходя, и ему было двадцать два, а не два, и защита Мэри душила его. Окно в ванной было слишком маленьким, чтобы вылезти через него, а все бритвы, ножницы и ножи (даже тот, который он должен был держать под подушкой) она убрала в свой вещевой мешок, что казалось ему единственной причиной, по которой она позволяла ему мыться одному. Если он задерживался, она стучала в дверь, пока он не отвечал: «Я в порядке!» Черт возьми. Он был сумасшедшим, а не самоубийцей. С другой стороны, — подумал он, когда они сидели бок о бок с ужином в микроволновке и смотрели репортажи о повторной эскалации американских войск в Иране, — возможно, она меньше беспокоилась о том, что он сделает с собой, и больше — о том, что он сделает с ней. Он сказал ей, что она мертва, и намекнул, что сжег ее тело. Не мог же он рассказать о друзьях, которых завел, или обо всех играх в экси, в которые он играл. О, нет, конечно, нет. Ты идиот, сказал он себе. Это звучало до жути похоже на Эндрю, и он с еще большим рвением вонзил нож в кукурузу. Ко всему прочему, он все еще не мог спокойно смотреть в глаза матери. Она была мертва. Она была мертва. Он хотел, чтобы она не была мертва, но так не получалось, и он… смирился с этим, немного, вроде бы, но живая дышащая модель ее образа означала, что он резко вспомнил, как она любила читать перед сном, и как хорошо она умела краситься, маскироваться и говорить на разных языках, и как она с бесконечным терпением помогала ему решать трудные домашние задания, если все остальное в тот день шло хорошо. Находясь рядом с ней, было трудно дышать, не говоря уже о том, чтобы думать, и через пять дней он был готов отдать собственную правую руку, чтобы убедить ее в том, что он в порядке и все хорошо, и верит ей, и никогда не учился в Пальметто и не жил в Колумбии, Южная Каролина, если бы только он мог вернуться в школу и не быть здесь. Впервые за много лет ему захотелось бежать, пока он ничего не сможет вспомнить — ни прошлого, ни настоящего, ни будущего. В тот вечер она поджала губы и сказала: «Давай готовиться ко сну»; и он знал, что она знает, что он все еще думает о будущем, где она мертва, как о реальном, и он ни за что не вернется в школу в понедельник. Подделать справку от врача — не проблема, но если так пойдет и дальше, она может вообще забрать его из школы. Она заставила его лечь и подождала, пока он не заснет, чтобы принять душ. Он подумал, не было ли будущее сном. Лисы были слишком хороши, чтобы быть правдой. Они были грубыми, конечно, как правило, и первый год был адом, все, от чего его мать и он провели почти десять лет, убегая, уместилось в девять безумных месяцев, но к концу… Даже после четырех лет он просыпался по утрам и думал, не лгал ли он себе о том, что произошло, и не было ли все это лихорадочным сном умирающего. Тогда Ники вздыхал о чем-то, что Эрик сделал в Германии, или Мэтт приглашал его на обед, или — по мере того, как шло время, и первоначальный состав Лисов выпускался — они собирались со всех уголков страны или общались по скайпу с теми, кто не мог приехать, брали отпуск и просто были вместе. Воссоединение никогда не было проблемой. Это был… это мог быть сон. Он не думал, что у него могло быть такое живое воображение, не говоря уже о том, чтобы создать что-то настолько хорошее, но прошел уже почти месяц с тех пор, как он проснулся на пассажирском сиденье машины, ехавшей по Колорадо, и его сомнения становились все сильнее, а нервы все больше расшатывались. Пришла мысль, что если все это было сном, то в реальной жизни таких людей быть не может. Если бы он поехал в Колумбию, то не нашел бы ни дома, который мог бы открыть его будущий запасной ключ, ни бармена по имени Роланд, который дал работу двум захудалым близнецам. Если бы он поехал в Нью-Йорк, то не нашел бы буйную мать Мэтта. Если бы он поехал в Германию, то не встретил бы Ники, который наконец-то начал дышать после долгих лет ненависти и молчания. За семь лет до этих воспоминаний Рене Уокер, Дэн Уайлдс и Элисон Рейнольдс будут учиться первый год в Пальметто. Он был в Аризоне. Он никак не мог добраться до Южной Каролины целым и невредимым, как пятнадцатилетний подросток, путешествующий автостопом, ни в какие сроки и не доведя свою мать до сердечного приступа. И в любом случае, они бы его не узнали — подумали бы, что он такой же сумасшедший, каким, несомненно, и был. Если бы они вообще существовали. И что ты собираешься делать? Переживать эти два года, пока тебя не заберут из раздевалки Миллпорта? А что будет, если все это было фальшивкой, а ты слишком обезумел от ожидания, чтобы рассказать? С каких это пор у Эндрю появился такой четкий голос в голове? О. Эндрю. Близнецы Миньярд. Гипотетически, их бы не существовало. Не было никакого Эндрю в системе опеки, переходящего из одного дома в другой, пока Хиггинс не наткнулся на Аарона, Тильда не заговорила, а Касс… О. О. Займись чем-нибудь продуктивным, сказал ему голос, похожий на голос Эндрю, или же он сам себе сказал. Не жди вечно. Так люди умирают. За закрытой дверью из скрипучих труб хлестала вода. Нил взял из сумки матери достаточно денег, чтобы доехать до Калифорнии, перекинул сумку через плечо и выскочил за дверь, тщательно закрыв ее за собой. Когда оказался на улице, он достал свой телефон, затаил дыхание от дыма и боли и отправил сообщение: «Пока. Не волнуйся». Он чуть не написал «Я люблю тебя», но это было чувство, выросшее за годы расстояния, и, в любом случае, это был их код, означающий «он здесь, у него есть я» и «беги, живи, борись еще один день», и он хотел дать ей фору на случай, если она придет искать. Он не был уверен, что она придет. Он надеялся, что нет. Он вернется, если все это было сном, а шансы на это были велики. Автостопом он не доберется до Южной Каролины за месяц, тем более что его талант к маскировке несколько подзабылся, но до района залива Сан-Франциско он доберется менее чем за три дня. (После отправки сообщения он отключил мобильный телефон и не хотел об этом думать). (По правде говоря, ощущение того, что он давит на себя и затыкает рот, было самым знакомым с тех пор, как он проснулся). Сожаление и чувство вины нарастали в нем, пока он держал в руке черный телефон и смотрел на выключенный экран. Но может быть, может быть… так все будет лучше. Натан был жив, но он был в тюрьме, а его люди не выйдут на их след по крайней мере в течение шести месяцев, или так говорили ему его безумные выдумки. Может быть, может быть (и он зарывает телефон на дно сумки, рубашки и брюки складывает, а бирки загибает), он найдет ложь, в которую сможет поверить.