Чернильные нити

      В этот раз Эсмеральда проснулась раньше. Она ненавидела такие дни, когда Клод никуда не спешил и позволял себе спать до рассвета. Обычно она просыпалась одна в кровати и сохраняла тишину, стараясь не привлекать к себе лишнего внимания. Он занимался документами и лишь на прощание что-то говорил и оставлял на пленнице мерзкий поцелуй. В это утро девушке приходилось терпеть тяжесть чужого тела, зажимающего её в неудобной позе, его липкое, отвратительное тепло, глубокое дыхание, сначала согревающее кожу щеки, а затем оставляющее только что бывший нагретым участок тела на растерзание утренней прохладе.       Но даже не это было самым неприятным. Хуже всего было бы неловко пошевелиться и разбудить его. Спящим он ей всего лишь неприятен, а бодрствующим — опасен. Спина Эсмеральды начинала болеть от веса и неудобной позы, руки затекли, а дыхание было настолько осторожным, что от недостатка воздуха кружилась голова. Но цыганка не допускала даже мысли вдохнуть глубоко или повернуться.       Эсмеральда лежала на животе спиной к мужчине, а он грузно давил сверху, полностью вжимая её левую руку в матрас и накрывая собой почти всю её спину. Его рука покоилась у девушки на талии. Она бы предпочла всё, что угодно — спать в кандалах на мокрой соломе темницы, спать сидя и поджимая к себе колени в крохотной подсобке, спать на голой земле во Дворе Чудес — но не спать под ним обездвиженной и запуганной.       До сих пор расслабленная рука слегка напряглась. Клод провёл ладонью по талии и бедру Эсмеральды. Просыпается. И, казалось бы, больше нет смысла терпеть ломоту в теле, но девушка не двигалась, не меняла позу. Минутой назад она боялась разбудить шевелением своего пленителя, а теперь боится распалить прикосновениями своего насильника.       Она дождалась, пока Клод сам вальяжно перекатился на спину. Тогда девушка улеглась так близко к стене, что кожей могла ощущать прохладу камня, и поджала ноги к животу. Венчали оборону густые вороные кудри, специально зачёсанные пальцами на лицо. Они тоже грели, пусть и намного меньше, чем дыхание священника, зато они не оставляли за собой влажный осадок, мгновенно рассеивающий своё тепло. — Прекрасное утро с прекрасной женщиной, — едва заметно улыбаясь, проговорил Фролло, снова обнимая Эсмеральду. Он положил свою ладонь поверх её. Запястье уже зажило и совсем не болело, потому он тяжёлыми настойчивыми движениями оглаживал её руку. Девушка крепко зажмурила глаза и терпела.       Не отрывая пальцев от желанного тела, Клод поднял руку от её ладони через предплечье и плечо к укутанной волосами шее. Он подцепил толстую прядь, аккуратно и нетуго закрутил её на палец. Кожу девушки обдало неприятной прохладой, но это ощущение быстро исчезло, когда священник плавным движением поднял ладонь над лицом девушки, позволяя кольцу кудрей раскрутиться и упасть почти на то же место. Он, словно завороженный, наблюдал, как рассыпается и пушится чёрная прядь, как волоски опускаются, пряча от него прекрасное лицо возлюбленной. — Как жаль, что нам уже нужно вставать, — поиграв ещё немного с её волосами сказал священник. Он отвернулся, свесил ноги, сел на краю кровати и аккуратно потянул Эсмеральду за локоть, призывая сделать то же самое. — Уже достаточно светло, чтобы приступить к занятиям, — пояснил он.       Эсмеральда послушно встала и пошла вслед за ним к столу. Но вместо того, чтобы усадить ученицу за очередные задания по чистописанию, учитель сел сам, развернулся к ученице и велел ей рассказывать, о чём она узнала из прочитанных глав. Девушка ненавидела разговаривать при нём. Это было сродни тому, чтобы зайти в клетку с тигром, будучи обвешанной сочащимся кровью мясом. Однако существует крохотный, почти невероятный шанс, что тигр не голоден или вовсе мёртв, но Фролло живее всех живых, а его похотливый, голодный взгляд Эсмеральда ощущает на себе постоянно.       Он всегда винил её в своих желаниях, утверждал, что её жесты, её запах и особенно её голос сводит с ума, а сейчас заставляет её говорить, будто не знает, что не сможет дослушать до конца. — Ну же, дитя, я знаю, ты читала, — нежно подбадривал он, пока Эсмеральда выбирала, что лучше: быть избитой за неповиновение или истерзанной грубыми ненавистными ласками за послушание. — Если будешь хорошей девочкой, к обеду принесу тебе целую корзину апельсинов, — продолжал он, беря её дрожащую ладонь в свою и оглаживая пальцами тонкую кожу. — Сладких, как твои губы, — он говорил больше сам с собой, чем с ученицей. — Сочных, как твои бёдра, — он смотрел невидящим взглядом на узоры, которые описывал пальцами по её ладони. — Восхитительных, как изгибы твоего тела, — Клод дёрнул её на себя. Потерявшая равновесие девушка упала в объятия священника.       До сих пор за всё время, проведённое в его келье, Эсмеральда ни разу не оказывалась у него на коленях. По крайней мере, в сознании. И ей бы хотелось, чтобы так и продолжалось, но вот она окружена им. Снизу, под собой, она чувствует его бёдра. Сверху, на макушке, она ощущает тысячу лёгких, коротких поцелуев. Справа её плёчо касается его груди. Со спины и спереди он окутывает её объятиями. Его пальцы смыкаются в замок и покоятся на её левом бедре.       Ей некуда отвести затравленный взгляд — везде он. Везде липкая, несмываемая грязь его касаний. Везде душащий церковными благовониями смрад его тела, никакая пряность трав не скроет его истинный дух. Везде тлен его помыслов, тонкой красной каймой выжигающий всё на своём пути, оставляющий безжизненное пепелище там, где ранее яркими бликами на солнце плескался задор. Везде мерзость его поступков, от которой не отмыть кожу, которую не вытошнить из желудка, которую не излить кровопусканием.       Клод разомкнул пальцы, продолжая одной рукой придерживать девушку за талию, а освободившейся ладонью сжал ткань сорочки на колене Эсмеральды и потянул вверх по бедру. Пленница одним лёгким движением просунула юбку между бёдер и что было сил прижала их друг к другу, не позволяя священнику задрать ткань ещё выше. — Не хочешь… — безэмоционально заметил Клод. — Что ж, хорошо, тогда порадуй меня другим способом, моя пташка, — он провёл носом вдоль её пробора, — Расскажи, о чём узнала из книги, — Эсмеральда сглотнула слюну. — Ты усладишь меня сегодня так, — он шептал над её ухом. -… или иначе, — он с силой дёрнул рукой, в которой зажимал сорочку. Ткань выправилась из бёдер, а полы поднялись достаточно высоко, чтобы оголить колени.       Девушка визгнула и попыталась опустить юбку обратно, но его хватка была сильнее. Приняв безвыходность своего положения, цыганка решила приступить к выполнению задания учителя. Поначалу её голос еле звучал, но после нескольких замечаний Эсмеральда перешла со сдавленного шёпота на разговор вполсилы. Она пересказывала советы из книги, говорила, какой её автор видит идеальную жену, что она должна делать, как себя вести и чем потакать мужу. Клоду явно нравилось то, что он слышит, и слова, и голос, который их произносит.       Он уважал выбор, который дал своей ученице. Если она решила ублажать его умом, а не телом, то в своих ласках он был сдержан. Чтобы — в его представлении — не отвлекать душу соблазнами плоти. Он бережно, почти невесомо поглаживал колени Эсмеральды, изредка подлезая под кромку ткани, но не пытался развести её ноги.       Но даже такие прикосновения смущали девушку и путали мысли в её голове. Она никогда не привыкнет к ощущению собственной наготы. Это было не то же самое, что задравшаяся во время танца юбка. То были секунды, а сейчас это тянется десятки минут, ноги успевают замёрзнуть, особенно, если стопы не касаются нагретого гипокаустом пола. За неловкие мгновения танца, сколько бы они не пытались, мужчины не могли зацепиться взглядом и что-то разглядеть. А теперь Фролло беззастенчиво, по-собственнически пялится на неё при любой возможности. Если бы жар его вожделения мог оставлять настоящие ожоги, то вся кожа Эсмеральды вмиг бы вздулась и полопалась, оставляя вместо гладкости тёмного шёлка уродливый узор мятой изношенной мутно-кровавой ткани.       Когда Эсмеральда закончила, хватка на её талии ослабла. Мучитель отпустил её и прозвенел в колокольчик. Перед тем, как оставить любовницу под присмотром пасынка, Клод положил на стол пергаменты, которые девушке надо было закончить к его приходу. Она послушно приступила к выполнению работы, как только за мучителем закрылась дверь.       Дышать в момент стало намного легче, но расслабиться не получалось. Дрожали облапанные колени и холодные от страха ладони. Руки не слушались — линии не получались. А в голове набатом грохотало: «Ты усладишь меня сегодня так или иначе». Ей безумно не хотелось этого «иначе». За долгие недели плена и унижений, она так и не смогла привыкнуть к собственной жалкости и немощности. Вольнолюбивая цыганка пыталась дать отпор каждому прикосновению, билась за каждый неосквернённый участок своего тела. Из раза в раз она проигрывала этот бой. Из раза в раз по новой пытался отбиться. Но в итоге всегда оказывалась вжатой в пол или матрас, использованной и мерзкой. Никогда бабочка, привыкшая летать, куда пожелает сердце, не сможет свыкнуться с касаниями, надламывающими крылья и стирающими с них пёстрый узор и превращающими их неповторимую красоту в облезлое, вытертое, грязное полотно. Хотя давно пора. Не летать вовсе не так больно, как летать на искалеченных крыльях.       Если бы раньше она могла заставить себя смириться, сейчас не тряслись бы руки, не получались бы такими кривыми буквы, не нависало бы над ней так мрачно и обрекающе это «иначе». Глаза защипало и обдало холодом — это выступила влага слёз. Привыкшая этого не замечать Эсмеральда продолжила работу, не издав даже всхлипа. И без того некрасивые каракули из-за нечёткого от слёз взгляда и вовсе потеряли свои очертания, а иногда искривляющиеся строки теперь заплясали волнистыми, как кудри девушки, линиями. Окончательно испортила пергамент капля, упавшая со щеки Эсмеральды и размывшая сразу три хотя бы буквоподобных символа в одну бесформенную кляксу.       «Иначе» — раздалось в голове. Он сдержит это обещание так же, как сдержал его, когда заставил пересказывать. Только вот утром он был благосклонен, добр, а теперь будет рассержен неудачей и раздосадован неоправдавшимися ожиданиями. Он захочет не только удовлетворить желание, но и наказать. Эсмеральда отодвинула пергаменты, чтобы больше ничего не испортить, запустила пальцы в волосы, растрепала пряди, чтобы они закрывали лицо, и позволила себе выплакаться.       Квазимодо, читавший у окна новое сочинение одного из отцовских учеников, не сразу понял, что происходит. Сперва он подумал, что девушка просто сбита с толку сложностью задания и пытается сосредоточиться. Горбун сообразил, но лишь заметив характерную дрожь. Звонарь растерялся. Первой мыслью было успокоить Эсмеральду, но он этого ни разу не делал, да и кого может успокоить уродец и голосом грохочущей телеги. Затем пришло осознание, что скоро вернётся отец, и за ненадлежащий присмотр обязательно последует наказание.       Он положил руку на плечо девушки, но та лишь отпрянула, как от огня. — Прости, — шёпотом извинилась она, не прекращая плакать, но Квазимодо её понял и кивнул. — Отец поможет, — он попытался сказать это шёпотом, насколько помнил, что такое шёпот.       Эсмеральда в ужасе замотала головой. Она не хотела принимать от него помощь, он берёт слишком высокую плату. Девушка неловким движением встала, чуть не завалив стул, забралась на кровать, вжалась в самый угол, чтобы хотя бы с двух сторон от себя чувствовать защиту каменных стен, и укуталась в одеяло с головой, как в кокон. Кокон подрагивал какое-то время, но вскоре стал неподвижным.       Звонарь с изумлением наблюдал за подопечной. У него в голове впервые возник вопрос: «А что именно делает отец с цыганкой, когда прогоняет меня?». И ответ вроде бы был очевиден, и реакция Эсмеральды на прикосновение лишь подтверждает догадку, но Квазимодо не позволил себе подобной мысли об отце. Архидьякон — божий человек. Он сострадателен даже к такому выродку, как его пасынок, а это невинное прекрасное существо, Эсмеральду, он и пальцем не тронет.       В размышлениях и прошло время до возвращения Фролло. Он вытащил из тяжёлой корзины свёрток, протянул его Квазимодо и, красноречивым взглядом выразив недовольство службой, приказал удалиться. Как и догадывалась Эсмеральда, он был зол, но не из-за неудач в учёбе — он и не взглянул в пергаменты. Священник сразу направился ворошить кокон и вытаскивать оттуда свою ученицу. — Он обидел тебя? — почти участливо, но с отчётливо слышимой яростью спросил Клод. Верх кокона заметался из стороны в сторону, вторя движениям головы прячущейся там девушки. — Тогда что случилось? — и снова не последовало словесного ответа. Тем же самым движением Эсмеральда попыталась донести, что ничего не случилось. — Надоела твоя молчанка, вылезай, — он отвернул один край одеяла, из-под которого показалась рука. Ничего. Она просто накрылась снова. Он попробовал оттянуть край с лица. Девушка снова укуталась. — Что за цыганские игры, языческое моё проклятье? У тебя опять не получилось писать? — часть кокона, где должна быть голова, закивала.       Клод взял последнюю страницу её работы и знающим взглядом быстро распознал кляксы от неаккуратно набранных чернил и кляксу от влаги. Он взял перо с чернильницей, поставил их на кровать и снова оттянул край одеяла, под которым была рука. В левую руку учитель взял ладонь ученицы, а в правую перо, обмакнул его в краску и вывел на коже Эсмеральды округлую линию. — Какая буква? — спросил он, проведя линию ещё раз поверх первой. — Э? — неуверенно предположила девушка. — Верно, а это? — он добавил ещё одну. — Эс, — ответила она. — Э и эс. Эс, — она собрала буквы в слог. — Умница, дитя, дальше, — на коже появился третий символ. — Эм. Эсм. Там будет моё имя? — она краем глаза выглянула из своей брони. — Да, Эсмеральда, я пишу твоё имя. Не подглядывай, ты ведь сама начала эту игру. Хочешь прятаться от меня — прячься. А я хочу учить тебя — и учу, — Он продолжил выводить буквы поперёк ладони, а Эсмеральда — собирать своё имя по кусочкам. — Хочешь взглянуть, как выглядит самое прекрасное слово? — поглаживая пальцы, предложил священник. Девушка выбралась из своего кокона и оглядела свою кисть. Ровными и аккуратными на ней было выведено слово «Эсмеральда». — Нравится? — девушка кивнула. — Тебе было больно? — она замотала головой. — Это потому что я не давил. Если не давить, рука не напрягается, и линия получается тоньше и аккуратнее. — Ты успевала разбирать, что за букву я пишу? — снова кивок. — Это потому что я не спешил. Если будешь писать медленно, допустишь меньше ошибок в начертании буквы.       К моменту, когда Клод закончил свои поучения, Эсмеральда уже вылезла из одеяла и с интересом разглядывала точёные, ровные буквы, так красиво складывающиеся в её имя. — Поступим так, — архидьякон подошёл к столу и отодвинул стул, приглашая ученицу сесть. Она никогда ещё не боялась его меньше, чем сейчас, потому быстро спрыгнула с кровати и заняла предложенное место. Клод поставил на место чернильницу и одно перо, себе достал второе, а перед цыганкой положил чистый лист. Он сгрёб копну волос и перекинул их через плечо, оголяя шею. Затем он потянул за завязки на горловине и приспустил сорочку на спине. Эсмеральда напряглась. — Пиши то же, что и я, — он макнул перо в чернила, легонько постучал по её краю, позволяя лишней жидкости стечь обратно. Затем принялся выводить по одной букве разные слова на плечах возлюбленной.       Его движения не были ни властными, ни требовательными. Священник искренне вкладывал душу в каждую завитушку. Он не царапал кожу Эсмеральды, как мог бы царапать пергамент, а будто массировал её плечи, шею и спину. А Эсмеральда вторила его линиям.       Увлечённая процессом девушка, казалось, забыла, что находится в полуголом виде, в спущенной почти до самых сосков ночной рубашке и добровольно позволяет своему мучителю касаться обнажённой кожи и достаточно крепко прижимать за рёбра к стулу, чтобы лишние движения не мешали ему выводить красивые узоры символов. У неё получалось. Учитель не спешил, позволял почувствовать появляющиеся на коже знаки, приглядеться, ровной ли получается строка и одного ли размера буквы. Слова понемногу заполняли пространство листа и плеч, а когда на коже Эсмеральды стало негде писать, Фролло завершил урок ласковым поцелуем в щёку. Этот жест привёл девушку в чувство. Она тут же натянула края горловины обратно на плечи и затянула завязки. — Что ж ты делаешь, глупое дитя? — удивился священник, тянувшийся за кувшином с водой. — Ладно, мне есть, во что тебя переодеть.       По волокнам ткани расползалась краска чернил. Священник положил руки на плечи девушки и её уже испачканной сорочкой вытер чернила. Взамен он предложил одну из своих. Цыганка никак не отозвалась на этот жест — ей претила мысль о том, чтобы переодеться при нём. Мужчина сам потянулся к завязкам. Эсмеральда съёжилась. Чернила — это грязь, к которой она привыкла, такая же грязь, как была во Дворе Чудес, и ничего плохого от этой грязи не случится. Его руки — грязь, отравляющая тело и душу. — Неряха, — ругался Клод, стаскивая с сопротивляющейся девушки одежду. Он не упустил возможности дать волю рукам и отпустить много кажущихся одному ему комплементами фраз. Священник смочил чистую часть сорочки в кувшине и протёр плечи ещё раз.       Архидьякон не сразу отдал Эсмеральде чистую рубашку. Он разглядывал её, будто первый раз, вновь отмечая её красоту. Цыганка поёжилась и обхватила ладонями плечи в попытке согреться. Но Клод хотел согреть её сам, обхватить руками её талию, обдать шею горячим дыханием, заключить в крепкие, пылкие объятия. Он хотел согреть её тело своей страстью так же, как огонь её непокорности греет его сердце, как разожжённое ею пламя похоти подогревает адский котёл, в котором ему суждено провести вечность. — Позволь мне, моя прекрасная дьяволица, — Клод опустился перед девушкой на колени, когда заметил, что та потирает друг о друга замёрзшие ступни. — День сегодня необыкновенно холодный, но жар моей любви отогреет тебя, — с этими словами он принялся растирать её стопы и пальцы.       Архидьякон не соврал — в тёплых руках кожа девичьих ног быстро налилась кровью и потеряла бледный от холода оттенок. Но от ужаса перед надвигающимся побелело лицо. Некогда яркая, смуглая, озорная девица, свободно и бойко отплясывавшая на одной из главных площадей Парижа, сидела сейчас с поблекшим лицом и наливающимися синяками под глазами, прикрытая лишь руками, в четырёх стенах монашеской кельи, поджимая пальцы терзаемых сумасшедшим священником ног.       Почувствовав под руками тепло кожи, Фролло стал подниматься выше. Он будто продолжал свою игру в письмена, оглаживая голени кончиками пальцев, вычерчивая на ногах пленницы витиеватые дорожки. По этим дорожкам снизу, от пальчиков ног, к животу девушки стекалось отвращение. Эсмеральда зажмурилась и крепче обняла себя. Она пыталась представить себя мёртвой — вообразить будто это не мерзкие пальцы скользят по её обнажённому телу в холоде равнодушного собора, а всего лишь трупные черви ползают по ней, чтобы обглодать и освободить в могиле место для нового мертвеца.       Пальцы-черви. Могильный холодок. Поистине кладбищенская безысходность, настигшая девушку, когда священник закинул её ноги к себе на плечи и ладонями скользнул вверх. Уж лучше и вправду околеть до смерти, чем снова почувствовать колючее тепло шерстяной сутаны под коленями.       Прохладный воздух коснулся внутренней стороны согретых друг о друга, но резко разведённых бёдер. Неприятная, пробирающая свежесть быстро сменилась щекочущим, влажным теплом дыхания, оставляющего после себя остывающую испарину.       «Это всего лишь промозглый кладбищенский ветерок…» — убеждала себя Эсмеральда. — «Сейчас прольётся дождь и смоет всю грязь».       Поцелуи, будто вкрапления плесени, поднимались мокрой дорожкой слюны вверх по бёдрам, ядовитые грибы разрастались и разъедали кожу, оставляя после себя красные отметины. Следующее прикосновение было тяжёлым и острым, будто прогнившие доски гроба не выдержали веса земли над собой и развалились, осыпая Эсмеральду колючими занозами, пронзающими кожу, щепками и влажной, липкой грязью.       Клод аккуратно, то ли нежно, то ли брезгливо, провёл языком по половым губам пленницы, выдыхая слишком горячий воздух на чувствительную кожу.       Точно восстав из могилы, Эсмеральда дёрнулась на стуле и толкнула насильника ногой в плечо. Тот лишь пошатнулся от удара, но отпрянул от злости и поднялся с колен. — Ты низвергаешь меня в Геенну огненную, так гори же там со мной, цыганка, — сквозь зубы прорычал Клод, избавляясь от одежды.       Едва не вывернув девушке руку, священник протащил её и швырнул на кровать. Он смотрел разъярённым взглядом на ту, в ком минуту назад он видел соблазнительную, беззащитную и нежную красавицу, и видел строптивую, слабую, заслуживающую наказания девку.       Забиться в свой угол у Эсмеральды не получилось. Её, упавшую на живот, Клод сразу поднял за талию, заставляя упереться коленями в матас, и одним резким движением насадил на себя. Крик застрял в пересохшем горле, а сдавленный писк, сорвавшийся с губ, утонул в слезах, запутался в кудрях и потух, едва коснувшись матраса. Девушка спрятала искорёженное болью и отвращением лицо под волосами.       Для Фролло эта звериная поза была наказанием за непослушание, а для Эсмеральды спасением от его сальных взглядов, унизительных поцелуев, влажных, тяжёлых стонов прямо в рот. Всё, что оставалось, когда Эсмеральда оказывалась вжатой лицом в постель, это звонкие, как удары плетью, шлепки и болезненная напряжённость мышц. Ему доставляло садистское удовольствие болезненное даже для него самого проникновение. Будто голодный зверь, отгрызающий от ещё живой жертвы сочный кусок, ощущающий под клыками пульсацию крови, вдыхающий запах ещё тёплого аппетитного мяса, он терпел узость её влагалища, как терпит хищник давление на челюсть, когда еда сопротивляется быть съеденной и наслаждался этой тянущей болью.       Тело девушки содрогалось от немого плача, переходящего иногда в кашель. От заглушённых воплей и тяжёлого неровного дыхания саднило горло. Слёзы оставили два тёмных пятнышка на простыни, а волосы спутались, налипли на мокрые щёки и клоками лезли в рот.       Пальцы Клода до синяков впивались в гребни подвздошных костей и больно сжимали живот. Он остервенело вбивался в дрожащее под ним тело, входил резко и до конца, размазывая кровь по члену. Последним движением он вновь погрузился в окровавленное лоно и качнул бёдрами, ещё больше раздирая истерзанные проникновениями насухо нежные стенки. Эсмеральда, шипя от боли, втянула воздух и задержала дыхание, когда почувствовала разливающееся в ней щиплющее, как свежая рана, в которую попал пот, тепло.       Давление внизу живота исчезло, чужие руки больше не удерживали цыганку, и та, с трудом перебирая ногами, стыдливо закуталась в одеяло, будто оно способно отгородить её от безумного мучителя. Клод зашуршал одеждами и скрипнул стулом по каменному полу. Эсмеральда, завернувшаяся в постель с головой, не видела, что он делает, только почувствовала, как на неё свалилось что-то большое, но лёгкое. Это Клод бросил девушке новую сорочку перед тем, как сесть за работу над церковными документами.       Вынырнув из кокона, Эсмеральда спешно натянула ночную рубашку, она не отводила глаз от Фролло, следила, чтобы, только заметив движение в свою сторону, нырнуть обратно. Мужская рубашка была для неё слишком большой и неудобной, пришлось сильно закатать рукава и обернуть завязки вокруг шеи несколько раз, чтобы ткань не спадала с плеч, но всё же это было лучше, чем терпеть его прожигающие взгляды на голой коже.