avalanche

У нас с тобой так много воспоминаний. Не дай им исчезнуть.

      Прохладный воздух вихрем влетает в помещение, принося с собой ледяные крупицы, что в этом году появились слишком рано. Небо уже неделю было успокаивающе-серым, таким спокойным и одновременно пустым. Таким, каким становился и я с каждой новой отметкой на календаре. — Думаю, тебе будет проще, если ты станешь записывать все, Калум. Все, что помнишь, что происходит, что планируешь. То, что по твоему мнению очень важно, неотъемлемые части тебя, которые ты не хочешь забыть, потерять, — доктор Мейс, по обыкновению снисходительно улыбавшись, смотрит в распахнутое окно, за которым пролетают юркие маленькие птички, прячущиеся от холода. — Смотри, что я тебе принес, — он выдвинул ящик стола, доставая что-то лиловое, обклеенное детскими наклейками. — Ежедневник? — пытаюсь смотреть ровно, не отвлекаясь на спутанные мысли о том, как рано пришел снег, покрывающий улицы словно глазурь на рождественских кексах. Люблю апельсиновые кексы с корицей и иногда шоколадом. Они пахнут так, словно рождество измельчили и, смешав с молоком, разлили по формам, ставя в духовку.       И у меня снова не выходит выстраивать в голове ровную линию размышлений, перескакивая с одного на другое. — Да, Мейси сделала для тебя, уж больно ты ей понравился, кудрявый, — он улыбается, делая вид, что все нормально и до жути обыденно, будто так и надо. Словно и было задумано, чтобы в двадцать седьмой день ноября я сидел в неврологии, вдыхая запах дезинфицирующих средств и дешевого растворимого кофе. — Передайте ей, что я благодарен за это, — руки окутаны нервным тремором, поэтому беру блокнот как можно скорее, кладя его между ладонями, сжимая до побеления пальцев. — Встретимся через неделю, Кэл. Удачи. — До свидания, Ли, — выдыхаю.       Не утруждаясь застегнуть куртку, вырываюсь на улицу, обматывая вокруг шеи клетчатый шарф и следуя в какую-нибудь кофейню. Мысли просто необходимо привести в допустимый порядок, выпить чего-нибудь горячего и поскорей освободиться от мрачности стерильных проходов и кабинетов, которые пробираются морозом в каждую клеточку тела. Как будто снег идёт не на улице, а на каждом этаже здания.       Зима наступила так преждевременно, будто давая мне последний шанс насладиться прохладными снежинками и паром изо рта перед тем, как это перестанет для меня что-то значить, растаяв в мыслях как первый снег.       Он сказал записывать то, что для меня важно и имеет значение, но так уж получается, что это один лишь человек. Поэтому, стараясь как можно аккуратнее, пишу на форзаце черными чернилами: «Эван. Эви. Малыш Эв».       Закусываю край ручки, пытаясь сложить мысли в одно. Сформировать то, что крутится на кончике языка и в потоке рассыпчатых мыслей. И более крупным шрифтом, чуть ниже, вывожу некое послание, письмо, которое он, вероятно, никогда не прочтёт:       «Если бы твои глаза были чуть менее голубыми, волосы не такими мягкими, а руки не такими теплыми, то я бы все равно любил тебя настолько, насколько способен. Каждую твою мелочь, слово, улыбку. Все, что пока еще остается в моей памяти, но с каждым днем становится все более и более мутным. Я так тебя люблю. И так не хочу забывать. Поэтому и пишу эти строки, чтобы сохранить тебя хоть где-то. Не в мыслях, но на бумаге. Причины, по которым я люблю тебя. И если я никогда не смогу сказать тебе это лично, ты сможешь прочесть, может, поняв меня.»

Наша история.

1. Узелки, которые ты вечно вяжешь на память, но забываешь, что они означают.

      Ненавижу воду, ненавижу высоту, ненавижу опасность. И то, что я сейчас на этом чертовом водопаде Пекка-Фолз, держу сумку Оливии и камеру, снимая ее и Люка в веере из прохладных брызг. И стоит ли говорить, как отвратительно я себя чувствую в этом месте? Ещё и с пятном от кофе на рубашке под неоново-зеленым плащом-дождевиком. — Водопад в кадре? Хочу выложить в инстаграм, — она берет свои вещи и камеру, по привычке заправляя пряди влажных светло-розовых волос за ухо. — Супер. Так, мы за сувенирами, Джей просил привести ему футболку, ты подождешь нас здесь? — Да, пожалуй. Свернусь в клубок на скамье для отдыха и буду думать о том, как я ненавижу водопады. Купите мне магнит. — Саркастический тон, но мило улыбаюсь, как только могу, доставая пачку мясных палочек. — Не вредничай, Кей-Ти, — берет Элфорда под руку, спускаясь вниз по тропе, к буйным потокам.       Множество людей, вспышки фотокамер и крики детей, до ужаса радостных тому, что они так близко к воде. Так много народу, что по спине даже идут мурашки. — Тут свободно? — поднимаю взгляд вверх, щурясь от солнца, которое едва загораживает невысокий парень, лет шестнадцати, забывший, видимо, о плаще. Мокрый практически насквозь, но такой счастливый. Садится, не дождавшись ответа, кладя ногу на ногу и доставая моток разноцветных ниток, отрывая одну и обматывая вокруг пальца. — Завяжи, пожалуйста, — протягивает руку ко мне так, что успеваю заметить пару накрашенных ногтей, покрытых блестками. Завязываю узелок, мысленно считая количество ниточек, обмотанных вокруг пальцев обеих рук, словно многочисленные кольца. — Постоянно всё забываю, — видит недоумение в моих глазах, и мы встречаемся взглядом: тёмная подводка, густые ресницы и серо-голубые глаза, казавшиеся в этом отвратительном месте чем-то нереальным и самым прекрасным. Тонкое серебристое колечко в носу, взъерошенные каштановые волосы и неловкая улыбка. — И… помогает? — звучит глупо, но это оказывается единственным, что я могу сказать, ощущая всю бессмысленность вопроса. — Не знаю, я всегда забываю, что значит тот или иной узелок, не понимаю вообще, как это должно действовать. Надеюсь, хотя бы не забуду, как выглядит наш автобус, а то не хочу потеряться на этой экскурсии, — щеки едва краснеют, и я чувствую, что теперь это мое самое любимое место.

2. Твою коллекцию разноцветных носков с преобладающим лиловым и блестками.

— Серьезно? Ты в курсе, что срок годности этого молока истек еще три недели назад? Эван, ты ужасен, фу, — если бы мы не были лучшими друзьями, я бы точно отказался помогать ему в генеральной уборке, ведь эти завалы, определенно, не трогали несколько месяцев. — Это часть интерьера, — такой невинный, даже со всеми его татуировками и пирсингом. Прекрасное несчастье, одетое в короткие пижамные шорты и футболку с Парком Юрского Периода. Так хочется подойти к нему, приподнять края безразмерной пижамы и прикоснуться к мягкой коже, едва округлым бокам семнадцатилетнего язвительного мальчишки, так привлекательно выглядящего даже в домашней одежде, носках с пизанской башней и с растрепанными волосами. От этого всего он, наоборот, казался еще более великолепным. Еще и эти очки, в которых он выглядит старше своих лет. — Я уже много раз пожалел о том, что согласился. С каждой минутой я все больше боюсь, что вот-вот из всей этой гигантской кучи грязной одежды на меня выскочит какое-нибудь существо, выросшее из заплесневелых макарон с сыром. Отвратительно, — строю из себя придиру, перешагивая через пустые пакеты из KFC и коробки из-под пепперони. Впервые оказываюсь в таком его мире, среди его вещей и того, чего он неоднократно касался. Напоминаю себе чертового маньяка. — Ну и что, зато оно не станет возмущаться из-за немытой посуды и слоя пыли, — показывает язык, жмурясь, вызывая усмешку.       Открываю жалюзи, освещая комнату, стены которой выкрашены в светло-синий цвет и завешаны плакатами Eskimo Callboys, Ramones и Muse. Решаю начать с одежды, сталкивая всё грязное в корзину для белья, и без того забитую футболками и толстовками. Чистое в шкаф, по привычке сортируя одежду по виду и цвету, на что он насмешливо фыркает. Мания перфекциониста, примешанная к бестолковости. Расставляю его многочисленные кубки и награды в подобие витрины, сделанной его родителями как место славы.       Награда за первое место в баскетбольном турнире, приз за победу в футбольном матче, золотые медали за спортивные забеги. Такой разносторонний, насыщенный. Все ему видится удивительным, интересным. Даже то, что другим может показаться скучным и обыденным. — Серьезно?! В твоей комнате хоть где-то порядок? — смотрю на него, стоя над выдвинутым ящиком шкафа, в котором ровными рядами лежат носки самых разных цветов и узоров, будто бы это самая упорядоченная коллекция в мире. — Даже не смей смеяться, я ведь ничего не говорил, когда увидел твою коллекцию детских наклеек, — впервые вижу его смутившимся, покрасневшим настолько, что цвет был сродни рубиновому. Но, не понимая самого себя, чувствую мягкое тепло, растекающееся где-то внутри, под ребрами. — Не смеялся? Пока я спал, ты обклеил меня Сейлор Мун, сфотографировал и выложил в твиттер, — смеюсь, падая на его кровать, обхватив живот руками. Он плюхается рядом, смотря на меня, прямо в глаза.       И я уверен, что он тоже радуется тому, что у нас есть общие воспоминания, подобно таким. С ним я не чувствую себя столь взрослым, как будто мне тоже семнадцать и еще все впереди. И я, кажется, люблю его.

3. Каждую родинку, что покрывает твои плечи созвездиями, и плеяды на карамельного цвета спине.

      Я сижу на ковре, переминая в руках пачку ментоловых сигарет, которые пахнут так же отвратно, как и эти противные лакричные конфеты в рождественских автоматах. По-разному, но одинаково неприятно, что от одной мысли в носу начинает покалывать, заставляя меня морщиться. Громкая музыка, плотное скопление слишком громких людей, плохо контролирующих себя. Воздух так стеснен, пропитан потом и спиртом, что с каждым вдохом легкие сжимаются, словно виноград на солнце, не давая возможности вдохнуть полной грудью. И я до сих пор не могу понять, как согласился идти на эту грязную вечеринку, послушав Лиама, лучшего друга.       Может, меня привлек алкоголь, а может то, что в последнее время мне было катастрофически нужно выплеснуть все эмоции и чувства, что стесняли меня уже несколько месяцев, или же причиной стал он — тот, кто должен быть здесь, среди гостей. Да, определенно последнее, ставшее причиной и второму. — В красных — алкоголь, в желтых — пунш или сок, не знаю. В общем, в желтых алкоголя нет, надеюсь. Хотя кому я это объясняю, — Ли пытался перекричать музыку, бьющую в уши. Он вертел перед моими глазами цветные стаканчики, принимая за идиота, никогда не бывавшего в подобных местах. Спустя множество лет дружбы он по-прежнему меня опекает и выражает заботу, сам того не понимая. — Лиам, хватит, я не глупый, к тому же, в твоем пунше уже явно не только фруктовая вода, — усмехаюсь, смотря на старшекурсницу в непозволительно короткой юбке, которая с начала вечеринки прожигает Хоупса глазами. Отвратительно. — Ты ревнуешь, Кэл? — ухмыляется, но не имеет в виду ничего серьезного. Его глаза с медово-карими всполохами уже заполнились алкогольной дымкой и, скорее всего, выкуренным косяком. Он даже не задумывался, что ему завтра в университет к первой паре. Ему было плевать. Ему было весело.       И тут я увидел знакомый образ в толпе. Такой красивый, в свободной футболке, черных джинсах и привычных потрепанных Vans. Плавные изгибы тела, которые не могла скрыть даже одежда. Он, определенно, лучшее, что я когда-либо видел, ведь каждый раз у меня появлялось стойкое желание прижать его к себе и целовать, целовать, целовать. Закусывать мягкие губы, запускать одну ладонь в его мягкие волосы, а второй проскользнуть под футболку, касаясь цепочки позвонков, сплетений мышц и до опьянения теплой кожи. Мысли становились такими влажными, обволакивающими и чертовски возбуждающими, что мне становилось неприятно от самого себя, даже противно. — Эй, Кей-ти! — кричит, едва заметив меня, на что Лиам немного кривится. Особенно на ≪Кей-Ти≫, которым меня называли лишь единицы. Лишь он. И мама. И, изредка, сестра. — Так вот, почему ты здесь? Серьезно? Ему же лет пятнадцать. Дурак. Какое-то полутораметровое недоразумение. — Во-первых, он намного выше, во-вторых, заткнись, — вижу, как он пытается протиснуться сквозь толпу, разливая на чье-то платье пиво. В то же мгновение на моем лице вместе с улыбкой отражается неприязнь. Его рука крепко сжата маленькой шатенкой, которую он всегда зовет Дани. Последние две недели, что они вместе. И, боже, как же я надеялся не увидеть ее сегодня. Так хотел провести этот вечер лишь с ним, напиться и, может, кататься по городу под The Fray. — Это твой друг, да? Лиам? Кэл рассказывал о тебе, — как всегда прямолинеен и болтлив. И эта девушка, он сидит с ней на истории и английском, где они и познакомились. И: «У нее большие глаза, красивая улыбка и просто офигительное чувство юмора!». Ненавижу, когда он мне это рассказывает, но я всегда поддакиваю, улыбаясь. Ведь мы друзья, да? Мы лишь лучшие друзья. — Угу, а ты? Просто о тебе я не слышал, — улыбается, стараясь не вкладывать в слова столько язвительности, сколько хотелось бы, попутно закидывая руку мне на плечи и придвигая к себе. И это не слишком подействовало, Эв просто смутился, едва блеснув неловкостью в глазах, но резво протянул руку: — Эван, а это — Даниэль, моя девушка, — он указал на нее, явно не жаждущую находиться в нашем обществе. Тошнит от её недовольства в глазах. — Девушка? Очень мило. Мы, наверное, с Кей-Ти пойдем, найдем что-то покрепче пива, удачи вам, было приятно познакомиться, — последнее отчеканивает, давая понять что это откровенная ложь и берет меня за руку, наблюдая, как я не могу вымолвить и слова в его присутствии. Протаскивает меня сквозь людей в сторону террасы, заставленной пластиковыми столиками с выпивкой и закусками. Ну, скорее не закуски, а просто уже остывшая пицца и большая чаша с лаймами, даже не нарезанными. Не круто. — Видал, да? — наливаю что-то мутно-оранжевое в стакан. Пахнет как дешевый джин с примесью цитрусового сока. Мысленно проклинаю Хоупса за то, что он утащил меня, хоть это и было правильно. Ведь я все равно не смог бы вымолвить чего-то сильно вразумительного. Особенно в её присутствии. — Пей и развлекайся, а то ты уже надоел, тошнит от твоего убитого печалью лица, — пьет алкоголь прямо из горла, забыв, что обещал матери сильно не напиваться.       Половина бутылки джина, два стакана пива и какой-то слабый коктейль, отданный мне другом, что ушёл куда-то с милым светловолосым мальчиком. Не задумываюсь даже об этом скачке градуса, из-за чего мутит так, что вот-вот вырвет прямо посреди гостиной и этой толпы. В глазах всё расплывается, линии и углы плавятся, а я сейчас готов упасть и отрубиться. Поэтому просто наугад заглядываю в какую-то комнату, застревая прямо в проходе.       Карамельного цвета спина с переливающимися мышцами и плеядами родинок вдоль лопаток и хрупкой линии позвонков. Маленькие ладони скользят по бокам, крепкой шее, путаются к мягких волосах. И я хочу разъебать всё и хочу спать, и воды, и плакать.       Как же я его ненавижу.

4. То, как ты смеешься. Это можно расписать на все сто пунктов, ведь каждый раз, когда ты это делаешь, я влюбляюсь в тебя снова и снова.

      Последние лучи солнца догорают, освещая горизонт множеством невероятных цветов. Восхитительные переливы от ярко-оранжевого к нежно-лиловому и мягкий ветер в волосах. Мы едем уже несколько часов по пустому шоссе неизвестно куда под The Neighbourhood и теплую, такую уютную тишину.       Кадиллак его отца, мягкие сиденья, много карамельных пончиков и малинового вина. Так легко и по-подростковому, что чувствую себя старшеклассником, впервые попробовавшим алкоголь.       Так близко, что я буквально могу чувствовать его тепло и запах сигарет. И чего-то нежно-фруктового и пряного. Его рука рядом с моей так искушающе близка. Наклоняюсь к нему, нежно прикусывая за шею, щекоча его горячим дыханием. А он лишь улыбается в ответ, сворачивая на проселочную дорогу к месту, где запланировал что-то для нас. Чувствую приятную эйфорию и ягодную сладость на языке. Вытягиваю руки вверх под потоки ветра, напевая Greetings from California.       Подъезжаем к какому-то старому маленькому дому, увешанному гирляндами. Все так волшебно, что сердце чуть ли не искрится, а глаза, несомненно, сияют, отражая свет множества разноцветных лампочек. Разворачивает плед на траве, доставая бумажный пакет с сэндвичами и мятными леденцами. Такой милый в этих коротких шортах и футболке с Янкиз. О чем-то говорим, что-то вспоминаем. Он смеется так ярко и прекрасно, что не могу отвести взгляд.       Его улыбка, его голос, его шутки.       Я его люблю.

5. Твои глаза морозно-голубые, когда ты зол или рассержен, и нежно серые, когда целуешь костяшки моих пальцев на морозе.

      Долго стою перед зеркалом, стараясь нормально уложить вечно растрепанные волосы и поправляю темный свитер, волнуясь так, что пальцы трясутся. Щеки залиты румянцем лишь от мыслей о том, что вот-вот будет наше с ним самое первое свидание и что я, наконец, смогу касаться его как человека, от одного вида которого я широко улыбаюсь, а мое сердце начинает стягивать чем-то болезненно-приятным. И эти кеды, абсолютно не подходившие к сегодняшнему дню, но мой скромный гардероб за все годы так и не пополнился чем-то более официальным, нежели эти конверсы, старые кроссовки и какие-то лоферы, смотрящиеся просто отвратительно.       Проигрыватель в сотый раз прокручивает старую пластинку с битлами, которых он слишком сильно любит, цитируя и скупая с ними всяческий мерч. И маленькие неоновые звезды, отражающиеся в зеркале голубоватым сиянием, которые он подарил мне на день рождения, сказав, что у человека обязательно должны быть друзья и звезды на стенах.       И, так уж получилось, что он подарил мне и то, и другое.       Не беру машину Оливии, не заказываю такси и не сажусь в вагон метро, желая лишь прогуляться на прохладном воздухе, чтобы хоть немного проветриться и согнать этот алый цвет, что распространился по всему лицу и шее. Может, он не заметит, насколько я взволнован и смущен?       Дом был сразу за старым парком, пестреющим сейчас, в полумраке, множеством оттенков темно-изумрудного, поблескивающего от света фонарей и недавно закончившегося дождя. В воздухе все еще витает слабый запах озона и костра, горящего, наверное, где-то неподалеку. Пытаюсь как-то отвлечься, ведь уже вижу его светло-лимонного цвета двухэтажный небольшой дом, обросший вьюном с нежно-розовыми цветами. Ноги ступают по тротуарной плитке, стараясь не наступать на стыки и мысленно считая каждый свой шаг. Даже поднимаясь по крыльцу идёт отсчёт каждой деревянной ступенью с облупившейся темно-серой краской. Не решаюсь нажать на звонок, едва постукиваю по двери, снова чувствуя, как краска расходится пятнами по шее поднимаясь к лицу. Сорок две секунды и из-за двери просовывается светлоглазое лицо Дэйзи, его сестры, которой от силы лет десять. Ее большие водянистые глаза кажутся немного покрасневшими, а пухлые губы сжаты в тонкую полоску. Она смотрит прямо мне в глаза, как бы вспоминая, что я тот парень, который часто появляется здесь с ее старшим братом. — Я… Я не думаю, что Луи может сегодня выйти, — тихо произносит она, смотря на свои босые ноги, виднеющиеся из-под излишне длинных пижамных штанов. Собирается закрыть дверь, заправляя прядь волос за ухо. — Что? Нет, подожди, почему?.. — тело окутывает какой-то страх вперемешку с неприятным ощущением от того, как одна за другой начинают разбиваться мечты о нашем первом свидании. — Он… — А может это ты, блять, следишь за Лили и Дэйзи каждый раз, когда напиваешься? Делаешь с ними уроки? Спрашиваешь как у них дела? — из дома слышатся крики Эвана, явно чем-то разозленного, чего прежде я не видел. Слышу звук удара и, мягко отодвигая девочку, вхожу в дом, чувствуя, как дыхание перехватывает от картины, развернувшейся в столовой. Мужчина, находящийся явно не в самом трезвом состоянии, стоит над сыном, проводящем ладонью по скуле, куда, видимо, пришелся удар. Они не замечают моего присутствия, а я чувствую, как маленькие ручки обхватывают меня с оьеих сторон, прячась за моей спиной. — Щенок, — шипит мужчина, склоняясь над моим Эви, кажущимся в это мгновение скоплением агрессии и ненависти. Впервые вижу его таким разбитым, словно вся воля и спокойствие в раз покинули его. — Да пошел ты, — но он поднимается с колен, вставая напротив своего отца, крепко сжимая челюсти и смотря прямо в глаза тому, кто только что его ударил. Его слова звучат не громко, но твердо и отчетливо. Мужчина вновь запрокидывает руку, чтобы в очередной раз ударить, но парень перехватывает его ладонь отталкивая мужчину на диван. Морщинистое лицо, покрытое недельной щетиной окрашивает недоумение и злость, но снова встать он не решается.       И его глаза. Морозно-голубые, наполненные до краев яростью и каким-то настоящим горьким отчаяньем. Кулаки сжаты до побеления, пока он смотрит на отца. И только сейчас он замечает меня, — с приоткрытым от некого шока ртом, испугом от увиденного в глазах и малышкой, вжавшейся в мою спину. В тот момент мне было страшно и больно, ведь человек, которого я, думалось, знал лучше всех, сейчас был таким разъяренным, что воздуха в легких стало не хватать и я просто попятился к выходу. Пошёл прочь куда-нибудь, где не будет этого ледяного опустошения в глазах и боли, разрастающейся в моем сознании. И я понимал, что я сейчас как никогда нужен Эву, но в голове все разложенное по полочкам до этого теперь кружилось в урагане. — Кей, подожди, — тихий дрожащий голос. Слышу, как его кеды скрипят за моей спиной, пока я преодолеваю порог, ступени и ступаю на асфальтированную дорогу. Но он быстро нагоняет меня, зажимая ладонями запястья и не давая мне вырваться, заставляя смотреть прямо в свои глаза. Он не пытается сделать мне больно. Без злости и грубости, лишь переполняющий страх.       Бессильно оседаю на асфальт, чувствуя, как в грудной клетке образуется вакуум, не давая нормально дышать. А он смотрит в упор своими прекрасными глазами, в которых впервые так отчетливо видна настоящая печаль. Обнимает, прижимая мое лицо к своей светло-серой рубашке, которую я помогал ему выбирать неделю назад; обхватывает руками и успокаивающе гладит по спине, словно ребенка, пока мы сидим посреди дороги под мои начинающиеся от переполняющих эмоций всхлипы. Продолжительная тишина, пока мягкая ткань под моей щекой не промокает от слез, а в ушах не начинает отчетливо слышаться его учащенное сердцебиение. — После того, как мама… ушла, он стал совсем разбитым и опустошенным, начал выпивать, — тихо начал он, не желая оправдаться, но боясь меня ранить еще больше. — Я не виню его, хоть он и из разу в раз поступает максимально отстойно, напиваясь до беспамятства. И иногда я просто не могу сдержать себя. Ему уже ничем не помочь и не исправить, поэтому мы просто надеемся, что очередное затишье продлиться как можно дольше. Прости… Это не то, что ты должен был увидеть на нашем первом свидании, — шепчет, приподнимая мое лицо вновь к себе за подбородок и, смотря мне в глаза уже нежно серо-голубым, мягко прикасается губами к моим дрожжащими пальцам. — Не оставляй меня.       И я не оставлю, даже если лавина накроет меня с головой.

6. Твою привычку завязывать кеды на два узла не делая бантиков, боясь асимметрии.

      Мы сидим в его комнате, перебирая многочисленные рубашки и свитера, пытаясь найти то, что идеально подходило бы для ужина в моей семье, на который его пригласила мама. Эван выглядел очень озабоченным и взволнованным и на каждое мое предложение в ответ я слышал лишь ≪слишком ярко≫, ≪слишком коротко≫, ≪недостаточно празднично≫, ≪а это вообще футболка сестры, боже≫. И загипсованная рука, которую он умудрился сломать на репетиции школьной театральной постановки Макбета, в которой не рассчитал силы, изображая смерть и осыпаясь на пол всем своим весом. Разрисованный гипс и одежда, абсолютно к нему не подходившая, по его словам. — Эв, сколько раз тебе повторять, что моей маме все равно, как ты будешь выглядеть, хоть голым приходи. Хотя, нет, голым не надо, но всё равно, не парься так сильно по этому поводу. Ей важно лишь твое отношение ко мне, — лежу на ковре, смотря в нарисованные звезды и кометы на его выбеленном потолке, пытаясь сосчитать их все, пока с его кровати на меня ливнем сыпется одежда. — Калум, это называется ≪произвести хорошее впечатление≫. Потому что если я приду в какой-нибудь майке и шортах, это будет совсем несерьезно, мало того, что мне всего семнадцать, так еще и выглядеть буду как ребенок. Не думаю, что это обрадует твою семью. Скажут, что ты привел к ним какого-нибудь пятиклассника, — громкий, но рассудительный голос, пока мне в лицо летит очередная футболка. — Разве ребенок может быть настолько привлекательным? — залезаю на постель, садясь прямо на него, сидящего в одних пижамных штанах на горе одежды, которую нам потом предстоит убирать. Ладонью провожу по его бедру вверх, прижимая колени по обе стороны от своей поясницы. Плавно опускаюсь, едва толкаясь на встречу его теплому телу, оставляя влажный поцелуй на бархатной коже шеи. — Даже не думай, — пытается оттолкнуть меня, делая серьезное лицо, но все же срывается на искреннюю улыбку и жмурится, когда я начинаю его щекотать. — Так, Калум Тобиас Вилсон! Нет-нет-нет! Мы выбираем мне одежду и идем к твоей семье, а не придаемся порыву твоих гормонов прямо на моей чистой одежде, — смеется, спихивая меня на пол. Падаю, создавая неимоверный грохот и тоже начинаю смеяться, находя в его вещах футболку с почти голым Адамом Левином. — Надевай это, я точно оценю, — кидаюсь в него, попадая прямо в лицо. — Так, не смейся. Может, это? — он показывает мне вполне приличную футболку чисто черного цвета, без всяких рисунков и лишних деталей. — Идеально, — выдыхаю, надеясь, что это конец его выборов и оказываюсь прав, ведь Эв с трудом натягивает её и накидывает на плечи ветровку. Смотрится в зеркало и почти даже доволен собой, если бы не пижамные штаны, которые быстро сменяет на черные скинни. Просит застегнуть на них молнию и пуговицу. Усмехаюсь, но помогаю, поднимаясь к его губам и оставляя на них невесомый поцелуй, выходя из комнаты под сдавленную усмешку. Решаем забить на уборку, спускаясь вниз, к прихожей, где рядами стоят маленькие туфли, кроссовки, кеды, ботинки и всякого рода обувь, не уместившиеся в обувном шкафу. Садится на кресло, протягивая мне свои ноги, чтобы я надел ему кеды и завязал шнурки. — Нет, не так, — фыркает, когда я завязываю бантики и собираюсь подниматься с колена. — Никаких бантиков, если ты не можешь завязать их идеально ровно. Два узла, и просто заправь их внутрь. Тебе сколько лет? Ты умеешь нормально завязывать шнурки, солнце? — Чем тебя не удовлетворили мои милые бантики? — невинно в обиде закусываю нижнюю губу и скрещиваю руки на груди. — Терпеть не могу асимметрию, поэтому не делаю того, чего не могу сделать одинаково ровно, — говорит, немного смущаясь своих слов. И я целую его в нос, действительно считая его особенным, даже в таких глупостях.

7. За то, как ты краснеешь каждый раз, когда я целую тебя в щечку.

      Впервые с того дня, когда мы официально начали встречаться, он решил познакомить меня со своими старшими сестрами — Реми и Катрин, которых до этого мне удавалось видеть лишь на фотографиях в его телефоне, и мельком, когда я по-дружески провожал его до крыльца и мы по часу разговаривали. Это было немного волнительно, ведь если я понравился ему это не значит, что я смогу понравиться и им. Особенно учитывая то, что он любимый младший брат, а я взрослый парень, оканчивающий университет.       Возможно, Луи это и не казалось чем-то чудовищным и стеснительным, но меня это в действительности сильно заботило, поэтому я очень долго расспрашивал его, чтобы иметь хотя бы общее представление о тех, кто знает его лучше меня.       И, стоит сказать, что я долго пытался отказаться от этой встречи, но все, что у меня получилось, это притвориться больным на неделю и умело изобразить кашель. Но Луи быстро понял, в чем тут дело и все же вытащил меня из дома в милое кафе-булочную, где я должен — обязан — был познакомиться с ними.       Но, придя в кафе, я смог облегченно выдохнуть, ведь эти девушки были чрезвычайно похожи характером и манерой общения на Олив, отчего у меня на удивление быстро получилось найти с ними общий язык, а возраст мой их ни капли, казалось, не волновал. — Итак, значит, вы вместе уже три недели? — Катрин улыбнулась, допивая растаявшее мороженное через трубочку и смотря прямо мне в глаза, отчего иногда становилось действительно неловко. Но я смог справиться с желанием уткнуться взглядом в пол. — Да, но познакомились мы намного раньше, еще в июне, — они были очень красивы и сильно похожи на Эви. Точнее он на них, если ьрать в учет что он младше. У Катрин были большие стеклянно-голубые глаза отчего её прямой взгляд иногда и заставлял немного поёжиться; светло-розовые, даже жемчужного цвета волосы и пухлые губы, густо покрытые нежным персиковым блеском. Реми была младше, с темными волосами и прекрасной, по-настоящему теплой улыбкой. В такой компании я начинал с каждой минутой чувствовать себя уютно, как если проводить вечер у разожженного камина с большой чашкой средней сладости какао и ровно шестью зефирками.       Он тоже казался очень счастливым от того, что мы смогли найти общий язык, хоть и сказал, что был уверен в этом с самого начала, еще когда мы только познакомились, столкнувшись у водопада.       Эван выпил два шоколадных коктейля и довольно улыбался, положив голову мне на плечо, пока я перебирал пальцами его мягкие волосы. Мы смеялись, обсуждали его детство, заставляя краснеть, мою учебу и даже любимые сериалы, отчего общение было очень расслабленным и как бы плывущим по течению. Когда мы уже собирались прощаться, одеваться и уходить из кафе, Реми вдруг серьезно посмотрела на меня, отодвинула пустой стакан из-под чая и спросила так, что соврать я бы не смог, даже если бы сильно попытался: — Ты любишь Эвана? — ее глаза не моргали и просто смотрели в мои, как и взгляды остальных за столом. Реми — выпытывающе, Катрин — смущенно за прямолинейность сестры, а он просто заинтересованно, словно бы я не говорил ему эти три слова каждый день перед сном и как только он просыпался. — До луны и обратно, — уверенно прошептал я, целуя его в щечку и видя, что он краснеет и смущается. Как и в первый раз, когда мои губы коснулись его бархатистой кожи.       До луны и обратно, мой милый Эв.

8. Твои разноцветные шнурки, которые ты любишь повязывать вместо ремня.

      Приседания, отжимания и несколько кругов по стадиону, совмещенных, как говорит его тренер, с правильным и размеренным дыханием. От всего этого с каждым движением тело сковывала ноющая боль, отдающаяся в каждую изможденную упражнениями мышцу, пока стадион медленно заполнялся тренирующимися и просто теми, кто хотел понаблюдать за ходом их занятий. В основном это были старшеклассницы, сходившие с ума от вида сексуальных парней, то и дело задиравших края футболок, чтобы утереть испарину со лба. И Эван, плавно потягивающийся так, что форма едва задиралась, немного обнажая рельефность мышц.       Именно в такие моменты я понимаю, что все его спортивные награды далеко не подростковые бесполезные достижения, а что-то реальное, ведь за всю тренировку я ни разу не видел, чтобы его дыхание стало более учащенным, или же он, сравни мне, распластался на газоне, желая умереть от такой нагрузки и жара в каждой клеточке тела. И эта моя идея — быть рядом с ним даже на свободных тренировках, чтобы какой-нибудь соблазнительный футболист не завладел его сердцем в той же мере, сколько и я, — казалась уже далеко не такой прекрасной и умной. Буквально на втором занятии я уже сильно жалел о своей безосновательной ревности и мыслях о том, что быть с ним каждую субботу на стадионе по два часа — восхитительно.       Он тренировался с друзьями из команды его школы, такой вспотевший, но невероятно красивый в своей футбольной форме темно-красного цвета, этих очаровательных белых гольфах и с тонкой белой полоской банданы, не дающей его челке ниспадать на лоб. Я же лежал на влажной траве, неумолимо пытаясь отдышаться и снова начать чувствовать ноги, которые после сотни приседаний отказывались даже двигаться. Пока я пролистывал ленту в инстаграме, он о чем-то болтал с ребятами, иногда заливаясь своим звонким и таким искренним смехом. — Калум, если ты так и продолжишь лежать, то вряд ли тренировки окажутся продуктивными, — улыбается его друг Малоун, склоняясь надо мной и разглядывая своими темно-карими глазами. Один из первых, с кем познакомил меня Эв, и именно тот, кто помог мне завоевать его сердце, — ну, после пьяного танца и разговоров по душам на барной стойке. — Зачем мне подтянутое тело? Я и без этого невероятно прекрасен, будем честными, — закатываю глаза, смотря в сторону Луи, подмигивая и маня за собой в раздевалку. Намекаю на то, что не плохо бы уже идти домой, или же заглянуть в KFC, чтобы отметить успешную тренировку двойной порцией картошки фри и самым большим сырным гамбургером, который только у них будет. И карамельным мороженым. И молочным коктейлем. От одной мысли о еде в животе приятно заурчало, а перед глазами замельтешили пакеты с едой. Он переминается с ноги на ногу, закатывая глаза на мои намеки, молящие о свободе. Малоун протягивает мне ладонь, чтобы помочь встать и едва ощутимо проводит пальцами по моим влажным волосам, усмехаясь, видя совсем растрепавшиеся кудри. — Ладно, ребята, до понедельника, — устало вздыхает Эван, делая вид, что я маленький ребенок, против которого лучше не выступать. Обнимает друзей, похлопывая каждого по плечу и берет меня под руку, переплетая наши пальцы. С каждым разом это не менее приятно, ведь это он — такой родной и любимый.       Заходим в пропитанное влажностью и запахом пота помещение, скидывая с себя футболки. Зачарованно смотрю на обнаженную спину, мысленно пересчитывая плеяды родинок на влажной коже. — Если тренировки дают такое тело, как у тебя, то я готов продолжать эти мучения, — приближаюсь к нему вплотную, вжимая обнаженной кожей в холодный металл ряда шкафчиков. Рвано целую, крепко обнимая с любовью. Иногда я настолько переполнялся чувствами, что до боли сдавливал его в объятьях не в силах остановиться. — Я весь грязный, дурачок, — усмехается, переодеваясь в свою одежду. Я настолько тороплю его, что даже не дал принять душ, уговаривая сделать это дома. Помогаю ему одеться, натягивая на него носки и поднимаясь, чтобы застегнуть брюки. — А? Что это? — чувствую, как желание поскрее объесться отходит на второй план, когда вижу несколько узелков, на малинового цвета шнурке, продетого в шлейки вместо ремня. — Как это завязать? Так, не смей! — Он лишь смеется, запуская пальцы в мои влажные волосы и заправляя непослушную прядь за ухо. — Ремень не повязать, так как слишком неудобный, а шнурок в самый раз, — рассуждает, умело в мгновение завязывая шнурок на два узла, подмигивая. И он, определенно, самое непонятное, что я когда-либо видел.       Но самое дорогое.

9. Твою манию фотографировать небо и выкладывать в инстаграм, где только переливы облаков и солнечные лучи.

      Если бы раньше мне кто-то сказал, что я сам добровольно залезу на крышу многоэтажки по пожарной лестнице и даже не стану нервничать, смотря вниз с многометровой высоты, то я бы с опасением посмотрел на этого человека и отрицательно покачал головой, испугавшись одного только представления этого зрелища. Но я здесь. Мы здесь. Сидим среди комнатных растений, кем-то любезно выставленных по краям крыши, пьем пиво и смотрим вниз на чрезмерно заполненную улицу и все многочисленные алеющие китайские фонарики, видневшиеся по всему Чайна-тауну. В ногах, сверкая зелеными глазами, сидит чья-то рыжая кошка, которой пришлась по вкусу глазурь с нашего вишневого пирога. Воздух был наполнен запахом улиц, выхлопных газов и слиянием тысяч ароматов разнообразной еды, продаваемой внизу, по всей улице в этих маленьких лавочках.       Неделя в Нью-Йорке, проведенная только вдвоем: без Лиама, без Дани и без сестер. Только мы, его старый байк и целая пачка пива. Вроде как просто экскурсия, направленная на отдых за неделю до начала учебы.       Он чуть ли не свисает вниз, с удовольствием и любопытством рассматривая всех этих людей и краски, пестреющие внизу. — Аккуратнее, если ты упадешь, твои сестры закопают меня заживо, поэтому садись и наслаждайся видом, — тащу его на большую циновку, которой устлана почти вся крыша. Эв открывает очередную банку пива, хватая одно из печений с предсказаниями. — «Вся красота вокруг», — читает надпись на бумажке, что казалось просто констатацией факта, который заставил нас направить взгляд в сторону уходящего за горизонт солнца. Небо казалось окунутым в бензин, переливающимся всем множеством цветов: от нежно-оранжевого, до насыщенно-красного. Нечто прекрасное, что заставило на мгновение забыть обо всем, что так непрестанно прожигало каждую клеточку тела. Забыть о том, что заставило нас убежать из родных мест, пускай всего и на неделю. — Чертовски сильно люблю такое небо. Я где-то на реддите читал, что каждый раз, когда умирает художник, Бог дает ему нарисовать его последнюю картину на небе. И знаешь что? Сегодня умер по истине прекрасный художник, — он с придыханием смотрел на переливы, загружая фотографию в инстаграм, где у него и были только рассветы и закаты, окрашенные в самые прекрасные цвета.       Но я, даже смотря на небо, считал самым прекрасным его. 10. То, как ты пританцовываешь, готовя нам завтрак под Muse.       Лучи солнца карамелью растекались по щекам, плечам и моему полуобнаженному торсу, просачиваясь через занавески. Утро в его постели, застланной постельным бельем с кунг-фу пандой и пахнущей мятным гелем для душа и сырными чипсами, оказалось лучше, чем могло быть где-либо еще. Мы решили ночью устроить марафон всех частей «Обитель зла», от чего я раза три за ночь просыпался с испариной на лбу от кошмаров полных зомби, алого неба и Эви. Пускай даже я здесь лишь как его друг, а сам он спал на надувном матрасе, это все равно прекрасное утро, ведь я могу окунуться в его простыни, вдыхая запах моего Эвана, который пока еще вовсе и не был моим.       Его сестры уехали с отцом в Донкастер к дедушке на неделю, и все эти дни он решил провести вместе со мной, катаясь ночи на пролет по городу, кушая в четыре утра макароны с сыром, запивая все это виноградной шипучкой и смотря многочисленные фильмы. Он словно бы на это время забыл про школу, друзей и всё прочее, предпочтя меня, своего лучшего друга.       Потягиваясь, я спустился вниз по лестнице, следуя за запахом тостов и чего-то вкусного, едва задевая пороги и косяки. В голове был небольшой туман из недосыпа и небольшого количества черничного ликёра, что мы выпили вчера перед сном, заедая сухим завтраком. Весь его дом полон фотографий, развешанных по стенам вперемешку с детскими рисунками. Везде валяются игрушки, рассыпанные младшими сёстрами.       На кухне за плитой стоял Эв, выглядящий этим ранним утром великолепно: влажные волосы чуть растрепаны, через плечо перекинуто клетчатое кухонное полотенце, на теле лишь шорты и несколько тоненьких браслетов на запястье, сделанных Лили. Он слегка вилял бедрами, негромко напевая Starlight, вплетая некоторые строчки из Invincible, путая текст. Его голос звучал мелодично и он даже почти попадал в ноты, сам того не замечая и продолжая пританцовывать энергичнее в момент припева. — Ладно, петь у тебя выходит намного лучше, чем учить физику, — усмехаюсь, заставляя его обернуться. Но он не останавливается, пританцовывая и качая головой приближается ко мне, продолжая напевать и смотреть мне прямо в глаза, пытаясь вовлечь в танец и заставить меня подпевать в унисон. И он, улыбаясь, танцевал, не понимая, что заставляет меня чувствовать в этот самый момент. — Этот корабль унес меня далеко, подальше от воспоминаний о людях,— поет громче, наслаждаясь этим моментом полностью, пока от плиты не начинает веять чуть горьковатый запах. — Окей, а сейчас ты попробуешь мои фирменные тосты с малиновым джемом! Ладно, они немного подгорели, но все равно вкусные, вот увидишь, — смеется, накладывая мне завтрак в детскую тарелку с Минни Маус, больше похожий на сливочные гренки, что раньше мне готовила мама. Ставит тарелку передо мной, растрепывая мои волосы и негромко произносит: — Доброе утро, Кэл.       И я уверен, в тот момент мое сердце остановилось.