Верь мне

Судорожно хватая ртом воздух словно рыбешка, выброшенная злосчастной волной на сушу, Кэйя тщетно пытается унять приступы цветочно-кровавого кашля. За последние пару месяцев эта очаровательная травяная клумба в легких порядком осточертела, раздражая капитана с каждым днем все сильнее. «Какая же душещипательная, умиляющая картина» — шипит себе под нос Альберих, раздраженно сгребая тряпкой очередное нечто из травы-светяшки и алых сгустков крови. Морщась то ли от вида этой пасторальной цветочной картины на полу, то ли от травяного с металлическим привкуса во рту, Кэйя в который раз за день прокручивает в голове слова Альбедо: «Не откинешься, если только на твои чувства ответят взаимностью. Но времени у тебя, конечно, маловато…». Кэйя мыслит немного шире, благоразумно ставя на чашу весов две возможных причины своей скорой кончины: светящиеся сорняки в легких или Дилюк, когда услышит признание капитана. И однозначный перевес — явно в сторону Дилюка. Этот-то куда быстрее его прикончит, попробуй только Кэйя раскрыть рот и сказать «люблю». По правде говоря, величие архонтов ни в какое сравнение не идет с банальностью их юмора, хотя, казалось бы, — мудрейшие и сильнейшие божества, а представление затеяли совершенно бездарное. Осознавая всю комичность своего существования за последнее время, Кэйя глухо смеется, снова срываясь на лающий кашель: стать ходячим полуживым вазоном для любимых цветов Дилюка — какая же прекрасная, поэтичная смерть для прославленного рыцаря Кэйи Альбериха. И ладно, если помрет где-то тихонько и просто исчезнет из истории Мондштадта, но нет — пьянчужка-бард обязательно накатает трагичную балладу о неразделенной любви капитана и с присущим ему трагизмом самозабвенно будет завывать ее в таверне Дилюка, наглейшим образом еще и требуя у того оплаты. Если не в ту же секунду, то раз на третий исполнения этого шедевра Дилюк точно прикончит барда, превратив его драгоценную лиру в милейшее мондштадское жабо. В сотый, а, может, и тысячный раз Кэйя задается вопросом, зачем крио и пиро создали настолько несовместимыми, когда окончательно озверевший Дилюк со всей дури впечатывает капитана в стену опустевшей под ночь таверны. И в какой именно момент своей жизни Альберих решает, что терять ему нечего, раз трава-светяшка приняла его легкие за мондштадскую клумбу, он не знает. Но сейчас, припертый Дилюком к стене и пьянеющий от жара его дыхания почти что на губах, капитан все же понимает, что ошибся. Кажется, третье за месяц по пьяной отважности сказанное «я люблю тебя» было на сей раз явно лишним. Огненный жар лютующего Рагнвиндра обдает и без того разгоревшееся то ли от вина, то ли от смущения, то ли от щекочущей нервы близости лицо Кэйи. Губы Рагнвиндра сухие и горячие. Точно такие же, какими их себе с юношества представляет Кэйя. С легким привкусом виноградного сока, который Альберих так сильно ненавидит. Дилюк целует грубо, резко. По-животному прикусывает губы капитана, тут же слизывает капельки горячей крови с потрескавшейся кожи. Жар его тела, окутывающий Кэйю с ног до головы, не упустив ни миллиметра смуглой кожи, заставляет плавиться, будто лед в бушующем всепоглощающем пламени. Кэйя добровольно делает свой последний шаг и всходит на плаху: вцепившись дрожащими пальцами в растрепанный хвост из огненных прядей, капитан заставляет Дилюка открыть шею, подставившись под обжигающий белоснежную кожу поцелуй. Рагнвиндр хрипло рычит и грубо прижимает к себе Альбериха за изящную талию, впиваясь пальцами в многослойную помпезную одежу. Вспышка из ледяных искр мгновенно ослепляет белизной и окутывает все кругом смертельным холодом, лишая возможности пошевелиться. И, когда сноп морозных искр вот-вот пронзит сердце, ледяная корка с треском плавится, превращаясь в обжигающую влагу — один лишь взмах крыла огненной птицы поглощает все беспощадным адским пламенем, оставляя врагам в награду лишь желание молить о скорой смерти и нестерпимую боль от ожоговых волдырей. Кэйя всегда в тихом восхищении и ужасе смотрит, как его лед беспомощно плавится под жаром Дилюка и молится, чтобы однажды не оказаться на месте их врагов. Но, видно, молился он куда меньше, чем заливал вином свои чувства в «Доле ангелов». Дилюк. Разве может Кэйя не любить его? Не любить хмурый и строгий взгляд Рагнвиндра, в котором можно найти справочник по всем проблемам этого мира, и который своим теплом окутывает даже в самый холодный и мрачный день. Не любить эту огненную копну волос, на ветру ласкающую прядями словно языками пламени бледное точеное лицо. Не любить бархатный чарующий голос ворчащего и сетующего на рыцарей Ордо Фавониус Дилюка и на пристрастие Кэйи к алкоголю. Разве может капитан не любить свою жизнь, навечно взятую в плен пламенем Рагнвиндра? Лучше он добровольно отнесет свое сердце и бросит его в огонь плавиться с мерзким шкворчанием, чем откажется от этой любви во имя собственного спасения. — Хватит, — Дилюк двумя руками опершись о стену, нависает над Кэйей, помутневшим взглядом скользя по его лицу. — Оставь эти игры девушкам и проваливай отсюда. Не поверил. Кэйя зажмуривает глаз, не давая слезам выступить, и опускает голову. В груди больно. То ли сердце разрывает, то ли снова трава заколосилась. Дилюк думает, что капитан смеётся над ним, шутит неудачную шутку, обращаясь с Рагнвиндром, как с пустоголовой девицей. Да только вот и сам Кэйя — объект жестокой божественной насмешки. Очередной приступ кашля. На полу таверны бодро и радостно сияют несколько цветочков травы-светяшки, облепленные багряными сгустками крови. Кэйя наспех вытирает кровь с губ и встревоженно смотрит на Рагнвиндра: застыл, оцепенел, словно оледенелый, не отводит взгляд от кучки цветов. Решив, что пора ретироваться и принять абсолютное смертельное поражение, Кэйя в последний раз бросает взгляд на Дилюка: напуган, растерян. — Что это? — не столько о случившемся, сколько о цветах травы-светяшки спрашивает Рагнвиндр. Дилюк резко хватает капитана за руку, впиваясь пальцами в жилистое запястье. Его голос звучит даже для него самого ровно, сдержано, но Кэйя точно слышит — отчаяние, беспомощность. — Букет. Тебе. Хочешь — в вазу поставь, хочешь — выкидывай. — Кэйя смотрит на мерцающий цветочек на полу, облепленный сгустками крови, затем на руку Дилюка, сжимающую его запястье. — Прощай, Дилюк. В попытке отдышаться от очередного потока цветов, Кэйя запрокидывает голову и опирается об извилистый корень огромного дерева. Ночи в Мондштадте самые красивые. Кэйя точно знает. Он смотрел на ночное небо из разных стран, со всех уголков Тэйвата. И только над Мондштадтом небо чарует своим спокойствием, убаюкивает мерцанием звездной россыпи и тихой песней ветра. Возле многовекового величавого дерева возвышается исповедальня капитана — статуя Анемо Архонта, частенько по вечерам слушающая страдальческие монологи Кэйи. Хорошо все-таки быть одному, не зависеть от чужих решений и не чувствовать разрывающей боли внутри от неразделенной любви. Так капитан всегда отвечает, когда его спрашивают, почему он один. Но никто не верит, как и он сам. Больше всего Альберих боится остаться один. Боится быть отвергнутым единственным дорогим ему человеком. Но сюжет этой комедии все же сделал крутой поворот в драму, приведя отвергнутого Кэйю в финальный акт. Дилюк не верит. Он боится поверить в то, что услышал и увидел даже собственными глазами. Разве может Кэйя вправду его любить: вечно ворчащего мрачного Дилюка, однажды отвернувшегося от брата, когда преодолевший себя тот пришел и рассказал горькую, тяжелую правду. Дилюк, сбиваясь с ног, бежит в Долину Ветров, все еще не понимая, зачем он так отчаянно пытается найти Альбериха. Наверняка, тот как обычно перестарался с вином и нашел забавным подразнить Дилюка. Пускай и так. В таком случае на смазливом смуглом личике появится парочка ссадин и синяков, но Рагнвиндр хочет вновь и вновь слушать те слова, что заставили его сердце дикой птицей рваться из груди наружу. — Вообще, я планировал умереть в одиночестве. — Кэйя, тяжело вздохнув, поднимает на запыхавшегося от бега Дилюка взгляд. И сердце Дилюка пропускает удар, заныв от боли: уставшее бледное лицо Альбериха пестрит мазками запекшейся багровой крови, в холодном едва ли живом взгляде с трудом можно уловить лишь отчаяние и звенящую пустоту. Как долго Кэйя захлебывается своей любовью? Как долго не спит от боли разрывающихся внутренностей по ночам? Как долго он думает, что чувствам своим ему не найти ответа? Дилюк тонет в бескрайнем океане собственных мыслей, с каждой секундой утягивающих его все глубже и глубже, душа чувством вины. Почему не поверил? Как мог отвергнуть в страхе единственного человека, способного заставить его сердце биться чаще, того, кто беспардонно ворвался в его душу однажды и остался в ней навсегда. — Я вырою могилу для нас двоих, если ты оставишь меня. Даже если этот поцелуй — из чувства жалости, Альберих все равно благодарит архонтов за последние минуты счастья. Будто вернувшись на пару часов назад в таверну, Дилюк снова сминает губы капитана своими, бесцеремонно проникает языком в пересохший от кашля рот. Измотанный бесконечной раздирающей болью, теперь Кэйя беспомощно растворяется во властных движениях Дилюка. Кэйя с самого первого дня их встречи сам себе подписал приговор, и сейчас добровольно принимает эту огненную казнь. Тело отзывается россыпью мурашек на каждое прикосновение горячих огрубевших от сухого пламени пальцев, высвобожденных из перчаток, к неприкрытой одеждой коже: не отрываясь от потрескавшихся кровавых губ капитана, Дилюк вырисовывает пальцами замысловатые узоры на его груди, где кончаются пуговицы белоснежной рубашки. Дилюк ненавидит этот вырез: выставленная напоказ аккуратная яремная впадинка манит взгляд, умоляет зацеловывать ее до красноты, до жжения. И Дилюк сдается. Тело Рагнвиндра сумасшедше горячее. Кажется, вот-вот, и он вспыхнет от собственного жара, когда Кэйя смазанными касаниями оглаживает исчерканную шрамами спину, запустив руки под черную рубашку. Будто на поле боя, этот смертельный огненно-ледяной вихрь погибели сметает все на своем пути, оставляя за собой дымящиеся угли. Не замечая ни ночной прохлады, ни влаги росы на смятой траве, Кэйя плавится под властными губами Дилюка, по-хозяйски исследующими каждый миллиметр на шее капитана. Всегда чересчур напыщенный и самоуверенный Кэйя сейчас совершенно безоружен перед своими чувствами: разгоряченное изнуренное тело окутывает истома, разум заволакивает пьянящим жаром, лишая возможности поверить в реальность собственных ощущений. Больно оттягивая зубами нежную кожу на лебединой шее капитана, Рагнвиндр тут же зацеловывает укус, оставляя ярко-красное пятно-метку. Собственник. Если бы мог, усыпал бы все тело Кэйи красными метками, лишь бы никто не смел и думать заглядываться на него. Он точно избавится от этой развратной рубашки с вызывающе глубоким вырезом. Насладится вдоволь ее отсутствием, а после заставит застегивать ворот на все пуговицы. — Ты мне веришь? — Кэйя спрашивает едва слышно, шепотом щекоча ухо Дилюка. С нежным трепетом обвивает подрагивающими руками шею Рагнвиндра, сидящего на коленях прямо перед ним. Сон ли? Если сон, то пускай он не кончается никогда. — Всегда. — Одно лишь слово набатом отдается в сердце Кэйи, заставляя вздрогнуть и сглотнуть подступивший к горлу ком. Глаза застилают слезы — хорошо, Дилюк не видит, — снова будет винить себя. Но ему не нужно видеть, чтобы знать, что чувствует Альберих. Рагнвиндр сильнее прижимает его к себе, утыкается носом в висок, оставляя дорожку влажных поцелуев. — Я люблю тебя… Дилюк робко смазывает губами слезу со щеки капитана, нежно касается носом холодной кожи, жадно вдыхая такой родной и желанный запах. Улыбнувшись, Кэйя умиротворенно прикрывает глаз, впервые за несколько месяцев, наконец, дышит полной грудью, не боясь зайтись раздирающим глотку кашлем. О, архонты, неужели человек способен просто беспрепятственно дышать, не извергая из себя палисад. Не веря собственному телу, Альберих снова делает глубокий вдох и крепче, будто боясь, что тот исчезнет, прижимает к себе Дилюка. С сегодняшнего дня и до конца капитан кавалерии Кэйя Альберих всегда будет дышать полной грудью.