avalanche

Я устал собирать головоломку воспоминаний, детали которой постоянно теряются.

      Полгода ожиданий корректного диагноза с надеждой на лучшее, которое в секунды рассыпалось как песочное печенье. Недосып, обилие стресса, последствие аварии, переутомление — всё, что я слышал от коллег, выписывающих мне витамины за витаминами.       Возможно, будучи врачом, я должен был сам догадаться о том, куда ведёт вся симптоматика, но подсознание упорно блокировало эти мысли в страхе разбиться. И, что ещё хуже, разбить его, блеск в глазах которого тут же потухнет от осознания происходящего. — Ну? Кей, что сказал Ли? Он подготовил заключение обследования? — встречает меня на пороге квартиры, прожигая нетерпеливым взглядом. Он ждал этого больше чем я, кажется, постоянно стараясь быть в курсе всего. — Привет, Эв, — стараюсь как можно искреннее улыбнуться и наклоняюсь чтобы поцеловать его в кончик носа. — Дай мне хотя бы раздеться, я очень устал и хочу кушать. — Нет, нет и нет! Ты знаешь, что я не умею терпеть, к тому же это всё длилось слишком долго. Просто скажи, что с тобой и я сразу отстану. Я даже приготовил… ну ладно, заказал, твою любимую овощную лазанью, — берет меня за край шарфа и выжидающе смотрит в глаза. — Ты неумолим, Эви, — стараюсь как можно быстрее выровнять ход мыслей, чтобы сказать ему что-то более-менее похожее на правду. — Оказалось, что это всё же последствие аварии и нескольких наркозов при перенесенных операциях. Всё это достаточно сильно сказалось на моей памяти и некоторых мыслительных функциях. Кратковременная память стала сыпаться как песок сквозь пальцы, а долговременные воспоминания меняются местами или пропадают. Это же и сказывается на речи, когда я путаю слова, и на координации, — выдыхаю, впервые ему солгав. И, думаю, буду винить себя за это всю жизнь, что осталась в здравом рассудке. — Выписал таблетки и назначил терапию. Полностью всё не исправится, но станет лучше насколько возможно. Но список продуктов в магазин всё же придётся писать, — про терапию и лекарства я не солгал, да и про последствия аварии тоже, отчасти, хоть она и просто спровоцировала ускоренное течение необратимого. — Блять, я так переживал, ты бы знал. Даже про учёбу забыл, загруженный этим всем, — помогает мне раздеться и тянет в гостинную, где на столе уже стоит немного остывший ужин. — Вино, пиво? Что хочешь? Или можем заказать твоих любимых шоколадных кексов из пекарни у парка? — суетится, старается максимально заботиться обо мне как о недееспособном ребенке, но счастлив. Счастлив, что всё оказалось не так уж плохо. — Мне вполне хватит лазаньи, отчаянных домохозяек и твоих объятий, Эв, — улыбаюсь и крепко обнимаю его осознавая, насколько мне дорог этот малыш. — Очень-очень и триллион раз очень люблю, — шепчет мне в шею, не дотягиваясь выше. — И я тебя очень-очень и триллион раз очень люблю.

11. То, как ты ненавидишь заглавные буквы и восклицательные знаки, считая их чрезмерно выбивающимися из текста.

      Я сижу на его крыльце, поглаживая за ушком кролика его сестер — Донни, на спинке у которого посреди белой шерсти было пятно, очертаниями похожее на Мону Лизу, как решил Эв. В воздухе кружили бабочки и небольшой дымок от костра, в котором мы сжигали всякое барахло, что нашли в его старом гараже: картины, детские комиксы, истрепавшиеся подушки, изжившая себя одежда и много всего еще, от чего он хотел избавиться. Может, из-за памяти о матери, а может просто освободить место для музыкальной студии, которую давно хотел организовать со своими друзьями — Малоуном и Крейгом. — Не думаю, что расставаться по смс — лучшая твоя идея, — хоть я и говорил, что его решение весьма грубое, но все равно был внутри безмерно рад тому, что он, наконец, решил бросить Дани. Причину он мне особо не говорил, отнекивался тем, что она просто имеет узкий круг интересов и все, что она говорит, кружится лишь вокруг старых архитектурных памятников и сплетен о ком-либо. Его это не впечатляло, хоть я и знал, что в других планах она ему очень даже нравилась, ведь ее фигура была действительно классной.       Мы с ним не часто говорили об отношениях, а если и говорили, то только о его. Да и причина этому была вполне ясная: я — гей, чьи отношения вовсе не были с милыми и сексуальными девушками, о чем я не спешил рассказывать Эвану, поскольку не знал, как он отнесется к этому. Возможно, тогда он и понял бы все раньше, но мне бы точно было слишком неловко, ведь даже родители узнали об этом только когда я поступил на первый курс. А он и не интересовался. — Знаешь, это будет справедливо. Ну, поступить с ней так, как она поступает с другими, и да, мне не стыдно, — он лежал на давно не стриженном ярко-зеленом газоне в своей светло-бирюзовой кофте, которая была на пару размеров больше нужного, отчего в ней он был еще больше похож на маленького котёнка; пижамных штанах и совершенно без обуви. В его волосах были маленькие цветочки клевера, которыми я кидался в него. В последнее время мы стали слишком часто тусоваться вместе, пробираясь ночью тайком на трибуны стадиона с вином, или же просто сидя на крыше какой-нибудь многоэтажки, которых я до жути боялся. И это было волшебно. Каждый момент, проведенный вместе, даже если это были всего минут двадцать, пока мы добирались от его школы до дома. — Пицца еще есть? — Эв будто бы не слышит, склонившись над телефоном с озадаченным лицом. Поэтому поднимаюсь, подходя к нему и кладя голову ему на плечо, видя, как он из раза в раз вводит и удаляет сообщение, пытаясь подобрать нужные слова. Ведь просто «Нам надо расстаться» не в его духе. — Попробуй: «Бай-Бай, сучка!», — тыкаю указательным пальцем по клавиатуре его телефона, набирая сообщения и попутно беря оставшийся кусочек пиццы с анчоусами. — Ну вот это будет точно грубо, да и восклицательные знаки — не круто, — закатываю глаза, вновь начиная набирать сообщение, даже не думая о том, что сейчас наши щеки едва соприкасаются. Выходит что-то вроде: «Ты не нравишься моим сестрам». — Заглавные буквы тоже, Кэл. Ненавижу это все, слишком выбивается из текста. Может, «ты слишком скучная, а я слишком сексуален», — смеюсь, вместо него нажимая кнопку отправить, и начинаю его щекотать. Мы просто лежим на траве, смеемся, пока Донни спит у меня в ногах, а телефон Эва безостановочно оповещает о сообщениях и звонках Дани, которая сейчас явно недовольна произошедшим. — Теперь я понимаю, почему у тебя в школе проблемы с учителями, — толкаю локтем в бок, отключая его телефон к чертям, слушая, как он подпевает Something Just Like This, играющей по радио с крыльца. Я уверен, он чувствует себя сейчас как никогда свободным.       И я просто хочу его расцеловать, ведь этот момент сделал меня счастливей, чем вся пицца мира вместе взятая.

12. Твое пристрастие к лиловому и светло-зеленому цветам.

      С каждым днем октября, приближающим Хэллоуин, на улицах и крышах многоэтажек стало появляться все больше и больше устрашающих украшений, а карнавальные магазины, несомненно, получали отличную прибыль. Воздух наполнялся ароматом запеченных тыкв и яблок, окунутых в горячую карамель и щедро сдобренных разноцветной посыпкой в форме летучих мышей и всякого рода нечисти. И это, готов поклясться, мой самый любимый период года: все сияет, люди на время забываются в этой предпраздничной феерии и спешат сделать лужайку перед своим домом самой зловеще-украшенной. И это прекрасно.       Я не ожидал, что Эван позовет меня на вечеринку в честь Хэллоуина в свою школу, но он это сделал, вогнав меня в смятение и страх такого количества людей разом. Даже когда я ему сказал, что я скорее снова в седьмой раз пересмотрю все серии Маппетов с его сестрами, нежели пойду в такое скопление школьников, которые определенно станут на меня пялиться и говорить что-нибудь далеко не лестное. Но я забыл, что, если он хочет чего-то добиться, то непременно сделает. Именно поэтому я сейчас стоял в его прихожей в костюме зомби, пытаясь избегать зеркал. Фиби сказала, что в этом я выгляжу чертовски привлекательно, чем заставила меня откровенно покраснеть.       И я уже полчаса жду, когда он спустится, хотя мог бы подождать в его комнате, но сапоги слишком трудно снимать, поэтому я просто стою с открытым ртом, пока Дэйзи пытается попасть в него ягодными зефирками. Вся их прихожая в гирляндах, каких-то олдскульных плакатах и большом количестве салюта из баллончиков, который липнул к подошве обуви и одежде, но приятно пах детскими мыльными пузырями. — Ладно, можете не говорить, насколько я прекрасен, я и сам все знаю, — он вальяжной походкой начал спускаться по лестнице в костюме Джокера, что и правда смотрелся на нем безумно горячо, ведь лилового цвета брюки были чрезмерно обтягивающими. Его волосы явно были обработаны мелками для волос сестер и топорщились в разные стороны, но этот зеленеющий беспорядок казался еще более привлекательным. Спустившись, он улыбнулся одной из своих самых милых улыбок, резко разворачиваясь кругом, чтобы мы смогли рассмотреть его лучше и со всех сторон. — Превосходно, только вот я уже не чувствую ног, может, все же посидим дома, пересмотрим ≪Кошмар на улице Вязов≫? — стараюсь показать выражением лица все свои мучения, но он просто прощается с девочками звонким «Пока!», и выталкивает меня на крыльцо, кидая мне ключи от машины отца. — Веди ты, я просто уже немножко выпил, — смеется, залезая в машину через окно, как обычно, пока я сажусь на водительское место и завожу мотор. Он включает радио, протягивая мне пакетик с мармеладками и фляжку, предлагая тоже выпить. — Ага, а кто будет вести машину? Я слишком молод, чтобы умирать, да и кто станет кормить Френсис? — закатываю глаза, усмехаясь, и мы выезжаем на дорогу. — Не знаю, Лиам? Итак, почему же именно зомби? — смеется, тыкая пальцем в костюм-лохмотья с подтеками красной краски. Я знаю, что он выжидающе смотрит на меня своими голубыми глазами и качает головой в такт Offenbach, вслух произнося «Yeah I want you to be mine», заставляя мое сердце пропустить удар, хотя знаю, что он это шутя. — Потому что у меня был выбор между зомби и пиратом. От первого я не в восторге, поэтому его взял Ли, а мне осталось это. Тогда почему Джокер? — Лу закуривает по обыкновению прямо в машине, выдыхая дым в открытое окно, в которое обычно высовываюсь я, когда мы быстро едем по старым дорогам, где мало машин. — Ну, я не смотрел ни одной части Бэтмена, но увидел это и подумал, что это самое прекрасное, что только есть — и зеленый, и фиолетовый. Идеальное сочетание, это мои любимые цвета, да, — очередная горсть мармеладок отправляется к нему в рот, и я понимаю, что помимо алкоголя он еще и принял аддерол, да и не одну таблетку, как обычно. Он был чрезмерно активным, двигаясь в такт каждой песне, барабанил пальцами по коленям и даже пытался жонглировать мармеладом, который в итоге просто летел в меня. Он был счастлив, и я старался не обращать внимания на то, как он губит свое здоровье. Видимо, годы на медицинском не сильно меня исправили. — Серьезно? Ты любишь зеленый и фиолетовый? Я думал, черный. Ты постоянно носишь что-то такое, — пожимаю плечами, вслушиваясь в когда-то любимую песню, окунающую в некий ностальгический экстаз. Мягкий голос и припев Demons, заставляющий меня тоже запеть, включая радио громче и открываю окна полностью. Единственная песня, которую я способен из раза в раз прочувствовать полностью. — Серьезно?! — Эв удивленно смотрит на меня, а потом указывает на свои бедра, на одном из которых лежат только светло-сиреневые и кислотно-зеленые мармеладки, а на другом все остальные. И я опять улыбаюсь, думая о том, насколько удивительный этот мальчишка.       И на сколько обыкновенен я.

13. То, как ты любишь кошек, вышивая их на воротниках моих рубашек.

      Это была наша первая ночь, проведенная вместе. В плане секса. И даже то, что мы были немного пьяные не сделало все менее приятным, ведь каждое прикосновение от этого казалось лишь более прекрасным.       Он впервые оказался в моей квартире, искренне удивившись идеальной чистоте и обуви, расставленной ровными рядами на обувной полке, хоть и большинство кроссовок, ботинок и прочего здесь было от Лиама, ведь он не сильно парился из-за того, что где-то оставлял свои вещи. Поэтому и в шкафу было слишком много его одежды, а в ванной до сих пор лежал один из его браслетов.       Эван удивил меня, когда мы зашли и он, прижав меня к стене, наклонился к моим губам и прошептал прямо в них «я обожаю тебя». Они были немного горьковатыми от виски и отдавали вкусом сигарет, но это все равно были его губы. Поцелуи были тяжёлыми, перевозбужденными. Я чувствовал его желание и не мог сопротивляться ни на миг, особенно когда он немного прикусывал кожу на шее, оставляя легкие краснеющие следы. То, как он тяжело дыша опускался ниже вдоль грудной клетки, оглаживая теплыми ладонями торс опускаясь всё ниже. И то, как он начал смеяться, случайно упав с мягких подушек, пытаясь стянуть с меня брюки, утянув меня за собой, прямо на мягкий ворс ковра.       Кончики его пальцев очерчивали каждую мышцу, проступающую рельефом, каждый позвонок, а кончик языка каждую родинку и контур моих татуировок. Он не был нетерпелив или же излишне неумел и резок. Каждое его движение перетекало из предыдущего, и все это казалось чем-то идеальным. Самой идеальной композицией, что только мне удавалось слышать и чувствовать. Композиция из сбивчивого дыхания, стонов, смешков и прикосновений, которые приносили нереалистично приятные ощущения.       И то, что он захотел, чтобы наш первый секс был под музыку, ведь, как он сказал, это позволит нам запомнить его более детально. И да, он не мог не сказать, что лет через пять, когда мы будем сидеть с ним утром в какой-нибудь кофейне, и там вдруг заиграет эта песня, он сексуально подмигнет мне и мы окунемся в воспоминания, отчего я засмеялся.       Первая песня, выбранная им, не только называлась I Love You, но еще и была акустической версией, звучащей не сильно громко, но так, чтобы каждая нота забиралась прямо под кожу. И каждая строчка окунала меня в Эвана еще больше, ведь каждый раз, когда в песне появлялись эти три слова, он шептал их мне в губы, попадая движениями в ритм мелодии, звуки которой соединялись из скрипки, клавишных и мягкого голоса. И мой малыш Эв, с припухшими от многочисленных поцелуев губами, раскрасневшимися щеками и легкой испариной на лбу. Он смотрел мне прямо в глаза, а я лишь понимал, насколько сильно боюсь потерять этого мальчика, засыпая в его руках.       На утро даже не болела голова, — были лишь слишком приятные воспоминания и немного тянущая боль там, где обычно её быть не должно. Но это далеко не самое главное, ведь основное тут то, что он не ушел утром, не оставил меня, чего я так боялся. АМ Просто проснулся, приготовил кофе и сидел на подоконнике, слушая музыку в наушниках и что-то делая с моей рубашкой, которую мне подарила мама на прошлое рождество. — Эви? — удивляюсь тому, насколько хриплым кажется мой голос и понимаю, что из-за музыки он меня не слышит. Поэтому, натянув пижамные штаны, чуть пошатываясь, подхожу к нему, чувствуя дискомфорт. Мельком смотрюсь в зеркало, замечая, что волосы ужасно спутались, а на плечах виднеются следы от его укусов. Доказательство, что мне это не приснилось, благодаря чему губы растягиваются в улыбке.       Приближаюсь к нему сзади, прикасаясь губами к виску и снимая с него наушники. Он едва вздрагивает от испуга, но, увидев меня, облегченно выдыхает, улыбаясь и смотря на меня своими кристально-чистыми глазами, в которых, готов поклясться, мелькают искорки. — Ты серьезно? — в его руках иголка и разноцветные нитки, которыми он вышивает на воротнике моей рубашки мордочку кошки, явно похожей на Френсис, свернувшейся в его ногах. В мгновения в его взгляде мелькает какое-то неудобство, но, когда он видит улыбку на моих губах, то облегченно выдыхает и улыбается мне в ответ, проводя кончиками пальцев по моей щеке и притягивая к себе, чтобы поцеловать. — Доброе утро. Я просто подумал, что это будет смотреться симпатично и нужно делать так чаще. Ну, вышивать кошек на твоей одежде каждый раз, когда у нас будет секс, — хитро улыбается, отрезая последнюю ниточку. — Думаешь, моей одежды хватит? — не сдерживаю улыбку, приобнимая его за талию, проскальзывая прохладными ладонями под мою футболку, которую он надел с утра. И он тоже улыбается, подмигивая мне.       И я целую его снова. И снова. И снова.

14. То, как ты готовишь шоколадное печенье в форме динозавриков, из любви к парку юрского периода.

      На часах было одиннадцать часов, когда я, будучи немного подвыпившим, получил порядка семи сообщений от Эвана и несколько пропущенных вызовов, ведь, как оказалось, я слишком заигрался с друзьями в бир-понг. Мы сидели у Оливии, слушая с ребятами музыку, напевая какие-то мелодии и стараясь не напиться до беспамятства, как просила мама. В квартире сестры всегда было слишком уютно и тепло, прямо как в канун рождества, так мне казалось. Везде не навязчиво пахло ароматическими свечами и какими-то цветами. Свет по обыкновению был приглушен, отчего создавалась неповторимая атмосфера. — Да, Эван, я слушаю тебя, — ответил я на последний звонок, слыша его запыхавшееся дыхание и немного взволнованный голос. Я даже сперва немного испугался, но то, что он сказал дальше, меня лишь неимоверно рассмешило. Может от того, что я был подвыпивший, а может, это просто звучало слишком неожиданно. — Как, черт возьми, приготовить ебучее печенье?! — он был напряжен и даже, казалось, на грани истерики. Быстрая речь, повышенный тон и то, что я так долго не отвечал. — Что? — недоумение, пока ребята со смешками смотрели на меня, ведь так же не понимали, от чего мое лицо так часто за последнюю минуту меняет свое выражение. Я поставил стакан на бортик кресла, выходя в кухню и закрывая за собой дверь. На столе все еще оставались начос и даже сальса, до которой не смог добраться Эд, который обычно за считанные минуты съедал ее как, скажем, вишневый пудинг или же йогурт. — Я обещал Лили и Дэйзи приготовить печенье. Им нужно для проекта. Если бы ты читал мои сообщения, ты бы знал! Черт, сейчас фактически ночь, я только вспомнил про обещание, и я абсолютно не знаю, как сделать даже чертов омлет, — выпалил он на одном дыхании, будучи уже чуть более спокойным от того, что я наконец ответил. — Сейчас приеду, — выдыхаю, кладя телефон в карман и залпом осушая половину графина воды. И беря с собой пачку начос.       Оливия нисколько не удивляется, что ради Эвана я вот так готов ехать ночью куда-то только ради того, чтобы помочь приготовить печенье. Это вызывает у нее только смех и умиление. Она треплет меня за щечки и заставляет краснеть, говоря, что ее маленький брат влюбился. Хоть я и на год старше ее. Она даже дает мне ключи от своей тойоты и говорит, что мы сочтемся как-нибудь большой пачкой шоколадных шариков.       Дорога заняла от силы минут двадцать, и, припарковав машину у тротуара, молясь, чтобы ее не забрал эвакуатор, я немного пожалел, что не взял трубку раньше. По дому медленно расходился запах гари и жженого масла, что заставило натянуть ворот моего темно-красного свитера на нос. Эв был не в лучшем своем виде: растрепанные волосы, в которых поблескивала посыпка, грязная от муки и теста одежда, ведь он не потрудился надеть фартук, и абсолютно растерянное выражение лица. Из его ноутбука, что тоже пострадал, звучала музыка.       — Ты решил весь дом разбудить? — переступаю через Крипси, их спаниеля, удобно устроившегося прямо в проходе и придерживаю свитер. Эв просто сидит на столешнице, плаксивым голосом говоря, что он полное ничтожество.       — Катрин и Рэм у бабушки, поехали навестить, так как у той юбилей. Дэйзи и Лили ночуют у Кэтти Флетчер, их одноклассницы, а отец… Вряд ли будет сегодня дома. А еще, так я расслабляюсь, так что не волнуйся, мамочка, — закатывает глаза, делая музыку громче, шепотом подпевая Gо tо Неll, fоr Неаven’s Sаkе, не в силах петь под стать Оливеру, хоть и его голос очень даже хорош. На экране ноутбука высвечивается рецепт, который, видимо, не сильно помог, ведь рядом лежит поднос с горелым печеньем, которое больше похоже на угольки с глазурью.       — Всё не так плохо, у тебя получилась глазурь, — надеваю фартук и сгребаю печенье в мусорку, пытаясь разобраться в рецепте. Беру нужные ингредиенты и едва улыбаюсь, вспоминая, как раньше каждое воскресенье мы с мамой готовили что-то вкусное, смотря утренние мультфильмы и подпевая каждой песне мультяшных героев. Луи смотрит на меня, пока я просто переключаю на Can you feel my heart. Все же, спустя четыре года, Sempiternal — по-прежнему мой самый любимый альбом, ведь я могу переслушивать его из раза в раз, потому как с каждой песней что-нибудь связано.       Эван не сидит на месте, периодически подавая мне нужные продукты из шкафа и радуясь тому, насколько ловко у меня всё выходит. Следит, не отводя взгляд, иногда поедая посыпку и хрустя гранолой, не потрудившись дойти до холодильника за молоком. — Так, ладно, почему они круглые? Я хочу маленьких тираннозавров. Знаешь, с такими крошечными лапками, — начинает изображать динозавра, согнув руки в локте и прижав к себе. Смеюсь, не в силах сдержаться, ведь он выглядит слишком забавно и даже нелепо. Достает металлический трафарет в форме какого-то существа и начинает тыкать по тесту, оставляя после себя фигурки, которые оказываются действительно похожими на древнее существо. Остается надеяться, что наши печенья не вымрут как сами динозавры.       Ставим выпечку в духовку и начинаем убирать все, что он устроил, даже для пущей чистоты он заставляет меня залезть на стул и вытереть пыль с шкафов и вытяжки. И он самый большой засранец, которого я знаю.       И в тот раз удалось не только печенье, но и мой день, ведь что может быть лучше, нежели провести с ним всю ночь вместе, слушая шум дождя за окном и поедая шоколадные конфеты?       Не покидать его, разве что.

15. Тягу к знаниям — то, как ты можешь читать все, что угодно, изучать новое и даже совсем неинтересное с подлинным восторгом.

      Начало лета, период сессий и прочих экзаменационных работ закончился, оставив лето на отдых и, честно сказать, самобичевание, приправленное горьким кофе и чтением совсем неинтересных книг, посвященных заболеваниям дыхательных путей или чего-то в этом роде, что в последнее время стало обязательной литературой. На улице была откровенная жара, но из-за излишне чувствительной кожи мне приходилось сидеть в этой чертовой библиотеке в своей любимом горчично-желтом свитшоте и черных скинни. Жарко.       Лиам решил, что после успешного завершения этого года учебы было бы неплохо съездить домой, к семье, в Брадфорд, оставив меня совершенно одного. Как и Оливия, которая предпочла лету с семьей отдых с Люком где-то в Мадриде.       В библиотеке сильно пахло цветочной пыльцой, веющей с улицы, и старой макулатурой, отчего в носу неприятно пощипывало. — Эй, водопадный мальчик, — где-то надо мной послышался чей-то звонкий голос, отвлекая меня от последней главы учебного пособия какого-то известного немецкого ученого. Мне хватило нескольких секунд, чтобы понять, что этот человек обращался ко мне, ведь в одиннадцать часов утра библиотека была практически пуста, да и я сидел в самом дальнем углу, отгородившись книжным стеллажом. — Эм, хэй? — я оторвал взгляд от книги, смотря вверх на парня, стоявшего передо мной. Светло-каштановые волосы, голубые глаза и та же неловкая улыбка. Смутные воспоминания столкновения с ним у водопада недели две назад и улыбка, появляющаяся на моем лице. В этот раз я могу лучше разглядеть черты его лица, да и в целом, ведь сейчас он не мокрый насквозь. Смотрит на меня, кивая на место рядом, прося разрешения присесть. В его руках три толстых книги старого переплета.       — Я Эван Ривера, кстати, тогда не сильно успел представиться. Надеюсь, ты меня помнишь? — он садится, так и не дождавшись от меня и слова, так как я все еще нахожусь в неком ступоре. Редкий случай, чтобы кто-то заговаривал со мной вот так просто, ведь, как говорит Ли, я выгляжу не очень-то дружелюбным — вечно хмурый взгляд, татуировки и пугающая молчаливость. И он прав, ведь большинство и считает меня каким-то плохим парнем, хоть это и не является правдой. Вовсе нет.       — Да-да, я Калум, приятно познакомиться, — чуть отодвигаюсь, снова смотря в книгу. Меня немного смущает ситуация и то, что этот милый мальчик заговорил со мной. — Что читаешь? — спрашивает, опираясь подбородком на свою маленькую ручку. Стоит признать, что он и сам маленький. Ростом на головы две меньше меня, да и по возрасту сильно отличается. Еще совсем школьник, класс десятый. — Кое-что по медицине, а ты? — пытаюсь поддержать беседу, смотря на мальчика, который, кажется, совсем не парится по этому поводу. Он просто смотрит на меня, будто ему действительно интересен этот разговор. — Не знаю, взял наугад с трех разных стеллажей. Всегда так делаю, так интересней. Никогда не узнаешь, что тебе придется читать в следующий раз: сказки братьев Гримм или же про Базон Хиггса, — он улыбается, дуя на свою челку, чуть спавшую на лоб. В этот раз его глаза не были подведены, да и не так сильно взъерошены волосы. Тогда он был похож на что-то более милое и нежное. На ребенка, да. — Ты просто читаешь все, что угодно? А если бы попалось что-то совсем неинтересное? — В смысле? Не знаю, все интересно. Каждый раз открываешь для себя что-то новое, не круто ли? — его пальцы с многочисленными кольцами из ниток и узелков перебирали страницы, и я еще не знал, что это далеко не наша последняя встреча.       И что этот мальчик окажется внутри вовсе не таким уж ребенком.

16. То, как прекрасно ты рисуешь акварельными карандашами на стикерах, расклеивая их по квартире вместо напоминаний.

      Если бы он не был таким забывчивым, что приходилось все записывать и завязывать узелки на память, то мы с ним, вероятно, и не познакомились бы. Хотя он и не уставал повторять, что наша встреча, определенно, была заготовлена судьбой и, в конце концов, мы бы все равно встретились. Может, конечно, и не так быстро, а лет через десять на какой-нибудь выставке, организованной мной, или же на берегу какого-нибудь солнечного залива. Он зачастую думал о подобных вещах, о будущем. А я с каждым днем начинал замечать за собой, что становлюсь чуть более рассеянным и спутанным, нежели раньше. В этом я даже без сомнений начал переплевывать его. Поэтому каждый раз, когда он оказывался в моей квартире, постоянно оставлял мне какие-нибудь напоминания. — Знаешь, это забавно. Ну, то, что мы так похожи. Оба забывчивые и чертовски сексуальные, — он сидел на мягком ворсе ковра, в своей изумрудно-зеленой гигантской толстовке, шортах и носках, положив на учебник стопку своей самоклеящейся бумаги и что-то задумчиво рисуя. На его губах была привычная улыбка, пока Френс мяла лапками по его спине, чуть щекоча шею пушистым хвостом. Он даже у меня дома не отличался особой любовью к чистоте, поэтому я в очередной раз шел, собирая по полу его вещи и убирая чашки из-под чая, оставленные им по всей квартире. Выбрасывал фантики от его любимых лимонных ирисок и ставил чайник на место каждый раз, когда это забывал сделать Эван. Или не забывал, а просто не утруждал себя этим.       И впервые за всю мою жизнь это не казалось мне чем-то раздражительным или неправильным. Словно это было еще одной частью, которая делала нас одним целым, как недостающие осколки мозаики. — Мне кажется, как только закончится сессия, память снова восстановится. Просто сейчас реальный перегруз, так как материала учить немерено, боже. А еще тот, с кем у меня был парный проект, слег с бронхитом, и теперь мне все надо доделывать в одиночку. Еще и эта практика в больнице. Слишком утомляюще, знаешь ли. А еще кто-то съел мои кексы, — тыкаю его указательным пальцем в бок, а потом просто ложусь рядом, наблюдая за его действиями. — Понятия не имею, о чем ты говоришь. Но с ванилью самые вкусные, да, — смеется, показывая мне язык. На его щеке размазана голубая краска, а на подбородке чуть розовой. Смотрю на стикеры, которые в последнее время стали излишне привычными, ведь он оставлял их буквально повсюду: на холодильнике, стенах, зеркале в ванной, дверях, упаковках молока, экране ноутбука. Везде. — Боже, эти акварельные карандаши просто чудо. Спасибо, что познакомил меня с этим чудесным видом канцелярии, — ровные линии и штриховка, по которой он проводит влажной кистью, делая ровный фон. — Спасибо тебе, — шепчу ему на ушко, едва проводя кончиком языка по мочке, от чего он ежится от того, насколько ему щекотно. И он просто переворачивается на спину, давая мне нависать над ним и прогоняя бедную Френсис. Тянется ко мне и наклеивает на лоб очередной стикер, усмехаясь. Его глаза немного подведены, отчего голубой кажется еще более ясным. И он такой красивый.       Самое великолепное, что я когда-либо видел. Самое прекрасное произведение искусства.

17. То, как ты легко расстаешься с воспоминаниями, сжигая их.

      Воздух был пропитан прохладой и запахом цветущей воды, когда мы в пять часов утра оказались за городом, у старого ручья, через который когда-то давно был перекинут мост из ствола старого дерева, когда-то сбитого молнией. Небо было свинцово-серым, чистым и таким спокойным, даже смертельно спокойным. Он позвонил мне ночью, сказав, что ему очень грустно и у него есть одно важное дело. Неделю спустя после того, как мы встретились в библиотеке, познакомились и обменялись номерами. Я не думал, что это стало бы чем-то серьезным да и вообще имело бы продолжение. Но он позвонил, разбудил, и мне отчего-то не хотелось злиться, а даже наоборот стало как-то приятно, что он обо мне вспомнил.       Сначала мне это и казалось какой-то шуткой, ведь кто станет звонить почти незнакомому парню, что значительно старше тебя, рано утром, чтобы просто позвать за город, неизвестно куда, в местность, более напоминающую пейзажи Твин Пикс, да и утренний туман не делал все более миловидным. Я даже подумал, что это реальный розыгрыш, да и самого Эвана не сразу вспомнил, но приехал.       Но, видимо, позднее чем нужно, ведь парень уже сидел на бревне, свесив ноги вниз, едва касаясь носками Vans буйной воды. На нем была темная кепка, светло-бежевый свитшот, обычные светло-голубые джинсы, что казались немного ему великоватыми, и рюкзак, лежащий на его коленях. В ушах были наушники, и взгляд плутал где-то между мутных потоков. Он то и дело поглядывал на время, кажется, не веря в то, что я приду. А я боялся подойти, чтобы не спугнуть его, а то он мог легко слететь в воду.       Поэтому я просто начал аккуратно ступать по старому дереву, присаживаясь рядом с ним. И он, казалось, сразу заметил меня, но просто смотрел в пустоту. Лишь потом снял один из наушников и вставил мне в ухо. Он был задумчив и просто немного покачивал головой под Thanks for the memories, и только после того, как песня закончилась, он начал говорить, словно не ведя диалог, а просто рассуждая сам с собой.       — Вот я привык, что все, что у нас есть — временно, но каждый раз удивляюсь, насколько это «временно» коротко. Просто мой лучший друг вчера сказал, что нам не стоит больше общаться. Ну, будто бы мы уже не те, что были раньше и он не чувствует, что мы по-прежнему друзья и все дела, ага. Ну, спустя семь лет дружбы самое время, да. И я не хочу ныть или что-то в этом роде, не подумай, просто собирал все его вещи или что-то наше, общее и нашел твой номер. Подумал, что это неплохой старт, ну, дружить с тобой. И дело не в возрасте, просто мне ты кажешься интересным, вот. И я не ищу замену, или что-то в этом роде, — его голос был тихим, но разборчивым. Он был спокойным, не грустным. Просто спокойным. — У тебя есть зажигалка? Просто хочу сжечь кое-что. Я протянул ему зажигалку. Слишком много лет общения с курящим Лиамом научили меня всегда носить ее при себе. И сигареты иногда. Эв достал из рюкзака стопку фотографий, какие-то браслеты и синюю футболку с надписью «задержи дыхание».       Он поднес пламя к одной из фотокарточек, где был он и какой-то рыжий парень, державший на руках маленького пятнистого щенка, и начал поджигать. Фотобумага плохо горела, а его руки нещадно дрожали. То ли от холода, то ли от неуверенности. С губ с каждым выдохом струился пар.       — Дай мне, — беру из его рук фото и зажигалку, долго держа первое над огнем, чувствуя, как пальцы начинает пощипывать от приближающегося пламени, но жду до последнего, пока лица парней на фото не покрываются пузырями, а потом и вовсе исчезают и кидаю фото под ноги. И еще. И еще. Пока все обожженные клочки не унесут с собой сильные потоки воды.       — Спасибо. Это так забавно. Ну, тот факт, что мы сейчас сидим где-то посреди леса в пять утра и сжигаем какое-то барахло. Отличное начало дружбы. Не хочешь потусоваться на выходных? — говорит он, разрывая футболку на как можно более маленькие клочки и сбрасывает их под ноги. Долго смотрит на браслет с какими-то буквами и разрывает леску, наблюдая, как разноцветные бусины осыпаются и пропадают внизу, смешиваясь с брызгами.       — Да, было бы круто, — отвечаю, усердно делая вид, что все обычно и это тоже обычный разговор. И мы вовсе не сжигаем его прошлое. И он вовсе не разбит.       А ему, казалось, и вид делать не надо. Он спокоен и лишь вдумчиво смотрит в пустоту, и даже невозможно понять, о чем он думает — о хорошем, или же о плохом.       И сейчас я надеюсь, что с памятью обо мне он сможет расстаться так же быстро.

18. То, как ты можешь позвонить мне в любое время суток, чтобы рассказать один из своих удивительных снов.

      На часах мелькало алыми цифрами «2:34», когда телефон назойливо запиликал и завибрировал, медленно скатываясь с тумбочки и заставляя меня открыть глаза. Мрак в комнате ввел меня в замешательство, я даже немного испугался, не поняв, что происходит, но потом, почувствовав мягкую шерсть кошки у щеки, понимаю, что сейчас ночь. И кто-то назойливо звонит.       Поднимаю телефон, жмурясь от яркости экрана и пытаясь рассмотреть имя, нажимаю на зеленое расплывчатое пятно.       — Кей? Я тебя разбудил? — виновато говорит, хотя знаю, что ему нисколько не стыдно. Слышу шорох и понимаю, что он явно что-то ест. Маленький засранец. — Знаешь, что мне сейчас приснилось? Полная дичь. Слушаешь? Началось все с того, что я и Малоун шли по улице, кажется, Бонд-стрит. Я не помню, о чем мы разговаривали, но мне все это казалось немного странным, ведь когда он успел покраситься в блондина? Кстати, ему не шло, вообще нет. И вот, идем значит, и тут мы как в последней или предпоследней части Голодных Игр, где они все были в таком кругу из зданий и тут они все сдвинулись, как бы образуя такое кольцо из высоток вокруг. Я сначала опешил, ведь я помню, что в фильме туда начала заливаться какая-то дрянь, но тут все здания просто начали клониться к центру, и одно начало валиться в мою сторону, какой-то парапет просто громадным куском отлетает в сторону моего лица. И вот, я в дюйме от столкновения с этой бетонной глыбой, как вдруг два здания чуть раздвигаются, образуя узкий светящийся проход. Все вокруг замирают и этот самый проход вижу только я, представляешь? И из этого света выходит какой-то человек в капюшоне и манит за собой. Я, разумеется, иду. Ну, я не хотел умирать. В тот момент не подумал даже о Малоуне. Иду, прохожу и тут хоп, и я оказываюсь как в каком-то подземном дистрикте. Все в одинаковой серой одежде, по обеим сторонам от меня двухъярусные кровати и много людей. И у меня такое чувство, как будто так и должно быть. Словно это все обыденно. И тут вижу, впереди лифт, он открывается, там стоят люди и вижу, что задняя стена лифта все так же светящийся проход, но остальные не видят этого. И всё опять замирает, и я иду на свет, прохожу и оказываюсь на старом заднем дворе бабушки. Там все поросло травой и маленькими желтыми цветами, как на кладбище. Везде развешаны гирлянды белого цвета, и только они освещали этот двор. Было так красиво, реально. Просто вау, я даже чуть не заплакал, ведь вспомнил детство, как играл в этом дворе и как сломал нос, решив спрыгнув с качели на полном ходу. И тут вижу — Марк Свонсон, раньше он учился в моей школе, но сейчас, говорят, толкает наркотики. И вот, он стоит посреди газона, смотря под ноги, на зеленеющих неоновым светом маленьких светлячков. И я снова в дистрикте. И так снова, и снова. Словно замкнутый круг, но тут за мной в проход проскакивает Мейси Коулл, любовь моего седьмого класса. У нее такие светлые волосы и кожа, что она похожа на альбиноса, серьезно. И вот, там снова стоит Марк, и он как будто не замечает Мейси и начинает говорить со мной. Говорит, что он — это я из будущего. И я сначала в шоке, а потом думаю, что было бы неплохо выглядеть таким красавчиком в будущем. И тут он говорит, что он здесь за тем, чтобы предупредить, что кто-то хочет меня убить, но он не знает, кто. Но он уверен в том, что если я умру, то умрет и он. Господи, в жизни драма и во сне тоже. Представляешь? И он сказал, что каждый раз, когда мне грозит смерть, он уводит меня в этот светящийся проход. И вот, он видит Мейси и не может понять, как она прошла в проход, а она все плачет и плачет, прижимается ко мне и спрашивает о том, что происходит. А я вновь чувствую любовь к ней, она целует меня и шепчет такая «прости», и тут я из будущего кричит, что это все она, но я уже мертв. Боже, было страшно, я больше не стану смотреть голодные игры перед сном, — он без умолку тараторил, отчего спросонья мне было сложно понять, о чем идет речь. Каждый его сон был абсурднее другого, но от этого слушать все это было вдвойне интересно. Каждый раз, когда он меня будил посреди ночи, чтобы поведать очередную историю, пришедшую ему во сне.       — Спи, Эв, — шепчу в трубку, отключаясь, как и обычно. Ведь знаю, что он не ждет слов в ответ, лишь хочет, чтобы кто-то его выслушал. Я его выслушал. И я знаю, что от одного моего дыхания в трубке ему стало легче. И так же знаю, что в его снах он всегда умирает.       — Люблю тебя, — успевает сказать до того, как звонок разрывается.       И я его люблю. Невероятно сильно.

19. Твои вечно ободранные коленки и ссадины на локтях.

      Когда, окончив школу, ты не посещаешь подобные здания несколько лет, напрочь забыв всю атмосферу, на мгновения теряешься и даже приходишь в некоторое замешательство от всей этой суматохи. Вот и сейчас, стоя у школы Эва, ведь он просил забрать его после занятий, я чувствую некоторый дискомфорт от такого количества шумных подростков. Неугомонный шум голосов и смеха, кто-то чуть не врезается в меня на велосипеде, а сам я, споткнувшись о ступеньку, чуть не падаю на девушку с кислотно-желтыми волосами. И всем абсолютно плевать на меня, никто удивленно не смотрит, никто не пытается и заговорить, и это в секунды успокаивает меня и я понимаю, чего мне не хватало последние годы — быть в социуме, но в тоже время вне. Вокруг тебя множество людей, но ты по-прежнему один. И запах дешевых сигарет и смеси различных духов, образующих что-то невероятно отвратительное.       Я даже решил отказаться от своих обычных свитеров и свободных брюк, натянув на себя старую нежно-зеленую футболку с желтыми полосами по рукавам и черные джинсы. Даже не стал трогать волосы, давая им быть чуть растрепанными. Я купил Эву кофе и решил покататься с ним по городу после уроков. Но он отчего-то долго не выходил, поэтому мне, переборов неуверенность, пришлось приостановить одного из его друзей прямо у парковки.       — Эй, Джош… Не знаю, помнишь ли ты меня, но… В общем, ты не видел Луи? — я был чрезвычайно рад, что мне попался именно Бернстон, иначе в моей голове даже появилась мысль спросить Дани, ведь он усердно отказывался отвечать на мои звонки и смс. Джош был слишком улыбчивым и жизнерадостным, мне даже отчасти полегчало.       — Хей, разумеется я помню тебя, — он усмехнулся, поправляя волосы и закидывая свободную лямку рюкзака на второе плечо. — Он, кажется, в медпункте, но это не точно. Ты же знаешь, он вечно о что-нибудь спотыкается, — парень треплет меня по плечу и уходит, прощаясь и говоря, что немного торопится. Закатываю глаза, в очередной раз оценивая неуклюжесть Эвана.       Следуя указаниям какой-то девчонки, на которой пирсинга было больше, чем у меня татуировок, я проследовал по многочисленным коридорам, пропахшим свежей принтерной бумагой, на второй этаж, в правое крыло. Туда, где должен был быть кабинет медика. Он оказался оклеенным листовками о важности контрацепции, и сбоку от двери был прикреплен небольшой прозрачный пластиковый ящик, который был заполнен разноцветными упаковками презервативов.       — Простите, можно? — постучавшись, заглядываю в кабинет, но он кажется пустым, лишь из-за белой шторки слышится мелодичный мужской голос, подзывающий к себе.       — Вы что-то хотели? — спросил мужчина лет сорока, не поднимаясь от разбитых коленей Эва, усердно обрабатывая их мазью и пытаясь как можно ровнее наклеить разноцветный пластырь. Он казался чрезвычайно счастливым. Даже не от того, что я здесь, а скорее от того, что ему достался пластырь с большим сине-зеленым динозавром. Его губа была немного разбита, а на одном из локтей тоже красовался пластырь. Увидев меня, он чуть подорвался на месте, получив легкий шлепок по бедру от медика.       — Кей-Ти! — он улыбнулся мне, потом взглянул на настенные часы и виновато потупил взгляд, извинившись, что мне пришлось его ждать долгое время. — Знаешь, гравитация не мой лучший друг. И скейт. И асфальт. И Бекки Райт из класса биологии, но это не так уж важно, — как обычно забывал, с чего начал разговор, быстро переключаясь с темы на тему.       — Стоит сказать, что и с антисептиком он не очень дружит. Я давно не слышал такого визга, — улыбнулся мужчина, заставляя Эва краснеть, а меня улыбаться. Протягиваю ему кофе и закидываю себе на плечо школьный рюкзак.       И я уже привык к этим падениям и синякам, даже свыкся с тем, что, когда он встает ночью в туалет, то обязательно что-нибудь уронит.       Ведь для этого я и рядом.       Чтобы хранить его прекрасное тело от излишних ссадин.

20. То, что ты всегда стараешься оставаться сильным, когда тебе причиняют боль. Даже если эту боль причинил тебе я.

      Если бы ярость могла заполнять не только тело, но и каждый дюйм комнаты, то эта спальня наполнилась бы сполна, и даже соседняя тоже. И я не понимал, если честно, что это было больше — ярость, или же боль где-то глубоко внутри. Я рвал и метал, кричал и просто напивался вместе с Лиамом на какой-то очередной вечеринке, пока он был там, внизу, с новой девушкой, стоило лишь избавиться от Даниель. В тот день мы с ним в первый и в последний раз поссорились так сильно, что я готов был даже его ударить. И виной был он. Виной тому, что привел очередную неприятную особу, которая начала откровенно прогонять меня от Эвана, чтобы поскорей переспать с ним, в то время, пока тот ходил за выпивкой. А когда я сказал об этом ему, он лишь разозлился. Сказал, что я просто хочу больше внимания на себя. Бред.       Боже, это было не только грубо, но еще и чертовски абсурдно. Вообще, весь разговор в целом. Он был как-то излишне на взводе, нервничал и не растрачивался на милости, откровенно посылая каждого, кто случайно столкнулся с ним в толпе, или же просто делал то, что оказывалось не по душе Ривере. Он был другим, не собой и причины не объяснял. И все эти слова в сторону девушки, боже.       Клянусь, в тот момент я так чертовски сильно ненавидел его. Он просто наорал на меня, не дав сказать что-то в оправдание. Просто ушел, направляясь к этой Лейси, а я, сжав кулаки, нашел бутылку бурбона. Обычно я не сильно напивался на вечеринках, так как вкус крепкого алкоголя не сильно приходился мне по душе. Но тогда я просто пил из горла, не закусывая и не жмурясь.       — Понимаешь, я, блять, виноват ещё, оказывается, — Лиам нашел меня на кухне, я уже осилил одну треть бутылки, но облегчения по-прежнему не ощущал. Он сказал, что я совсем поехал из-за этого мальчишки и отвел меня наверх, чтобы я полежал и отдохнул. Он много матерился на меня, говорил, какой я дурак, и не забывал напомнить, что он сотни раз мне повторял, что Эван Ривера — лишь школьник, ему не нужно общение с фактически взрослым мужчиной, которому не так уж далеко до окончания университета. Ладно, пускай я и все еще выглядел максимум на двадцать, в словах парня меня задело больше то, что я не нужен Эву. Или просто открыло мне глаза на всё происходящее.       — Кей, он лишь ребенок, не стоило к нему так привязываться, — друг обнимал меня, поглаживая по спине, словно маленькое дитя, отдавая джин. Он опять поддерживал меня и проявлял заботу, хоть яро и ненавидел это.       — Тогда зачем он позволил привязываться к нему? — плакать совершенно не хотелось, зато вот злости было хоть отбавляй, и я просто, хоть и жалею об этом, нашел лучший способ с ней справиться.       Лиам был излишне близок, даже катастрофически, и он знал, что сейчас я соглашусь на все. На все то, что мы решили с ним оставить в прошлом.       Я всегда считал его искусственно красивым, как кукла: карие, почти черные глаза-миндаль, с такими не реалистично длинными ресницами и пакистанскими чертами лица, темными волосами и взглядом, готовым свести с ума — будь то девушка или же парень. И он этим, несомненно, пользовался, хоть продолжение ни с кем и не планировал. Просто использовал людей, удовлетворяя свои грубые сексуальные потребности.       И сейчас. Он с каждым словом приближался ко мне, целуя по обыкновению напористо, в своей манере. Сдавливал бока до боли, грубо проходился по цепочке позвонков, — это когда-то просто напрочь сносило мне крышу. Нависал надо мной, не растрачиваясь на прочие прелюдии и просто целовал, резко согнув мои ноги в коленях и притянув ближе к себе. Он как обычно хотел зрительного контакта, его это до жути возбуждало — видеть, как ресницы кого-либо под ним трепещут, щеки краснеют, дыхание сбивается и губы двигаются, произнося его имя.       Но я сильно пожалел, ведь Эв не был всего лишь ребенком.       — Кэл? — он стоял в проходе, свет из коридора освещал комнату, в руках у него было два стаканчика. И глаза, в отражении которых я видел свое падение. Просто то, как я разрушился под его взглядом, под телом Зейна, что недовольно смотрел на Риверу.       — Ты уже сказал все, что было нужно, а теперь проваливай, — сказал Ли, закатывая глаза и вновь притягивая меня, пьяного, к себе, целуя. И я не сопротивлялся, слыша, как захлопывается дверь.       И тот вечер был переломным. Таким прошибающим, сломавшим меня на время. Ведь осознал я все произошедшее лишь утром. Вспомнил его глаза, выражение лица и надломленный голос, произносивший мое имя. И то, что в тот день была годовщина смерти его матери и ему просто нужна было поддержка. Но я об этом не знал.       Но это стало падением, и это стало началом. Ведь через неделю он сказал, что, кажется, влюблен.       В меня.