Чернильные нити

      Эсмеральде нравилось чтение несмотря на то, что на этом занятии настаивал Клод, её ненавистный мучитель. Чтение её увлекало, позволяло отрешиться от реальности, где она была вещью в руках жестокого тирана, и оказаться в мире, где всё было хорошо, где не было имени Клод, где люди жили своей обыкновенной жизнью, воспевали добродетель, друг друга уважали. Многие главы были посвящены событиям древности — там не было даже ненавистных Эсмеральде церквей, там были люди творившие историю, а не заключённые в её ловушку, как она сама.       Клод был счастлив увлечь её тем, что нравилось ему самому. Ему доставляло удовольствие видеть пленницу читающей. Когда она погружалась в истории, привычная отрешённость спадала с её лица. Она переживала с персонажами всю гамму эмоций. Не так ярко, как проживала чувства в танце на соборной площади, но Клод был очарован и этим. Ни одно движение мышц на лице Эсмеральды не оставалось незамеченным, будь то тень улыбки или пролёгшая морщинкой меж бровей грусть.       «Путеводитель по Парижу» был для неё очень сложной книгой. Хоть она и старалась не злить учителя и прочитывать заданные главы в срок, но больше всего ей полюбились небольшие рассказы, которые можно было прочесть за пару дней, а то и за один. Ей нравились античные истории про богов и жителей древних государств. Эсмеральда любила их имена такие же необычные, как её собственное. Особенно заметно было отличие мифов от «Путеводителя по Парижу» в том, что они не наставляли, не поучали, не насаждали, а просто показывали взгляды людей на сотворение мира. Даже трагедия Орфея и Эвридики, несмотря на печальность концовки, понравилась Эсмеральде. Ей показалось, что просто исчезнуть и больше не существовать даже неплохо в сравнении с вечностью в одиночестве подземного царства.       Когда священник отлучился на службу, как обычно оставив вместо себя пасынка. За многие месяцы Эсмеральда привыкла к его внешности, его присутствию и постоянному контролю надзирателей. Она научилась не замечать его взглядов. Это было намного проще, чем не замечать взглядов Клода. Он смотрел иначе, прожигая. Даже когда в глазах его не было похоти, хотелось съёжиться, спрятаться. Он умел улыбаться совершенно искренне, тогда под его глазами появлялись морщинки. Но даже в эти минуты он не напоминал Эсмеральде Клопена Труйльфу, почти заботливо поучающего её проводника в мир парижских трущоб. Архидьякон никогда не станет для неё мудрым наставником, но навсегда останется тираном и извращенцем, и даже подаренные им книжные миры его вины не искупят.       Квазимодо был огромен телом и вовсе не мал душой, он старался быть невидимым, не пугать, не мешать. Фролло же всегда источал опасность, его присутствие всегда ощущалось холодком осенней мороси, стылой каплей, затёкшей под воротник. Не заметить его было невозможно. Когда его голос звучал, будто огромные градины ударяли о соломенную крышу, глухо стучали о деревянные опоры, с треском переламывали сухие стебельки, шуршали, скатываясь вниз, а в комнату просачивался промозглый уличный ветер. Когда священник молчал, воздух накалялся и пах приближающейся грозой, духота опаляла кожу, Эсмеральда, словно пташка в ожидании первого, ещё отдалённого, с трудом различимого раската грома, замирала, таила дыхание и вглядывалась исподлобья, двигая лишь глазными яблоками и ни в коем случае не поворачивая к нему лица, пыталась угадать, что занимает его мысли.       Квазимодо всегда сидел тихо и никогда не заговаривал первый. Раньше, когда цыганка только начинала постигать науку букв, она просила прочитать ей сложные слова, Квазимодо охотно помогал. Он был счастлив видеть, что девушка заглядывает в книгу через его руку и совсем не пугается его грубого голоса, когда он начинает читать. Потом она стала преуспевать, ей больше не нужна была помощь. Она садилась на кровать, подкладывала под спину подушку, чтобы не терпеть холод каменной стены, кутала ноги в одеяло и приступала к чтению заданного учителем фрагмента или книги, которую читала для себя.       Поначалу она читала медленно и вслух. Звонарь не слышал её голоса, но каждым волосом, каждым сантиметром кожи чувствовал, как колеблется и теплеет воздух от её дыхания. Она больше не разговаривала с ним, ничего не просила и старалась не замечать его присутствия, но Квазимодо не мог ответить тем же. Пусть у них обоих были задания, и Фролло никогда не прощал ученику ошибок, всё его внимание было обращено к Эсмеральде.       Свои первые переломы пальцев горбун получил, когда отец учил его писать по-французски. За чернильную кляксу его заставляли переписывать весь текст. За помарку Клод проходился по рукам ученика розгами, а за несколько ошибок бил указкой. Его собственные не раз поломанные пальцы давно зажили, и о годах учёбы напоминали только боли от долгого непрерывного письма. Так же он обучал и пасынка. Он должен был заниматься письмом, пока пальцы в состоянии удержать перо. А когда кисти оказывались в бинтах, Фролло заставлял читать до тех пор, пока последний луч солнца не погаснет. Молодой клирик не мог позволить себе столько свечей, чтобы читать по ночам.       Теперь же Квазимодо смотрел на ладони Эсмеральды и поражался её таланту к учёбе. Один лишь раз он видел её руку перемотанной и ни разу не замечал у девушки ни шрамов от розг, ни синяков от указки. И, естественно, будучи архидьяконом, Клод мог позволить себе и своим питомцам столько свечей, что книга Эсмеральды была уже почти прочтённой, хотя читала девушка очень медленно. Квазимодо нередко заглядывался на неё, не мог подолгу отвести взгляда. Настолько он терял время, любуясь цыганкой, что от неудобного сидения на полу — а за отцовский стол он садиться не смел — затекала спина, а Эсмеральда за это время переворачивала от силы три страницы.       Со временем навык Эсмеральды совершенствовался. Ей больше не нужно было проговаривать вслух то, что она читает. Вместе с этим и страницы зашуршали чаще. Только шороха этого Квазимодо не замечал. Он различал лишь два звука: свисток отца и согревающий воздух голос Эсмеральды. С тех пор, как девушка в достаточной мере овладела навыком чтения, Квазимодо стал получать меньше наказаний за свои задания по арифметике, которым стал уделять достаточно внимания. В награду за успехи, настоятель даже доверил ему мелкую работу по содержанию собора. Теперь Квазимодо считал заготовленные на зиму запасы и был неимоверно рад доложить отцу, что в погребах достаточно еды, чтобы обеспечить клир.       Цыганка не любила занятия письмом. Всё время нужно вслушиваться в ненавистный голос, диктующий упражнение, или вглядываться в сложные витиеватые узоры букв вместо того чтобы вдумываться в записанные ими слова. Но читала девушка взахлёб.       Особенно ей нравились истории про женщин античности. Она сочувствовала им всем. Тяжело ей дался миф о Медузе горгоне. Несчастная женщина известная своей красотой… Как и сама Эсмеральда когда-то. Сызмальства ей любовались, она получала много комплиментов ярким зелёным глазам, вороным кудрям и точёной фигурке. Все женщины её табара твердили, что красота — её ремесло, и мужчины будут охотно отдавать деньги, лишь бы взглянуть, как её юбка, развиваясь по ветру и задираясь в танце, оголяет стройные ножки.       Эсмеральда хорошо выучила этот урок. В каждом городе, где они останавливались, цыганка быстро обретала славу и любовь народа. У неё были деньги. По городским меркам немного, но воровать не приходилось. Она собирала площади поклонников, её звали развлекать гостей в богатые дома, и казалось, действительно, внешность — её золотая жила. Эта жила пульсировала и насыщала девушку ровно до тех пор, пока на неё не позарился кровопийца. Он захотел красоты Эсмеральды только для себя.       Как Посейдон, осквернивший Медузу в храме, где она искала покровительства, архидьякон надругался над цыганкой в соборе. Они обе расплатились за свою красоту. Как Медуза из прекрасной женщины стала изгнанным из мира чудовищем, так и Эсмеральда из юной красавицы превратилась в костлявую блеклую тень самой себя.       Персей, герой в глазах народа, даже не думал помочь несчастной женщине. Его героизм и заключался в том, чтобы добить изувеченное судьбой существо. Дочитав этот миф, Эсмеральда перестала ждать Феба. До сих пор она, наивная, изредка мечтала, что её герой ворвётся в церковь и вызволит свою возлюбленную. Но теперь она отчётливо понимала: он предпочтёт остаться героем для всего Парижа, а не стать героем для одной только Эсмеральды. Ведь Афина обвинила Медузу, а не Посейдона в осквернении храма. И горожане винят в покушении колдунью-цыганку, а не уважаемого священника. Феб поступит, как Персей. Он не пойдёт против настоятеля главного собора Франции, как не пошёл бы Персей против божеств. Он отведёт невинную девушку на эшафот так же гордо, как Персей преподнёс царю Полидекту голову горгоны.       Эсмеральда больше не хотела жить, но и умирать с грузом чужой вины тоже. С последней точкой в этой истории угасли чувства Эсмеральды к капитану де Шатоперу, оставив после себя пустоту и тяготящую боль от осознания, что она никогда не знала никакого Феба, то был лишь образ, которому не соответствуют даже полубоги, чего уж ожидать от простых любей.       Эсмеральда гулко хлопнула книгой, откинула голову на подушку и тяжело вздохнула. Если бы только мог, Квазимодо спросил бы, что её так расстроило. Она ведь всегда выглядела такой живой, если была погружена в историю, её лицо расслаблялось, и, казалось, она вот-вот улыбнётся. Неясная Квазимодо тоска и печаль оставляли её, позволяя увидеть её такой, какой она была раньше. Нет, не яркой и счастливой танцовщицей. Читая, цыганка походила на себя после танца, уставшей, но довольной и вдохновлённой. Но сейчас на её ресницах блестели слёзы, она скомкала в руках одеяло и прижимала его к груди, будто не позволяя истерике покинуть своё тело. Девушка закусила губу, давя всхлипы, как будто старалась удержать в себе ускользающую надежду. Ведь, если ей не больно, значит, не всё потеряно. А позволить плачу вырваться из горла значит с болью вырвать из сердца тающий уголёк веры хоть во что-то хорошее.       Под рёбрами что-то сломалось, треснуло больнее костей и с воплем вырвалось наружу. Эсмеральда едва успела заткнуть себе рот одеялом. Как давно она уже не плакала навзрыд? Несколько дней? Недель? Месяцев? Она не могла сказать. Уже давно она свыклась со своим положением и позволяла себе лишь тихонько попускать слёзы в подушку, отвернувшись к стене. Нет, она не ждала Феба уже давно. Он не явился, как только она пропала, не вытащил её из кладовой, не нашёл её до сих пор. Только раньше Эсмеральда могла винить в этом Клода, убеждать себя, что гадкий священник всё делает, чтобы помешать её возлюбленному вызволить свою любимую. А теперь стало очевидно, что Феб её и не искал и никогда не собирался спасать её. В эту секунду рухнули сразу две заставляющие жить надежды: надежда выбраться из лап архидьякона и надежда обрести счастье с Фебом.       Квазимодо подвинулся ближе к кровати, но заговорить не посмел. Он давно уже не видел истерик. Девушка быстро смирилась со своей участью, перестала пытаться выброситься в окно, стала покорно принимать еду из рук Фролло. Звонарю уже давно отводилась роль наблюдателя, а не сторожевого пса. А теперь вдруг снова. Хотелось приласкать и утешить её, но не хотелось пугать. Квазимодо растерялся. Он положил свою огромную ладонь на постель у ног Эсмеральды, надеясь, что она сама к нему потянется и всё расскажет. Пусть он не мог услышать, но мог выслушать. Но Эсмеральда вовсе не заметила этого жеста. Её руки были заняты комканием одеяла. Она не могла засунуть больше ткани в рот, потому просто собирала её у лица. Она так пряталась от внешнего мира и прятала от него свою панику. От безысходности она кричала, но шерсть, обёрнутая в хлопок, поглощала этот крик едва ли не полностью.       До Квазимодо доносился только приглушённый писк, но он понимал, насколько громким этот крик рождается в груди девушки, если даже сложенное в столько складок одеяло не может впитать его полностью. Вопя, Эсмеральда подавалась вперёд вслед за своим голосом. Она будто выталкивала из себя всю боль и разочарование. Они выходили из её тела, будто рвота. Только рвота заканчивалась, а крик всё рвался и рвался наружу.       Когда боль в горле стала невыносимой, истерический рёв превратился в рваное хрипение, а потом и вовсе в кашель. Эсмеральда спешно вытащила одеяло изо рта. В горле ужасно саднило, и к слезам от страданий души добавились слёзы от телесной боли. Невозможно было дышать. Цыганка хваталась за шею руками, но от холодных пальцев становилось только хуже. Во рту совсем пересохло, а лёгкие и рёбра болели от сильного кашля.       Девушка уже лежала, чуть подёргиваясь от попыток сдержать кашель, когда Квазимодо понял, что она задыхается. Плачь поутих, но худое личико так и оставалось красным, а на щеках так и блестели слёзы — Эсмеральда старалась не дышать лишний раз. Квазимодо протянул стакан воды, но сквозь искажающие зрение слёзы девушка не смогла этого разглядеть, она видела только бесформенную фигуру без чёткого контура, которая, как чернильная клякса по пергаменту, растекалась во все стороны. Тогда её глаза закрылись, столкнув с ресниц на щёку последнюю слезу.       В замке со скрипом повернулся ключ. Священник вошёл в свою келью, и пред его взором предстала картина: на коленях у кровать стоит и воет его пасынок, он сжимает в душащих объятьях тело Эсмеральды, дрожащее в такт его движениям, волочащееся за ним, но не двигающееся самостоятельно, на полу посреди комнаты лежал на боку стакан, а от него к Квазимодо тянулась продолговатая лужа.       Разъярённый Клод за шиворот оттащил своего выкормыша от возлюбленной и влепил ему звонкую пощёчину. — Всё, что от тебя требовалось, это не дать ей себе навредить! — прокричал архидьякон и схватил Квазимодо за волосы. Он знал, что пасынок его не слышит, но по гримасе страха, исказившей и без того уродливое лицо, видел, что он всё понимает. — Бестолочь! — он потянул Квазимодо вверх, заставляя неудобно приподняться на полусогнутых ногах. Священник со всей силы ударил стопой стакан, и тот разлетелся осколками по полу. Ещё раз с силой дёрнув пасынка, Клод отпустил его загривок ровно над тем местом, где осталось больше всего битого стекла.       Горбун успел подставить руки. Его ладони тут же пронзила резкая боль, а по каменному полу потекли алые разводы. Он не смел поднять взгляд на отца и его питомицу, лишь чувствовал раздающиеся по гранитным плитам вибрации от тяжёлых шагов мечущегося по келье Клода. Остановившись, отец положил ладонь на плечо пасынка, призывая к диалогу. Квазимодо поднял на Клода глаза, готовый выполнять любые указания, чтобы искупить вину. Настоятель вытянул руку и указал пальцем на дверь. Квазимодо покорно встал, не отряхивая рук от осколков, обхватил ладонью дверную ручку, болезненно шипя, потянул на себя и покинул отцовскую спальню.