Черная весна

Ни грача, ни лошадки, ни плуга. Затянула туманом тоска. Только свищет в полях Кали-юга, рассыпая свои жемчуга. Нет пощады усталому взору, никуда не сбежать от судьбы — тени яблонь на рваных заборах и сараев поникшие лбы. Стонут зимники голосом странным, неизбывную боль затая, и, от ливня прикрывшись бурьяном, дико смотрит сторонка моя — словно древо со снятой корою иль тулуп на змеином меху. Заволокнута высь чернотою, будто пашня внизу и вверху. Гулким эхом икает округа, мертво светит больная заря, Кали-юга, одна Кали-юга дурнотой заметает поля. Вишь, блажат мужики с перепугу, к пересохшему руслу склонясь — «Это, мать ее так, Кали-юга! Вот, итить ее, как разошлась!» Растеклась наперстянка по лугу, коровенка вчерась померла. Кали-юга, как есть Кали-юга, все ее это, паря, дела. Вот, упившись сердечною мукой, затянул молодец у плетня — Кали-юга моя, Кали-юга, ах, разлука, разлука моя! Оттого-то и режут вам души бессловесные клики весны: мы одной только смертью пресущи, мы для смерти на свет рождены! Все привычно до боли, до дури, словно песнь, что певали отцы, словно вой равноденственной бури, словно плач заплутавшей овцы. Не вчера обветшалые клети устелила седая зола, и не первое дуют столетье сивера из гнилого угла. Видно, лопнула в битве подпруга, так, что век полетел кувырком, и замерзшую кровь Кали-юга лижет лживым своим языком. Видно, долго шершавые льдинки будет небо за ворот швырять, и стеречь нас на узкой тропинке наша древняя черная мать.