Среди каньонов

Веки словно налились свинцом, не желая разлипаться. Бекки хочется уснуть обратно, вернуться в мир грез, что был слаще любого куска сахара, урванного с прилавка захолостлуго магазинчика, теплее, чем руки матери в далёком детстве… Попытка приподнять голову отозвалась давящей болью в висках, вынудившей барышню с мычанием вернуть голову на подушку. Подушка… Плотно набитое одеяло… Ещё несколько секунд, проведённых в мягких перинах, и девчонка вскакивает, спешно оглядывая окружение. Ночь от ночи не легче. Сначала амбар с прогнившими досками, грозившийся обвалиться в любой момент, теперь совершенно незнакомая комната, обставленная лучше, чем дом главы её родного городишки. И что же это за мужчина в кресле, продолжающий мирно посапывать, пока Ребекка успела проснуться и немножко запаниковать? Конечно, никто иной как Джек. Тот, кто затащил её в это приключение и, видимо, тот, кто в нём же её и погубит. То, что было вечером, девушке вспомнить не под силу. Лишь какие-то обрывки дня… Звук выстрелов, жалобного ржания лошадей, топота копыт по песчанику… А может, ей всё это вовсе приснилось? Идея, почему проснулась Бекки в одежде, с таким трудом и головной болью уже успела посетить её сознание, и от одной этой мысли стало тошно. Но ругать себя можно сколько угодно, вот только ковбой от этого не проснётся, а он, в любом случае, единственный её шанс выбраться куда-то если не из этой комнаты (открыть дверь девчонка была вполне в состоянии), то из этого городка, словно красующегося в лучах рассветного солнца за окном. Выбираясь из-под одеяла и в тот же момент съеживаясь от сквозняка из форточки, а затем, обняв саму себя руками, то ли чтобы согреться, то ли чтобы успокоить рой мыслей в и без того болящей голове, подходит к спящему Джеку, несколько мгновений просто стоя над ним, точно смерть, и только потом решаясь потрясти его за плечо с просьбой раскрыть очи. И знай она, как просыпается её спутник – решимости на этот поступок она бы набиралась подольше. Не размышляя ни секунды, мужчина отточенным до автоматизма движением достаёт из кобуры револьвер, направляя его прямо в голову посмевшей потревожить его сон девице. Ни в одном глазу не виделось сна – лишь готовность спустить курок при первом же намёке на нужду. Ребекка решила их не давать, замерев, не моргая и не дыша, пока тумблер в голове Джека не переключился с «боевая готовность» на «безопасность», и тот, нисколько не смутившись, не убрал оружие на его законное место. — Чего ж пугаешь так. С добрым утром, — С кобуры мужчина перемещает руку на виски, потирая их, пытаясь унять ту же боль, что мучила и барышню. — И тебе не хворать. Не напомнишь, где мы? – Спутница же, будто копируя старшего товарища, начинает вторить его движениям. — И это у меня спрашивает та, кто позавчера уверяла, что алкоголь – неправильный отдых? О-хо-хо, быстро же ты переобуваешься, милая, — Джек откидывается в кресле, хитро поглядывая на девушку. — Не смей меня так называть, — Шипит Ребекка, сама не замечая, как её рука сжимается в кулак. — Ну тихо, тихо. В Роудсе мы. Перевалочный пункт до Стробери. Сегодня марш-броском доедем… Если, конечно, закинем тебя, пьяницу, на лошадь, — Ковбой издаёт тихий смешок, и это, кажется, было последней каплей для Бекки. Она не могла принять, что подорвала свои принципы, бывшие, как ей казалось, крепче решётки самого ужасного преступника. Не могла принять, что добровольно влила в себя алкоголь. Была готова поверить в то, что её заставили, что она не знала, во что угодно, кроме того, что она сама того захотела, и ей в этот момент это понравилось. Она разворачивается на каблуках своих потёртых сапожек, выходя из комнаты и захлопывая за собой дверь. Свежий воздух утренней провинции обдувает раскрашенное веснушками лицо, вызывая раздражение вместо привычного блаженства. Она идёт, сама не зная куда, идёт лишь для того, чтобы не оставаться на месте, не позволять мыслям её догнать. Взгляд карих диких глазок бегает по каждой коновязи в попытке найти Малышку, но всё тщетно – этот «слон» словно испарился. Для чего она это делает? Сможет сама уехать? Едва ли. Она не помнит даже примерную сторону, из которой они сюда приехали! Но остатки гордости, сохраненные несмотря на всю суровость последних лет, просто не позволяли ей вернуться обратно с поражением. Сейчас есть цель – найти кобылу. Следующую цель до завершения первой ставить не полагается… Девушка бредёт по пыльным улочкам, продолжая зыркать на каждую коновязь и каждый раз разочаровываясь, пока боковым зрением не замечает конюшню. Пусть и читать она так и не научилась (то ли учитель из её спутника так себе, то ли она далеко не самый ученик), но не заметить решетки денников и не учуять характерного запаха возможным не представлялось. Она тут же юркает туда, начиная шарить взглядом уже по стойлам, как вдруг её окликнул женский голос: — Голубушка! Чего же ты тут одна? А где Джек? – Количество вопросов в минуту от полненькой дамы превышает любую способность на них отвечать, — Где ты научилась так танцевать? Вчера от вас взгляд не оторвать было! А как тебе наше пиво? По нраву? Эй, что-то не так?.. Глаза барышни наливаются уже не гневом, а каким-то вселенский разочарованием, что всё, что она слышит, напоминает ей о сорванном обещании. Кажется, что ещё чуть-чуть – и с длинных ресниц сорвется слезинка. — Я тебя напугала? Девочка моя, прости! Ты, наверное, лошадку свою ищешь? Вот эту серую красотку? Ай, как хороша она, как мне нравится! – Женщина лучезарно улыбается, отчаянно пытаясь заразить тем же и Ребекку, — На, возьми яблочко, угости её… Ты прости, что мы её так без спросу завели. Ну мало ли, кто ночью бы повадился… Украли б ещё… От греха подальше… И лакомство из нежной ладони Бекки правда принимает, вежливо улыбнувшись и скармливая его нетерпеливой Малышке. — Послушай. Я же знаю, какой Джеки у нас авантюрист. Наверное, перевернул всё, к чему ты привыкла, с ног на голову, тебе, может, неуютно… Но сам по себе он парень хороший. Заботливый, симпатичный, смелый – ну ты сама, наверное, знаешь. Уверена, вы ко мне ещё вернётесь с детишками, — Подмигивая и по-дружески толкая девчонку в бок щебечет тетушка. Едва только Бекки хочет возразить ей, что она отправилась с ним не за этой целью, как в конюшню залетает и сам виновник торжества: — И чего ты вытворяешь?! – Шипит он на девчонку, а затем резко смягчается в голосе, обращаясь к женщине, — С добрым утром, тётушка Мэгги! – снова меняется в тоне, — Что за цирк с фокусами? А если б я тебя не нашёл? – и опять… — Как ваше здоровье? — Не смей на неё ругаться! – Довольно грозно восклицает Мэгги, одну руку упирая в бок, а второй приобнимая несколько опешившую рыженькую, — Видишь? На ней лица нет! С дороги устала, а ты её танцевать, ни выспаться, ни наесться не дал! Молодой организм губишь, как не стыдно! И снова сразу в дорогу? Да на её б месте я бы сказала тебе уже!.. Впервые чувствуя такую заботу и защиту от кого-либо за последние годы Бекки приподнимает уголки рта в слабой, но искренней улыбке, заглядывая снизу-вверх на «спасительницу» — Бедное дитя. Правда что дитя! А вдруг она в этом платьице простудится? — Так лето же, тётушка… — А летом не бывает дождей? Не бывает ветра? Нет, так дело не пойдёт! Надо ехать – готовь коней, но с пустыми руками я девочку не отпущу! И, легонько подталкивая рыжеволосую в спину, Мэгги уводит её из конюшни, направляясь в сторону одного из миленьких домиков, стоявших ровным рядочком вдоль улицы. У самой двери она оставляет барышню и забегает внутрь, а совсем скоро возвращается с чем-то цветным и аккуратно сложенным в руках… — Погляди, какое платьице! Вот как на тебя шили! Я носила, когда помоложе была… Как ты – стройная, бойкая… И шаль тёплая! Держи! – С широкой улыбкой Мэгги протягивает гостье подарок. — Спасибо вам огромное, но я никак не могу принять, — С поистине смущённым взглядом отвечает Бекки. — И слышать не хочу! – Произносит женщина, всовывая ткань в руки девушки, — Вон, смотри, суженый твой лошадок ведёт. Вот привяжи крепко и чуть подмерзнешь – кутайся сразу! Счастливой дороги, поаккуратнее там!.. И Ребекка, вогнанная в окончательное умиление наряду со смущением, ещё несколько раз лепечет слова благодарности, прежде чем убежать в сторону не ставшего сильно довольнее с их последней встречи. Сейчас его кислая мина не играла никакой роли. Бекки вновь почувствовала себя согретой в пушистых перинах, как утром, едва вылезя из грёз, сладких, как сахар, тёплых, как руки матери, и ничто не могло снять вызванную этим чувством улыбку с розоватых потрескавшихся губ…