Хорс да Рожок

На следующее утро весь город и окрестные деревни гудели, словно потревоженный улей. Весть о заморском короле разлетелась быстрее вороньих крыльев. На рыночной площади, у колодцев и возле ворот кремля простые люди собирались кучками, перешёптываясь и косясь в сторону гостевых палат. — Видали, как они ходят? — говорила толстая торговка мёдом, размахивая деревянной ложкой. — Будто ноги не гнутся. А кожа-то… тёмная, да будто инеем присыпана. Солнце на них светит, а тени свои не отбрасывают толком! — Да ладно тебе, — отмахивался кузнец, но в голосе его сквозило беспокойство. — Может, просто из дальних земель, где солнце другое. А вот глаза… У того, что вчера у конюшни стоял, зрачки вертикальные были, как у кота. Я точно видел! Свита же названного короля Аби старалась изо всех сил. Они улыбались — слишком широко и слишком долго, кланялись по-русски, пытались торговать на базаре заморскими безделушками и даже пробовали хвалить местный квас. Один из них, высокий и худой, как жердь, даже попытался помочь бабе с тяжёлыми вёдрами. Но когда он поднял коромысло, пальцы его странно удлинились на мгновение, а женщина вдруг почувствовала, будто ледяная вода по спине потекла. Она выронила вёдра и бросилась бежать, крестясь. Дети сначала бегали за свитой, прося заморских сладостей, но быстро отстали: от гостей пахло не ладаном и мёдом, а старым сырым лесом и могильной землёй. Даже собаки, обычно ластящиеся к чужакам, поджимали хвосты и рычали исподтишка. — Нежить это, — шептал по вечерам старый пасечник своему сыну. — Я в молодости такое в лесу видел. Ходят, а сердце не бьётся. А король ихний… Ох, не к добру он тут. В то же самое время в дальних покоях, отведённых свите, где солнце почти не заглядывало, собрались ближайшие слуги Кощея. Они сбросили человеческие личины, как старые кафтаны. Комната наполнилась шелестом сухой кожи, скрежетом костей и тихим, злым шипением. — Слишком мягка стала наша госпожа! — прошипел высокий вельможа с лицом, напоминающим высохший пергамент. — Уже третий день она проводит с этой девчонкой, как простой смертный ухажёр. Книжки ей читает! Цветы дарит! А мы должны тут прикидываться тёплыми! — Помню, как раньше было, — скрипнул другой, чьи глаза горели тусклым зелёным огнём. — Приедет — и всё царство в страхе. Девок крала, золото забирала, а теперь… «Марья Владимировна, не желаете ли прогуляться по саду?» — передразнил он бархатный голос своей госпожи. — Позор! Бессмертный Кощей — и вдруг стала вздыхателем! — Она даже не знает ее! — добавила женщина с длинными чёрными волосами, которые шевелились сами по себе, говоря про Марью. — А госпожа ей бусины дарит, будто она не очередная игрушка. Мы веками ждали, когда она снова станет прежним, страху на мир людского гонять будет. А она тут… это… романтику разводит. Они переглянулись. В воздухе повисло молчаливое согласие. — Раз госпожа занята и не может уделить время важному, — медленно проговорил главный вельможа, — мы немного… поможем ей вспомнить, кто она есть, да и пред другими нежитями чтоб не опозориться! Сначала всё было по мелочи. На третий день у одной из служанок, которая слишком пристально разглядывала свиту, ночью выпали все волосы. Она проснулась с криком, а на подушке остались лишь сухие пряди. На четвёртый день молоко в погребах скисло за одну ночь, хотя было свежее. Коровы начали давать кровь вместо молока, а потом и вовсе перестали доиться. Бабы плакали у хлевов. На пятый день у молодого парня, который посмел громко сказать на базаре, что «гости эти — нечисть примерзкая», ночью нашли коня с вырванной гривой и выжженным на боку странным знаком. Сам парень очнулся с кошмарами, в которых его тянули за ноги в чёрную землю. Кощей ничего этого не замечала — или делала вид, что не замечает. Она проводила дни с Марьей. Они гуляли по саду, где она рассказывала ей древние истории, которые даже в царевных книгах не встречались. Она показывала ей, как заставить розы цвести среди снега одним прикосновением. Смеялась (тихо, сухо, но искренне) её шуткам и слушала, когда она читала вслух былины. Марья же чувствовала себя странно. Сердце её то замирало, то билось чаще. Она видела, как иногда в глазах Аби мелькает что-то древнее и бесконечно усталое, но когда он смотрел на неё — становилось теплее. Однажды вечером, когда они сидели на скамье под старой яблоней, она решилась спросить: — Почему вы так… добры ко мне? Вы же король. Могли бы просто взять, что хотите. Аби долго молчал, глядя на её руки в своих ладонях. Его пальцы были холодными, но прикосновение — осторожным. — Потому что в этот раз, — тихо ответил он, — я хочу, чтобы ты пошла за мной сама. Не из страха. Не по принуждению. Я устал от криков и слёз, Марья. Ты… другая. Вдалеке, в тени дворцовой стены, один из его слуг наблюдал за ними. Губы его искривились в злой усмешке. — Скоро, — прошептал он, — госпожа вспомнит, каково это — править страхом. И в ту же ночь в царских конюшнях нашли Белогривку — любимую кобылу Марьи — лежащей без сил. На её белой шерсти проступили чёрные пятна, похожие на следы когтей. Марья ещё не знала. Но тьма уже начала расползаться по царству, тихо и упорно, пока её возможный жених продолжал притворяться человеком.

***

На следующее утро Марья проснулась от громкого плача под окнами. Она ещё не успела толком открыть глаза, как в опочивальню вбежала заплаканная девчонка с конюшни, Нюша. — Царевна… Белогривка… — голос девушки дрожал. — Лежит, едва дышит! Вся в чёрных пятнах, будто её сами ведьмы прокляли. Конюхи говорят — ночью кто-то был. Следы… нечеловеческие. Марья почувствовала, как кровь отливает от лица. Она вскочила, накинула на плечи первый попавшийся платок и побежала в конюшню босиком, не обращая внимания на холодный утренний камень под ногами. Белогривка лежала на боку. Её когда-то ослепительно белая шерсть была покрыта уродливыми чёрными разводами, словно кто-то пролил на неё смолу. Глаза кобылы были мутными, дыхание — редким и хриплым. Когда Марья упала рядом на колени и обхватила морду любимой лошади, та слабо фыркнула, узнавая хозяйку. В этот момент что-то внутри Марьи треснуло. Всё очарование последних дней — мягкий голос Аби, его улыбки, истории под яблоней, костяная бусина, которую она теперь носила на груди — вдруг показалось липкой, ядовитой паутиной. Как она могла не видеть? Как могла позволить себе заглядываться на него, словно глупая девчонка из сказки? Она же видела, что он колдун нечестивый, но… Она медленно поднялась. Руки дрожали. Выйдя из конюшни, Марья впервые за эти дни посмотрела на гостей по-настоящему. Свита Аби уже бродила по двору. Они пытались быть людьми. Один из них смеялся — слишком громко, слишком механически, запрокидывая голову под неестественным углом. Другой помогал служанке нести корзину с бельём, но пальцы его были слишком длинными, а когда он улыбался, губы растягивались дальше, чем положено человеку. Третий стоял неподвижно у стены уже полчаса, не моргая, и только голова его медленно поворачивалась вслед за проходящими людьми, как у совы. А сам Аби… Теперь она видела. Как он двигался — слишком плавно, словно не касаясь земли. Как тень за ним жила своей жизнью, иногда вытягиваясь в сторону, где никого не было. Как глаза его, даже когда он улыбался, оставались холодными омутам. «Очаровал меня ворожбой», — подумала она с ужасом. Весь день царство шепталось. Страх полз по улицам, как осенний туман. На базаре уже не торговали — только переговаривались, крестясь. — Нежить, чистая нежить… — бормотала старуха у ворот. — Кобылку царевнину извели. Кто следующий? — А король-то ихний на солнце не греется. Стоит в тени и смотрит… смотрит… Люди начали запирать двери раньше обычного. Матери не выпускали детей на улицу. Даже псы выли по ночам, не переставая. Царь Владимир, однако, ничего этого будто не замечал. Когда Марья пришла к нему бледная, с горящими глазами, он лишь обнял её за плечи и радостно улыбнулся: — Ну что ты, доченька? Всё хорошо! Наконец-то достойный жених нашёлся. Король! Не какой-нибудь там захудалый князь. А ты хмуришься. Радоваться надо! Завтра пир большой устроим, объявим о сговоре. — Батюшка… — тихо начала Марья, — с лошадью моей… — Да мало ли что с лошадью, — отмахнулся царь. — Может, конюхи недоглядели. Аби — человек серьёзный, с силой. Такие нам и нужны. Мачеха твоя тоже говорит — повезло тебе несказанно. Мачеха, конечно, говорила совсем другое — но только когда царя не было рядом. В женской половине она собирала своих дочерей и ближних боярынь. Голос её был сладким, как мёд, и ядовитым, как змеиный укус. — Видите, как она на него смотрит? — шипела она. — Царевна наша совсем голову потеряла. А этот заморский колдун… Он её околдовал, ясно же. Скоро всех нас под свою нежить подомнёт. И царя уже обвёл вокруг пальца. Дочери поддакивали, распуская слухи: — Говорят, ночью у него глаза горят зелёным… — А свита его по углам шепчется на своём языке — будто кости перекатывают… — Царевна Марья сама виновата. Приворожил её, а она и рада. Постепенно ропот начал перерастать в открытое возмущение. Бояре, которые сначала боялись, теперь перешёптывались уже открыто. Простой люд у ворот кремля собирался небольшими толпами. Кто-то уже поговаривал, что надо бы «выгнать нечисть, пока не поздно». Марья стояла у окна своей светлицы и смотрела на двор. Внизу, под старой липой, Аби ждал её на очередную «беседу». Он выглядел таким же красивым и загадочным, как раньше. Но теперь она видела только тьму за этой красотой. Она сжала в кулаке костяную бусину, которую он ей подарил. И впервые за эти дни ей захотелось её выбросить. Но пальцы почему-то не разжимались. А где-то в глубине души, под слоем ужаса и отвращения, всё ещё тлело то странное, предательское тепло, которое она почувствовала, когда впервые увидела его.