Мело, мело по всей земле, во все пределы

      В огромных серых глазах было столько ужаса, что Сергей, не выдержав, взглянул поверх головы девочки в окно. Там, правда, тоже не было ничего хорошего: только чёрные глазницы пустого дома напротив и серая крыша под низким серым небом.       – Пожалуйста, отпустите дочку... Со мной что хотите делайте, только её отпустите!       Сергей не пытался сосчитать, сколько раз прикованная наручниками к трубе радиатора женщина повторила, словно заклинание, эту фразу, но готов был поспорить, что дело шло к третьей дюжине. Ужаса в её тёмных глазах, пожалуй, было ещё больше, потому что она куда лучше дочери представляла, что именно могут с ними сделать.       – Я не знаю, куда он уехал... Я правда не знаю! Зачем мы вам, мы ведь всё равно не сможем вернуть эти деньги!       «Деньги». Она бросила это слово так, словно речь шла о чём-то мерзком, невыразимо гадком. Сейчас это слово произносили или так, или с благоговейной тоской, с какой приличествовало говорить о единственном средстве, благодаря которому можно существовать. Пожалуй, даже единственном, ради чего вообще стоило это делать.       – С паршивой овцы – хоть шерсти клок, – с умным видом сообщил Гришка, более известный под кличкой Грач, и противно заржал. – Да и как такую кралю отпустить? Ну-ка, встань! Хоть поглядеть, какова...       Ухватив цепкими пальцами локоть девочки, Гришка заставил её подняться: в отличие от матери, она прикована не была. Тёмно-русые волосы, серые глаза, миловидное личико. Простое светлое платье, вязаная кофточка. Кофточку Гришка с неё стащил – и тут же жадно сжал округлую грудь. Снова гадко засмеялся, видя, как она содрогнулась от отвращения и беспомощно попыталась вырваться из его хватки.       Сколько ей? Шестнадцать? Семнадцать? Совсем ещё ребёнок – и вынуждена расплачиваться за то, что отчим задолжал денег и укатил за границу, оставив жену и падчерицу расплачиваться за собственные грехи.       – Руки убери.       – Чего-й?       – Руки. Не уберёшь – в зубах их отсюда вынесешь.       Руки Гришка благоразумно убрал, хотя лицо – про себя Сергей думал о нём исключительно как о «роже», – у него было такое, словно все зубы заболели разом. На заре своей не слишком звёздной преступной карьеры Гришка был форточником, отчего и получил «птичью» кличку. Сергей, правда, видел больше сходства со стервятником, чем с грачом. А ещё больше – с гиеной. Вроде той, из «Короля льва», что вечно хихикала, как сумасшедшая, и капала слюной.       – А чё ты такой смурной? – с вызовом в голосе поинтересовался вдруг Гришка и, видимо, чтобы нагнать на Сергея страху, воинственно выпятил нижнюю губу. – А, Серый? Такой кусок отхватил, и всё тебе мало? Ну ладно бы, ещё одну. Ну пусть даже девку. Но чтоб двоих! Нечестно, а, Серый?       Ничего более замысловатого, чем «Серый», к Сергею за пару лет так и не пристало. За глаза его, правда, называли «волчарой», но он предпочитал этого не замечать. В сущности, ему было всё равно: мнение тех, кто его окружал, волновало его только в том случае, если кто-то начинал под него копать. Всё, что касалось зависти или глубокой личной неприязни, волновало его чуть меньше, чем никак.       – Советую все решения Хана обсуждать с ним самим, – холодно заметил Сергей. Вот, тоже, «Хан»... Все эти глупые клички напоминали бестолковые детские игры в разбойников и доблестных милиционеров. Впрочем, с годами Сергею начало казаться, что взрослых людей, как таковых, и вовсе не существует: есть только жестокие или напуганные дети.       – Обсудишь с ним, как же... – фыркнул Гришка, не рискнув выражать своё недовольство в адрес начальства более явно. – Ты просто скажи, за какую такую услугу тебе сразу две бабы полагаются? Да ещё и в безраздельное, понимаешь, пользование!       – За такую, какую ты оказать неспособен.       На все наезды Сергей отвечал тем чётко выверенным тоном, который обычно давал понять, что продолжение разговора неуместно и нежелательно, но Гришка, увы, был слишком недалёк для того, чтобы это понять. Как говорил пресловутый Хан, «туповат, но уж больно ловко навострился замки вскрывать».       – А... – понимающе протянул Гришка-Грач. – Связями, значит, старыми тряхнул. А вот я посмотрю, что будет, когда дружки твои тебя лесом пошлют! Как ты тогда перед Ханом выслуживаться будешь?       – Закрой рот и дверь. С обратной стороны.       Гришка выкатил тощую грудь: ни дать ни взять, общипанный голубь по весне.       – А то чё? А? Чё тогда? Да ты кем себя возомнил? Ты...       За этим последовала замысловатая многоэтажная конструкция, состоявшая исключительно из нецензурной брани с редкими вкраплениями местоимений «я» и «ты».       – Знаешь, на кого ты похож, когда изъясняешься подобным образом? – безразлично дослушав конструкцию до конца, поинтересовался Сергей. – На пятиклассника, который курит и матерится за гаражами, надеясь, что старшеклассники его увидят и сочтут невыразимо крутым.       – Да я тебя... – зашипел было Гришка, но вдруг замолчал, напоровшись, как на нож, на взгляд Сергея.       – Что? – односложно спросил он, не отводя глаз.       Да, он бы «Серый» – во всех смыслах этого слова. У него были выцветшие, серые глаза – не синие, как раньше, когда Припять расцветала по весне кипенно-белым вишнёвым цветом. У него почти всегда был ничего не выражавший голос, и словами он говорил совершенно обыкновенными, нарочито не прибегая к нецензурной брани, словно это в один миг поставило бы его на ту же ступень, которую пачкали своим существованием те, кого он презирал. Ещё он часто носил серый плащ или серое пальто – если только не нужно было прятаться в углу или за углом. Те, другие, считали это «непрактичным».       Они звали его «волчарой», возможно, сами не осознавая, как близки были к истине. Больше всего он, пожалуй, походил теперь на волка. Волку не нужно доказывать, что он опасен. Не нужно показывать зубы, чтобы всякий, кто взглянет ему в глаза, понял, что он в любое мгновение может вцепиться в него и вырвать ему глотку. Сергею тоже не нужно было угрожать – да он этого никогда и не делал. Лишь изредка ему встречались те, кому недостаточно было острого, как нож, взгляда и холодного, как снег, голоса. Он не угрожал и тогда – просто ставил в известность.       Не уберёшь руки – вынесешь их отсюда в зубах.       – Уж я бы не был таким жмотом, как ты, – сообщил Гришка, трусливо пятясь к двери и бросая напоследок жадные взгляды в сторону вжавшейся в стену девочки. – Я бы со всеми поделился!       – Дверь, – всё так же холодно, будто ледышку вслед, бросил Сергей.       Гадко, по-крысиному, оскалившись, Гришка захлопнул за собой дверь. Сергей подошёл и закрыл задвижку.       – Как это... «поделился»?       Сергей взглянул на девочку почти удивлённо – хотя, казалось бы, удивляться он давно уже разучился. Она стояла, прижав кофточку к груди, словно боясь, что и он станет жадно хватать её, как Гришка, и дрожала всем телом.       – Они это называют «пустить по кругу», – бесцветным голосом ответил Сергей. Впрочем, даже в этом сером тоне ощущалась та граница, которую он проводил между «ними» и собой.       – Какому к-кругу?       Сергей тяжело вздохнул и окинул взглядом убогую обстановку задней комнатки заброшенной квартиры.       – Это когда все насилуют по очереди, – неохотно, с видимым отвращением объяснил он. – Тебя ещё какие-то подробности интересуют?       – А что... потом?       – Их там восемь. С этой гиеной – девять. – Сергей подошёл к ней на пару шагов. – Ты уверена, что после этого ещё может быть какое-то «потом»?       Девочка всхлипнула, и в больших серых глазах снова заблестели слёзы. Её мать по-прежнему молчала, будто боясь одним неосторожным словом решить судьбу дочери. Подписать ей приговор.       – Впрочем, могу и про «потом» рассказать. То есть совсем... «потом». Тело обычно разрезают на куски, отвозят на какую-нибудь стройку и заливают в бетон.       – Чьё... тело?       – Твоё, например.       Девочка опустила глаза на свои руки, словно пытаясь понять, как это возможно, чтобы вот сейчас она ещё дышала, думала, разговаривала, чувствовала холод и боль, тепло и ласку, а «потом» её просто разрезали на куски, на мясо, и выбрасывали в гнилую яму. Где же во всём этом была она? Сергей взглянул в её большие серые глаза, когда она снова решилась поднять их на него, и понял, что что-то мучительно не складывалось в её попытках осознать его слова.       – Я вас умоляю... отпустите дочку, – тихо-тихо, словно совсем лишившись сил, прошептала женщина. – Пусть меня... что угодно... хоть на куски...       – Нет! – Встрепенувшись, девочка шагнула чуть в сторону и встала между матерью и Сергеем. – Пожалуйста, не трогайте маму! Пусть они меня воз... возьмут. Или в... вы.       Её голос упал почти до шёпота, но в глазах читалась решимость пополам с обречённостью. Мать у неё за спиной умоляла не слушать её слов.       – Как тебя зовут? – будто бы ничего этого не было, спросил Сергей.       – Юля.       – А маму?       – Света... Светлана. – Юля крепче прижала к груди смятую кофточку, глубоко вдохнула и вдруг выпалила: – А вас?       – Меня? Сергей.       Надо же, снова ей удалось его удивить.       – Эй, Серый! Чё она там у тебя даже не орёт?       Удар сотряс запертую дверь, и задвижка истерически дёрнулась, чуть провернувшись в пазах. Сергей всё с тем же невозмутимым видом подошёл и снова её задвинул.       – Сознание потеряла. От восторга.       – А... – пьяно протянули за дверью. – От восто-о-орга!       Тяжёлые шаги несколько раз бухнули по скрипучему паркету, после чего где-то хлопнула дверь, и голоса снова стали едва слышны.       – Сергей...       Он даже вздрогнул, почувствовав, как его тянут за рукав. Не сразу понял, что это Юля.       – Что?       – Пожалуйста, спасите мою маму! Я очень её люблю, я не вынесу, если её кто-нибудь обидит!       – Господи, да не слушайте вы её! – тут же дёрнулась у батареи Светлана. – Со мной что угодно делайте, хоть на органы продайте, только девочку мою спасите! Ей семнадцать всего, у неё вся жизнь впереди!       – А вы уверены, что жизнь, в которой твоя мать предлагает себя на органы, стоит того, чтобы её жить? – с искренним интересом спросил Сергей. Даже голову склонил чуть набок, внимательно глядя на женщину, словно всерьёз рассчитывал услышать из её уст какую-то поразительную истину, способную перевернуть весь его мир.       – Не убивайте нас, пожалуйста, – тихо и очень серьёзно попросила вдруг Юля. – Вы ведь не такой, как... они.       – С чего ты взяла? – с прежней холодностью спросил Сергей. – Ты ведь понимаешь, что я с ними.       – С ними, но не один из них, – неожиданно твёрдо проговорила Юля. – Вы оф... офицер. – Светлана умоляюще бросила: «Юленька, не надо», – но она только тряхнула головой. – Мой папа тоже был офицером.       – Я давно уже не офицер, – дёрнувшись, как от удара, бросил в сторону Сергей. Любое напоминание о прошлом причиняло ему почти невыносимую боль, но сердиться на несчастную запуганную девочку он не мог. Понимал, что она не в его незаживающие раны целится, а только хочет спасти маму. Если повезёт, и себя тоже.       – Папа говорил, что настоящие офицеры бывшими не бывают.       – А вдруг я... ненастоящий? – с горечью усмехнулся Сергей. – Предатель, например. Изменник Родины. Ты ведь уже большая девочка, должна понимать, что просто так офицер не окажется с... этими.       – Я подумала, что, может быть, вы... это... – неуверенно пробормотала Юля.       – Что? Работаю под прикрытием? Нет, Юля, вынужден тебя разочаровать: всё именно так, как выглядит.       – Всё равно вы не такой, – упрямо повторила она. – У вас... глаза.       – А у них разве глаз нет?       – Нет. У них... пуговицы. Только блестят, а внутри нет ничего. Мёртвые они. А у вас... живые. И вы живой.       – А вот тут ты не права. Я мертвей их всех, – с горечью бросил Сергей.       Юля покачала головой, сжав подрагивавшие губы.       – Живой, – тихо повторила она.       Сергей долго-долго вглядывался в её серые глаза, и по взгляду его было понятно, что думает он о чём-то совсем другом, бесконечно далёком от окружавшей его грязи и боли. Наконец он вздохнул и медленно проговорил, взглянув на Светлану:       – Допустим, я выведу вас отсюда. Что вы тогда...       – У нас правда совсем нет денег, но я сделаю всё, что скажете! – быстро проговорила женщина.       – Господи, да я не об этом... – В голосе Сергея явственно слышалась досада, почти обида. – Я что, сказал, что чего-то требую взамен? Я хочу знать, что вы потом собираетесь делать. Так и останетесь у себя, надеясь, что про вас все забудут, если вы прикинетесь тихонькими мышеньками? У меня, откровенно говоря, нет и не будет возможности подрабатывать вашим телохранителем на полставки на благотворительных началах.       – У меня брат в Сергиевом Посаде, – заметно воспрянув духом, ответила Светлана. Словно перед мысленным её взором вспыхнула спасительная надпись «Выход», и она, пусть даже не понимая до конца, правда ли это, всё же обрела надежду. – Он сегодня вечером в Англию улетает, друзья у него там. И мы с Юленькой должны были с ним лететь... уже и вещи все собрали, когда эти... – Она запнулась, всхлипнула. – Нам бы только до Вити добраться, у него и охрана своя есть! Он и нам хотел человека дать, а я побоялась, что так только внимания больше к себе привлечём... Дура проклятая!       – Не время теперь для самобичевания, – прежним бесцветным тоном заметил Сергей. Потом взглянул на Юлю – снова как-то странно, будто бы видел на её месте кого-то другого, – отошёл к кровати, на которой был только старый матрас, покрытый рваной пожелтевшей простынёй, и достал из кармана пальто выкидной нож. Позади испуганно ахнула Юля, когда отсвет горевшей под потолком лампы блеснул на лезвии, и когда Сергей полоснул им себя по руке.       Тёмно-красные пятна расплывались по ткани медленно, неохотно. Вытащив из другого кармана платок, Сергей отёр лезвие, убрал нож и небрежно перевязал руку.       – Давай, иди сюда.       Юля подошла к нему на негнущихся ногах, неотрывно глядя ему в глаза. Светлана беспомощно дёрнулась возле батареи, но сказать что-нибудь не рискнула.       – Прости, так надо.       Сергей вытащил из её сведённых судорогой пальцев кофточку и бросил в изножье кровати. Потом взялся за край подола её белого платья и одним движением разорвал его до середины.       – Ложись лицом вниз.       Юля беспомощно моргнула, и на пушистых тёмных ресницах заблестели слёзы.       – Пожалуйста, не надо... – почти беззвучно прошептала она.       – Не надо... что? Вы уже передумали спасаться? – Сергей затянул платок на руке потуже. Порез саднил, слишком уже глубокий получился. То ли не рассчитал, то ли очень уж хотелось самого себя покалечить. – Давайте сразу договоримся, – чуть раздражённо прибавил он. – Вы делаете всё, что я говорю: сразу и беспрекословно. Желательно, не задавая лишних вопросов. В таком случае, я обещаю, что помогу вам добраться до вашего Вити. Идёт?       – Да, – быстро ответила Юля.       – Тогда ложись.       Юля медленно опустилась на край кровати, дрожа всем телом. Светлана замотала головой и глухо, невнятно застонала, не в силах разомкнуть губ. Сергей тихо, совсем уже привычно ненавидел себя, одновременно с этим повторяя, что сейчас нельзя по-другому. Неважно, что они будут о нём думать, сейчас нужно, чтобы всё было именно так. Сколько бы всего с ними ни случилось, они всё равно были не в состоянии понять, какие твари находились всего через две двери от них.       Что-то с силой ударилось в дверь. Юля беззвучно плакала, уткнувшись лицом в рваную простынь, беспомощно сминала её сведёнными судорогой пальцами и словно пыталась сжаться, вжаться в матрас, стать совсем незаметной.       – Эй, Серый! Ну чё там, а?       Неспешно подойдя к двери, Сергей отодвинул задвижку и открыл её. Пришлось очень постараться, чтобы не ударить по наглой Гришкиной морде, тут же замаячившей в проёме.       – Сам как думаешь? – затолкав злость подальше, с напускным безразличием бросил Сергей. Он нарочно встал так, чтобы поверх его плеча было видно стоявшую против двери кровать. И, разумеется, дрожавшую на ней Юлю и перепачканную кровью простынь.       Глаза Гришки – и вправду ужасно похожие на мёртвые пуговицы, – жадно заблестели, и на мгновение Сергею показалось, что он сейчас облизнётся, окончательно закрепив своё сходство со слюнявой гиеной. Делать этого Гришка не стал, только завистливо зыркнул на Сергея и скрылся в полумраке прихожей.       – Всё, спектакль окончен. Можешь вставать.       Он снова запер дверь, а потом подошёл к окну и цепким взглядом окинул соседнее здание.       – Спек... к... так?.. – невнятно переспросила Юля, с трудом садясь на кровати. Светлана взглянула на него с ужасом и непониманием снизу вверх.       Господи, как же он устал...       Отстегнув Светлану от батареи, Сергей молча подвёл её к дочери и защёлкнул второй браслет на запястье Юли. Они попытались было обняться, но он коротко одёрнул их, бросив «не сейчас», и подал Юле её кофту. Потом перехватил цепочку наручников и велел им молча идти за ним, ни с кем не разговаривая и никому не глядя в глаза.       – А вот и сам счастливчик! – с прежней завистью, неловко прикрытой насмешкой, присвистнул Гришка. Восемь его подельников тоже маячили в тенях плохо освещённой прихожей, и выглядело это, пожалуй, по-настоящему жутко. По крайней мере, Сергей не мог осудить Юлю, испуганно вцепившуюся сзади в его пальто.       – Куда ты их? – небрежно бросил Вася-Бизон, более всего известный способностью вышибать двери с одного удара ноги и пробивать головы одним ударом железного лома.       – Вывезу за город, раздену, оболью водой и буду смотреть, как они превращаются в ледяные статуи, – спокойно сообщил Сергей. В глубине души ему больше всего хотелось пустить пулю в голову всем девятерым, а потом сделать то же самое с собой, но ничего этого, увы, сделать было нельзя.       – А... Ну давай, давай... Эстет, – пренебрежительно хмыкнул Вася, хотя в голосе его явно угадывалось невольное уважение к чужой фантазии. Воображения остальных присутствующих хватало только на то, чтобы разрубать мёртвые тела то на чётное, то на нечётное количество частей.       Юля, кажется, уткнулась лицом прямо ему в спину. Это было понятно, но плохо, потому как искать защиты у своего насильника и потенциального убийцы ей явно не полагалось; впрочем, если бы у кого и возникли вопросы, Сергей готов был с умным видом помянуть Стокгольмский синдром: для группы из девяти отморозков, за последние пять лет растерявших остатки разума, этого было бы достаточно. Объясняться, правда, мучительно не хотелось, и поэтому Сергей решительно двинулся к двери, почти таща за собой мать и дочь.       В спину им ещё неслось мерзкое ржание и недвусмысленные выкрики, но холодное молчание подъезда остужало поднимавшуюся в груди ярость. Стало ещё легче, когда в лицо дохнуло морозным февральским воздухом. Пухлые серые тучи по-прежнему тяжело нависали над крышами заброшенных домов. К вечеру обещали сильный снегопад.

***

      Возле дома Светланы никого не было: вполне ожидаемо, поскольку к моменту их похищения последние надежды на то, что её мужа удастся разыскать, растаяли окончательно, и ловить здесь было больше попросту нечего. Сергей снял с них наручники, очень серьёзно предупредив, что любые «глупости» навредят, прежде всего, им самим, потому что он не станет гоняться за ними и просить дозволить им помочь, если они вдруг надумают от него сбежать. Чемоданы, к счастью, и правда были собраны: на то, чтобы спустить их вниз и погрузить в багажник, ушло не больше четверти часа, за которые Светлана и Юля успели умыться и переодеться. Жемчужно-серый свет короткого зимнего дня только-только начинал меркнуть, становясь сумрачно-синим, когда они влились в клубок московских магистралей.       Наконец осталась позади и Москва. Сергей бросал короткие настороженные взгляды в зеркало заднего вида, опасаясь, что кто-нибудь из недоумков мог увязаться за ним, надеясь самолично «позырить» на ледяные скульптуры. С этих станется. Пока было заметно только то, как жались друг к другу Светлана и Юля. Печка в машине едва работала, фактически приказав долго жить ещё в начале месяца, а у Сергея так и не дошли руки её починить. Он, впрочем, обращал мало внимания на холод снаружи. Слишком силён был тот, что внутри.       Никак не объясняя своих действий, он остановил машину на обочине пробиравшегося сквозь хмурый заснеженный лес шоссе и вышел наружу. Открыл багажник, вытащил оттуда валявшуюся с декабря зимнюю куртку и распахнул заднюю дверцу. Хотел отдать куртку Светлане, а вместо этого был вынужден перехватить её ногу, которой она явно целилась ему в живот.       – Это как понимать? – хмуро поинтересовался Сергей. В глазах Светланы снова плескался ужас пополам с отчаянием, и ещё она явно пыталась закрыть от него дочь. Когда она бросила короткий смятенный взгляд через его плечо, туда, где чернел в подступавших сумерках лес, картинка понемногу начала складываться в голове Сергея. Несчастная женщина решила, по всей видимости, что он нарочно остановился в таком безлюдном месте, чтобы всё-таки, вопреки всем своим обещаниям, разделаться с ними обеими. А в багажник он, конечно, полез за топором. Или молотком. Или железным ломом. – Мы ведь договорились, правда? – устало заметил Сергей. – Я, наверное, мог бы отдать вам свой пистолет, чтобы вы чувствовали себя в большей безопасности, но боюсь, что вы можете меня ненароком пристрелить. Не то чтобы я был так уж против, но, коль скоро я при этом буду вести машину, для вас это может закончиться не очень хорошо. – Он снова тяжело вздохнул, видя недоумение в округлившихся глазах Светланы. Наверное, со стороны он выглядел уже даже не странным, а попросту сумасшедшим. – Возьмите куртку. И там за спинкой сидения есть плед.       Не дожидаясь, пока изумлённая женщина снова начнёт шевелиться, Сергей просто положил куртку рядом с ней и захлопнул дверцу. Обошёл машину и, прежде чем сесть за руль, вдохнул холодный лесной воздух. Первые редкие снежинки уже опускались, кружась, на промёрзшую землю.       – Сергей... Вы меня простите, пожалуйста, – нерешительно проговорила Светлана, когда он снова сел в машину. – Я подумала...       – Я понимаю, – коротко отозвался Сергей, плавно поворачивая руль влево. Он вообще многое понимал. Легче от этого, правда, обычно не становилось. – Только я вас убедительно прошу ничего такого больше не делать. Скоро мы доберёмся до места, и вы меня больше не увидите.       Он бросил короткий взгляд в зеркало заднего вида: ни одной машины, только испуганные и усталые глаза – карие и серые.

***

      Юля залилась румянцем и, казалось, целиком спряталась в большую тёплую куртку, когда в тишине салона явственно раздалось голодное урчание из её живота. Сергей даже почувствовал, как, против воли, дрогнули в улыбке уголки его губ: так это было... по-человечески. Мелочь, просто и трогательно напоминавшая о том, что все они правда ещё живы. А для живых ведь есть и надежда. В надежду, впрочем, верилось с трудом.       – Все помнят про наш уговор? – спокойно спросил Сергей, остановив машину на парковке какой-то придорожной забегаловки.       Светлана быстро кивнула и, помолчав, нерешительно прибавила:       – Только у нас денег нет.       – Я вас покормлю, – отмахнулся Сергей и скептически взглянул на вывеску, гласившую, что перед ними кафе-бар «Колобок». – Возможно, мы даже выживем, – не очень уверенно прибавил он, выбираясь из машины.       Залитый тёплым жёлтым светом небольшой зал оказался довольно уютным: посетителей было немного, свободные столики выглядели вполне чистыми, и даже воздух не казался затхлым, что нынче было обычным делом для таких мест. Наоборот, пахло ватрушками.       – Мышки-крыски не жалуются, – весело хохотнула полная продавщица за стойкой, когда Сергей поинтересовался, что у них есть «съедобного». – Шутка, – прибавила женщины, в одно мгновение посерьёзнев. – На самом деле, крысок у нас нет.       Она снова заливисто расхохоталась, и Сергей неуверенно обернулся на своих спутниц. Светлана выглядела смертельно уставшей, Юля робко улыбалась и куталась в куртку. За большими окнами сгущались тёмно-синие зимние сумерки.       – Да нешто мы нелюди какие, чтоб целую семью отравить? – укоризненно заметила продавщица. – Вы садитесь вон там, в тёплом уголочке, а я уж вам принесу свеженького да горяченького. Дочка, небось, ватрушечки-то любит?       – Любит, – предательски дрогнувшим голосом ответил Сергей, быстро переведя взгляд со стоявшей за прилавком женщины на приколотое кнопкой к деревянной подставке меню. Продавщица если и была немного бесцеремонной, то оставалась при этом искренне добродушной, и ему не хотелось, чтобы она испугалась его взгляда. Со стороны себя видеть Сергей, конечно, не мог, но подозревал, что выглядело это неприятно. Потому что как же кто-то мог подумать, что у такого, как он, может быть семья?       Оглянуться на Светлану и Юлю он так и не решился: словно они, оскорбившись таким предположением, должны были одарить его презрительным взглядом и гордо сбежать. Может, даже вызвать милицию и поведать о его подвигах, свидетельницами которых они стали. Он по-прежнему чувствовал спиной их присутствие и потому просто направился к столику в «тёплом уютном уголочке». Судя по шагам, они последовали за ним.       Там правда оказалось тепло и уютно, и еда была свежей и горячей. Юля сразу воспрянула духом, грея озябшие руки о чашку с чаем, и даже Светлана улыбнулась, глядя на оживившуюся дочку. Всё это было так странно – и, в то же время, казалось отчего-то очень... правильным? Того, что стало для него привычным, это, впрочем, не отменяло: сидя спиной к стене, он всё время держал в поле зрения весь зал и окидывал цепким взглядом каждого, кто появлялся у входа или дверей кухни. Не позволял себе расслабиться полностью ни на одно мгновение. Так, говорят, дельфины даже спят только наполовину.       – Сергей... – тихонько позвала его сидевшая напротив Юля. – А почему вы не уедете? Далеко, насовсем.       – Юля, ну что ты... – полушёпотом одёрнула её Светлана, бросив на Сергея короткий испуганный взгляд. Разумом она явно должна была понимать, что, имей он какие-то дурные намерения, он бы их уже осуществил, но и поверить ему до конца она тоже не могла. Впрочем, только наивная семнадцатилетняя девочка могла смотреть на него и не считать опасным.       – Да ничего, – чуть пожал плечами Сергей.       – Мы ведь обещали, что... без лишних вопросов, – неловко проговорила Светлана.       – Ну... Теперь это, наверное, уже не так важно. – Положив вилку, Сергей взглянул сначала на вход в кафе и только потом – на Юлю. – Понимаешь, у меня здесь... дело. И нет, оно не имеет никакого отношения к... этим. Дело очень важное, и от него зависит не только моя жизнь. Но для того, чтобы его осуществить, мне нужно прожить ещё какое-то время. А это... непросто. Очень. Поверь, я не буду давить на жалость, скорбно заявляя, что у меня не было выбора: это неправда, выбор есть всегда, просто не все решения бывают нам по душе. Возможно, я совершил ошибку, избрав такой путь, но теперь я завяз слишком сильно. Меня не оставят в покое, а уехать далеко и насовсем я не могу.       – Вам, наверное, очень больно, – тихо проговорила Юля, не отводя от него своих серых глаз. – Раньше вы защищали людей, а теперь...       – Сергей и теперь защищает, – оборвала её Светлана и крепко сжала руку дочери. – Нас с тобой защищает.       – Да, конечно, я не это... – тут же смутилась Юля. – Я не хотела... обидеть.       – Боюсь, меня теперь очень трудно обидеть, – с горечью усмехнулся Сергей. – Поверьте, никто на всём белом свете не думает обо мне хуже, чем я сам.       Юля взглянула на него с такой искренней печалью в глазах, словно на душу ей вдруг легла вся невыносимо тяжёлая скорбь этого рухнувшего мира.

***

      Темнота уже опустилась на лес, когда они наконец продолжили путь. Сергей всё так же то вглядывался вперёд, туда, где за мельтешившими перед лобовым стеклом дворниками проступала в свете фар изрытая ухабами дорога, то бросал короткие взгляды в зеркало заднего вида, чувствуя смутное беспокойство – теперь уже из-за того, что никто его не преследовал. Почему-то это стало вдруг казаться подозрительным. Почти угрожающим. Успокаивало только мирное перешёптывание Светланы и Юли. Шуршание обёртки от шоколадки и тонкой белой бумаги, в которую были завёрнуты ещё тёплые ватрушки.       – А дети у вас есть?       Светлана уже не пыталась оборвать дочь, по всей видимости, смирившись с тем, что между ней и Сергеем установилась какая-то странно-доверительная связь. Да и он ведь утешил её тем, что ещё немного – и он навсегда исчезнет из их жизни. Можно было и потерпеть.       – Нет. – Сергей бросил короткий взгляд на отражение Юли в зеркале заднего вида. – Но есть девочка, о которой я забочусь. Как о дочери, – прибавил он, поймав взгляд Светланы, – а не так, как вы, видимо, подумали.       – А сколько ей? – с любопытством спросила Юля, которая уж точно ничего «такого» не имела в виду.       – В апреле исполнится семнадцать.       – А как она...       – Как попала к такому, как я?       – Я просто хотела спросить, как вы встретились.       – Случайно, – вздохнул Сергей. – Прошлой осенью это было. Она сбежала из дому после смерти матери, потому что отец только пил и бил её. В тот же вечер её поймали трое. В подворотню затащили.       – Её изнасиловали? – очень тихо спросила Юля.       – Да. – Одно короткое слово, за которым стояло так много боли. – Она каким-то чудом смогла вырваться. Выбежала в переулок, меня увидела и стала просить, чтобы я ей помог. Как будто бы даже и не подумала, что я тоже...       – Она просто почувствовала, что вы не такой, – возразила Юля.       – Ну да, конечно, – с горечью усмехнулся Сергей.       – А с этими... Что вы с ними сделали?       – Убил. Всех троих. Сразу после того, как они предложили мне в очередь встать. Несколько томительных мгновений в машине было очень тихо.       – Теперь будете меня ещё больше бояться? – устало спросил Сергей.       – Нет, – неожиданно подала голос Светлана. – Если бы кто-нибудь сделал такое с моей дочерью, я бы тоже его убила.       Возражать Сергей не стал: по тону её было понятно, что она совершенно уверена в своих словах.       – А жена? – всё так же тихо спросила Юля.       – Умерла, – с горечью, с непереносимой болью проговорил Сергей. – Мы в Припяти жили.       Снова молчание. Ещё каких-нибудь десять лет назад не так уж много людей знали о маленьком полесском городке – будь он для других хоть трижды «городом мечты». Теперь о нём слышали все – не только в остатках развалившейся на части страны, но и во всём мире. Само это слово сочилось чёрной полынной горечью и безысходной тоской.       – Что? – спросил Сергей, поймав в зеркале странный взгляд Юли.       – Папа ликвидатором был, – очень тихо ответила она, опустив глаза. – Умер через год после аварии.       Сергей задохнулся, будто в лёгкие ему вместо воздуха плеснули жгучим свинцом. Сердце забилось, словно птица, пытающаяся сломать из последних сил прутья клетки. В глазах на мгновение стало совсем темно, дорога исчезла, растворилась во мраке. Едва осознавая происходящее, он вывернул руль вправо и остановился на обочине.       – Сергей?..       Он вздрогнул всем телом, когда Юля осторожно тронула его за плечо. На мгновение она убрала руку, а потом подалась вперёд, наклонилась к нему.       – Хотите попить?       В руках у неё была бутылка минеральной воды. В глазах – болезненная тревога. И... понимание?       – Спасибо, – неожиданно слабым голосом поблагодарил Сергей.       Холодная вода остудила пожар внутри. Откинувшись на спинку сидения, он прикрыл глаза. Было очень тихо: слышно было только дыхание троих людей и ветра, раскачивавшего верхушки вековых елей и белые снежинки. Чернота мало-помалу расступалась, но оглушающее осознание того, что в бедах Светланы и Юли был виноват он сам, по-прежнему заставляло болезненно сжиматься сердце.       А сколько их ещё – тех, чьи жизни рухнули из-за проклятой аварии? Нет, не из-за аварии даже – но из-за того, что он, Сергей, не смог её предотвратить?       – Мне очень жаль твоего папу, – медленно проговорил Сергей. Чуть помедлив, повернулся к Юле и взглянул на неё потемневшими глазами. – Если бы я только мог...       Он запнулся о её непонимающий взгляд и замолчал. Нет, не место и не время каяться. Не место и не время говорить о том, во что не поверит ни один здравомыслящий человек. Без доказательств – не поверит. Доказательств у него не было. Иногда у него не было даже уверенности в том, что он не безумен, что не сошёл с ума, будучи не в силах смириться со страшной потерей... всего. Родины и родных людей, службы и долга. Смысла, наконец. Тот единственный смысл, который у него ещё оставался, был иллюзией на грани безумия. Фантазией больного, помрачённого сознания – так ему казалось. Впрочем, нет. Не так. Два дня назад он получил доказательство – по крайней мере, для самого себя.

***

      – Светланка!       Виктор выбежал навстречу сестре и племяннице в костюме и шарфе – да и тот он явно просто схватил с вешалки по дороге. Вслед за ним из обычного офисного здания вышли двое охранников с профессионально хмурыми лицами.       – Витя! Витенька!       Светлана бросилась на шею брату. Юля подбежала и обняла обоих сразу. За сценой счастливого семейного воссоединения Сергей наблюдал со смешанными чувствами: было и облегчение от того, что за спасённых можно не переживать; и смутное беспокойство, что для него самого эта история ещё не закончилась; и, наконец, вина, впившаяся ему в сердце в то самое мгновение, когда прозвучало страшное слово «ликвидатор».       Они горячо и совсем по-дружески – словно ничего и не было там, в заброшенном здании на окраине Москвы, – благодарили его за помощь, но только Юля решилась взять его за руку. Сжала её тонкими тёплыми пальцами и заглянула ему в глаза.       – Берегите себя, пожалуйста, – тихо и очень серьёзно попросила она. Помолчала немного и прибавила: – Настоящего.       Он так и не решился спросить, что она имела в виду – потому, наверное, что в глубине души и сам знал ответ. Он просто помог переложить вещи в машину Виктора, попрощался со всеми и проводил их взглядом. Юля остановилась на крыльце и помахала ему рукой.

***

      На сердце было горько и больно, а вокруг была морозная февральская темнота. Когда фары ехавшей за ним уже пять минут машины настойчиво моргнули в третий раз, Сергей съехал к обочине и вышел в набиравший силу снегопад.       Гришка-Грач и Васька-Бизон. Кто бы сомневался.       – Нехорошо, а, Серый? Хану не понравится, – демонстративно скалясь, сообщил Гришка. – Нам с Васьком, вот, не понравилось. Обещал статуи, а сам их пирожками кормил!       – Ватрушками, – спокойно отозвался Сергей.       – Чё?       – Через плечо.       – Да кончать его надо, – зло буркнул Васька. – Зарвался больно, факт. Чекист недоделанный.       – Недоделанный, факт! – радостным ржанием подтвердил Гришка. – А уж врёт... да как дышит!       – Это была аллегория, – снисходительно сообщил Сергей, цепким взглядом ловя каждое движение противников. В том, что именно «противников», сомнений уже не оставалось. Оставалась только неуверенность в том, как именно они нападут.       – Чё? Это как крокодил, что ли? – переспросил Гришка, для которого «аллегория» и «аллигатор» действительно были мало различимы.       – Короче, вариантов два, – набычившись, сообщил Васька. – Или мы тебя кончаем, или все едем назад, и ты нам делаешь статуй, как обещал. Выбирай, волчара, пока моль шкуру не побила.       – Вы забыли про третий, – равнодушно бросил Сергей и быстро нырнул за руль.       Раздался грохот выстрела, и левое плечо обожгло огненной искрой. Судорожно вздохнув, Сергей захлопнул дверцу и надавил педаль газа. Машина сорвалась с места, и тут же позади взвизгнули по мокрому скользкому асфальту шины.       Сергей нёсся сквозь темноту, почти не ощущая саднящей боли в левом плече. Преследователи не отставали – впрочем, ему это было и не нужно. То, что ему было нужно, находилось за первым поворотом справа. Он успел вывернуть руль; шины взвизгнули, и его машина почти отлетела в сторону. Машина же с Гришкой и его подельником благополучно пролетела вперёд: прямо за ограждение с кричащей надписью «Опасность», где был разобранный деревянный мост через неширокую, но достаточно глубокую реку, покрытую всего лишь тонким слоем льда. Машина ухнула вниз, на мгновение задержалась на тонкой ледяной поверхности, а потом провалилась в воду. Сергей молча, почти безучастно наблюдал с берега, освещая фонарём кривую, с зазубренными краями полынью, и держа наготове пистолет. Стрелять не хотелось. Лишние выстрелы – лишние вопросы, отвечать на которые хотелось ещё меньше. Когда прошло уже больше четверти часа, а никто так и не выплыл, Сергей вернулся в свою машину.       На ближайшей заправке он подошёл к телефону-автомату и набрал номер Хана. Рассказал об аварии, свидетелем которой он стал, и назвал место. Объяснил, зачем погибшие потащились за ним и даже предположил, что в пути между ними вспыхнула ссора, в результате которой машина потеряла управление и отправилась на речное дно.       – Небось, в воду за ними не полез? – усмехнулся на том конце провода Хан.       – Нет, – спокойно подтвердил Сергей. Глупо было бы отрицать очевидное.       – Ну, туда и дорога. Судьба, видать, такая. Сам-то цел?       – Цел.       – Ну так и езжай до дому, до хаты. Завтра отдыхай, послезавтра дело будет.       Сергей повесил трубку: Хан, отличавшийся от большей части своих подчинённых наличием разума и полным отсутствием сентиментальности, приветствия и прощания считал пустым сотрясанием воздуха. Возможно, что-то он всё-таки подозревал. Впрочем, о том, что с этими двумя Сергей особенно не ладил, Хану было известно. Вот только Сергей был ценным, а вскрыватели замков и вышибатели дверей в иных местах стояли в очереди. Гордиться нечем, но за относительную устойчивость собственного положения можно слишком уж сильно не переживать.       Он ехал сквозь темноту, окружённый тишиной и падавшим из опрокинутой бездны белым снегом. Хотелось закрыть глаза, ощутить всем своим существом, что вокруг ничего больше нет – ни этих людей, ни этого ненавистного мира, рассыпавшегося на куски от каждого прикосновения. Ничего, только холод и белый снег: он заметает землю, укрывает её своим холодным совершенством, и нет в нём ни боли, ни страданий, только бесконечный сон во мраке вечной ночи.       Потом это закончилось: на горизонте показались воспалённые горящие глаза никогда не засыпавшей Москвы.

***

      Метель уже стояла стеной, когда Сергею пришлось остановить машину, повинуясь настойчивым жестам вышедшего на проезжую часть патрульного. Несколько яростных взмахов «дворников» – и он разглядел сквозь полуслепое лобовое стекло, что дорога впереди перекрыта. Красные и синие всполохи озаряли метель над едва видимой в густом снегу «скорой». Только выбравшись наружу, Сергей заметил бело-синие машины милиции.       – Объезд через Комсомольскую площадь! – стараясь перекричать шум улиц, гул моторов и горестный вой зимнего ветра, объяснил остановивший его патрульный.       Сергей молча кивнул. Не стал спрашивать, что случилось, понимая, что правды ему не скажут. Слева за ограждением стоял фургон Федеральной службы контрразведки – так теперь назывался Комитет государственной безопасности, в котором он когда-то служил. Дрожавшая на морозном ветру полосатая лента отделяла его от той жизни, которая могла бы у него быть: та, в которой он был бы кому-то нужен, в которой мог бы кому-то помочь. Патрульный отбежал в сторону, тщетно пытаясь закрыться рукой от слепящего снега, и снова принялся объяснять кому-то про объезд. Было очень холодно, небрежно перевязанное шарфом плечо болезненно саднило, но Сергей всё не возвращался в машину, всматривался в лица ходивших по ту сторону людей, вслушивался в голоса. Не потому, что ему вдруг стало важно понять, что же там случилось. Нет, это было что-то… другое. Отчасти он, может быть, надеялся увидеть Андрея – впервые за долгие девять с половиной лет. Кто же теперь был его лучшим другом?..       – Товарищ подполковник! Сергей Александрович!       Сердце замерло, словно вовсе перестав биться, и в груди стало вдруг очень холодно и пусто. Ветер затих, будто бы отпрянув прочь, в темноту дворов и подворотен, и метель раздвинула белый пушистый полог. И там, по ту сторону – он больше не знал, чего, – Сергей вдруг очень ясно увидел себя. Бронежилет поверх форменной куртки. Левый рукав порван на плече, и на ткани проступила тёмная кровь. Глаза тоже были тёмными, и в них застыло непонимание, неверие, словно они читали в его душе, и то, что они видели в ней, по-настоящему ужасало.       Сергей отпрянул, ударившись о капот своей машины – и, словно сжалившись над ним, метель одним порывом ветра задёрнула снежный полог. Всё растворилось, потерялось в седой белой мгле, и он не стал ждать, не стал пытаться проверить невозможное, он просто сел за руль, развернулся и уехал прочь.

***

      Старый дом был погружён в темноту: судя по не такому уж позднему часу, электричество снова отключили. Вернее, отключилось оно само: здесь всё жило своей, неправильной и калечной жизнью. Ветер завывал в трубах, сотрясая решётки вентиляции. Сквозняки вырывали двери из рук и толкали в спину. Ступеньки крошились под ногами. Водопровод рычал и выл, стоило только отключиться горячей или холодной воде. Всё это уже было совсем привычно. Удивляло только то, как этот дом ещё стоял. Почему не развалился, не рассыпался, не ушёл под землю.       Круглая лестница подъезда тоже была странной: причуда какого-то безвестного архитектора, жившего сто лет тому назад. Луч фонарика выхватывал из темноты ступени, оставляя всё вокруг погружённым в почти что кромешный мрак; казалось, что даже шаги в этой темноте отдаются от стен каким-то особенно тоскливым, гнетущим эхом. Возле своей двери Сергей достал ключи. Отпер замок и сразу же погасил свет. Вошёл, запер за собой дверь и обессиленно прислонился к ней спиной.       Впереди слева, в дверном проёме, шевельнулась тень. Сергей вздрогнул от неожиданности.       – Оля, ты чего не спишь? – почему-то шёпотом спросил он.       Тень выбралась из-за дверного косяка, и сквозь темноту проступило белое платье. Дверь в конце прихожей была открыта, и сквозь окно кухни было видно опустившуюся на город метель.       – Я тебя ждала, – тихо и чуточку робко призналась тень. – Электричество опять отключили.       Нежный девичий голосок дрогнул, и в нём сразу послышались горечь и боль. Оленьке было тяжело оставаться одной в темноте, потому что она тогда вспоминала, как её тащили в тёмную грязную подворотню, как рвали платье и заставляли лечь прямо на холодный мокрый асфальт. Поначалу она пробовала зажигать фонарик или свечку, но тогда ей начинало казаться, будто её со всех сторон обступают тени: вот-вот схватят за руки и утащат под диван или за шкаф, а там... Единственным спасением было просто сидеть рядом с Сергеем – но его так часто не оказывалось дома в эти зимние вечера. Если бы она не боялась выйти из квартиры, наверное, спустилась бы к соседке, Ларе, с которой они так сдружились. Но это тоже было очень страшно. Сколько их, теней, притаилось на тёмной лестнице?       Сергей положил на тумбочку ключи и протянул Оленьке руку: знал, что сама она не решится, хотя ей очень хотелось. Даже в темноте было видно, как она улыбнулась, доверчиво прижавшись к его груди. Она хотела уже совсем привычно его обнять, но Сергей вдруг едва слышно охнул, и она тут же отпрянула и тогда наконец заметила тёмное на рукаве его светлого пальто.       – Тебя ранили? – Оленька испуганно прижала руку к губам. – Я... я так и знала... Весь вечер себе места не находила... Знала, что случится что-то...       – Оля, это просто царапина, – устало и всё равно утешающе проговорил Сергей. – Задело... по касательной.       – Пулей?       – Да.       Оля кивнула. Плечи её дёрнулись, словно она сдержала всхлип. Сергей знал, что она искренне за него переживает, но часто объяснял себе это тем, что она просто боится остаться одна – ведь кто тогда станет заботиться о ней? В глубине души он чувствовал, что она искренне к нему привязалась, что благодарна за всё, что он для неё делал – но признать это было слишком трудно. Он ведь недостоин, не заслужил, и как она может такого, как он...       – Ты ложись, – мягко проговорил Сергей, проведя рукой по её светлым волосам. – Я сам с этим разберусь.       Она ничего не ответила, просто ушла в гостиную, где она спала на старом продавленном диване, а Сергей осторожно стянул с себя пальто и прошёл на кухню. Неловко, почти что одной рукой, зажёг одну из тех свечей, что всегда были у них наготове на такой случай. Вставил её в подсвечник. Присел на табуретку и недовольно поморщился, разглядев разорванный, испачканный кровью рукав светлой рубашки. Не смертельно, конечно, но ссадина глубокая. Крови много. Надо бы зашить – но он, конечно же, делать этого не будет.       – Оля, я же сказал...       – Знаю. Можешь меня потом ударить, если захочешь.       Она вошла в кухню – в своём любимом белом платье и серой вязаной кофточке, – села на соседнюю табуретку и положила на стол аптечку.       – Оля, ну зачем ты так? – с горечью спросил Сергей. – Разве я тебя когда-нибудь...       – Нет... нет. – Оля покачала головой, глядя на свои сложенные руки. – Прости, пожалуйста, я вовсе не хотела сказать, что ты такой, как... он. И обидеть не хотела. Прости.       – Ничего, маленькая. Я тоже не хотел показаться... резким. – Сергей чуть наклонился к ней и мягко сжал её пальцы. – День был очень тяжёлый. Да ещё и... это.       Он досадливо дёрнул плечом и тут же поморщился от саднящей, дёргающей боли. Злиться на мёртвых... кем они ему там, в сущности, приходились?.. Одним словом, злиться на них уже не было ни сил, ни желания. Оставалась только смутная досада на то, что они причинили ему столько неудобств. С другой стороны, теперь уже никогда не придётся их видеть. Впрочем, будут и новые – а ему ещё так долго терпеть.       – Очень больно? – дрогнувшим голосом спросила Оля, бережно закатывая рукав его рубашки.       – Ничего, потерплю, – чуть вымученно улыбнулся Сергей. – Бывали на моём веку раны и пострашнее. Вот, видишь, шрам чуть левее? Тогда мне действительно плечо прострелили. Повезло, что ни кость, ни артерию не задело.       – А кто тебя... так?       – Один... не знаю, сумасшедший, что ли. Тогда он нам, по крайней мере, таким показался. Это ещё в Припяти было, в восемьдесят пятом: он всё вокруг станции вился, оставлял на стенах надписи с цитатами из Откровения, а потом взял в заложницы девочку-лаборантку. Вот тогда и...       – Ты её спас?       – Вроде того.       – Спас, – уверенно проговорила Оля. Смочила в перекиси водорода кусочек чистого бинта и стала протирать кожу вокруг раны.       – Он... странные вещи говорил, – рассеянно заметил Сергей, глядя в припавшую к окну снежную темноту. – Как будто бы даже узнал меня, хотя я уверен, что ни разу в жизни его не видел. Спрашивал, остановлю ли я его, когда оно придёт.       – Оно? – вздрогнула Оля.       Огонёк свечи испуганно моргнул.       – Какая-то... тьма.       Тьма над бездною.       Оля осторожно перебинтовала его плечо. Ветер выл в трубах, и метель лепила непостижимые узоры на холодном стекле. Сергей неотрывно смотрел в её холодные глаза и молчал. Опомнился, только когда Оля тихонько тронула его за руку: оказалось, что она уже закончила с повязкой и принесла ему чистую рубашку.       – Я ещё... вот... сделала кое-что. Для тебя.       Когда она вернулась на кухню, Сергей уже застёгивал пуговицы на манжетах. Оля подошла ближе и протянула ему белый прямоугольник. В свете свечи Сергей разглядел, что это нарисованная от руки открытка, на которой красивым почерком было выведено «Поздравляю!»       – А... с чем? – удивлённо спросил он.       – Так ведь... День защитника Отечества, – тоже чуточку удивилась его непониманию Оля. – А ты...       – Что я? – неожиданно резко оборвал её Сергей. Глаза его сделались тёмными, злыми, и, хотя было понятно, что злость эта обращена вовнутрь, на него самого, Оля всё равно испугалась и отступила на шаг, прижимая открытку к груди. – Ты вообще долго думала, прежде чем это сделать? Какой я тебе, к чёрту, защитник? Какого Отечества? Нет его больше! И меня тоже нет!       Отвернувшись, он тяжело оперся на край стола. Злость отхлынула, вырвавшись наружу, и он уже корил себя последними словами за то, что сорвался на Оле. Тихой, безответной девочке, которая, должно быть, так верила ему лишь оттого, что считала безвыходным своё положение. Просто там, за дверью этой старой квартиры, было ещё страшнее, и ей было легче отдать себя во власть ему. Он, по крайней мере, поил, кормил и не обижал... старался не обижать. А она старалась не принимать близко к сердцу его редкие срывы, понимая, что в действительности он злится не на неё, а на одного лишь себя. Сегодня, правда, вышло страшно, потому что она никак не ожидала, что он рассердится из-за открытки.       – Прости, Оленька, я не хотел тебя напугать, – виновато проговорил Сергей, с трудом заставив себя взглянуть в испуганные серые глаза. – Знаю, ты ничего такого не имела в виду... не собиралась надо мной посмеяться или что-то такое... Будем считать, что это значит, что я защитник лично для тебя, да?       Оля чуточку недоверчиво взглянула на его улыбку, но всё-таки осторожно вложила открытку в протянутую руку и не отстранилась, когда он ласково обнял её.       – Спасибо, маленькая... – тихо проговорил Сергей и почувствовал, как она облегчённо вздохнула и доверчиво спрятала лицо у него на плече.       Стук в дверь ворвался в тихое умиротворение погружённой в темноту старой квартиры. Бросив короткий взгляд на настенные часы – была уже половина десятого, – Сергей, скорее инстинктивно, чем руководствуясь разумом, выпустил Олю из рук и загородил собой, словно ожидая, что кто-то пальнёт из пушки по находившейся как раз напротив них входной двери. Бесшумно выйдя в прихожую, он вытащил из лежавшей на тумбочке наплечной кобуры пистолет. В дверь больше не стучали. Щёлкнул в тишине снимаемый предохранитель.       Опасно открывать, не глядя в глазок. А ещё опасно выглядывать в глазок, если только стекло в нём не пуленепробиваемое. В этой квартире глазок был самый обычный, и Сергей никогда в него не смотрел и велел не делать этого Оле.       – Кто? – ровным, уверенным тоном спросил Сергей, чутко прислушиваясь к происходящему за дверью. Почему-то казалось, что там стоят двое.       – Это я... – отозвался из-за двери женский голос. Помедлил и уточнил: – Лара.       Облегчённо выдохнув, Сергей снова щёлкнул предохранителем и засунул пистолет за ремень за спиной. Открывая замки, обернулся через плечо на испуганно выглядывавшую из-за дверного косяка Олю и успокоил её:       – Не бойся, это Лара пришла.       Оля тоже облегчённо вздохнула и, подхватив свечку, подошла к нему, чтобы посветить на замки.       – А мы, вот, хотели Оленьку проведать, – смущённо объяснила Лара. – Машенька очень переживала с тех пор, как электричество отключили, и мы подумали, что вдруг она здесь одна... Но, раз ты дома, мы тогда пойдём.       Час был поздний, и самым разумным казалось с этим согласиться, но были вещи, от которых Сергею было очень трудно отказаться, хотя он и был уверен, что ни одной из них не заслужил. Когда они собирались все вместе: он, Лара с маленькой дочкой и Оленька, – казалось, что у него снова есть семья, и даже одиночество разжимало на его сердце свои острые ледяные когти. Он отогревался их теплом и, может быть, всё ещё находил в себе силы жить лишь потому, что в такие мгновения отступала боль, и он мог снова верить – сильно-сильно, – что однажды вернёт своих родных.       – Может, чаю попьём? – быстро, пока Лара не ушла и увела с собой сонную Машеньку, предложил Сергей. – Знаю, что уже поздно, но...       – Да, конечно, – тоже очень быстро, пока он не успел придумать ещё какую-то причину, по которой это всё-таки будет невозможно, согласилась Лара. – Тебе же тоже хочется, да, Машутка?       Машутка радостно закивала: и не подумаешь, что это она минуту назад сонно клевала носом. Ночные чаепития – это ведь что-то особенное, такое, куда детей обычно не зовут! А тут ещё такая ночь... вьюжная, снежная, тёмная. Зато можно зажечь свечи, и станет только ещё уютнее!       Она доверчиво обняла за шею «дядю Серёжу», когда он присел перед ней: маленькая девочка, за пять коротких лет жизни успевшая потерять папу и не имевшая ни малейшего представления о том, какими жестокими могут быть люди. Она всегда радовалась, когда он заходил к ним в гости попить чаю с малиновым вареньем, радовалась, когда он дарил ей игрушки и конфеты, радовалась, когда он улыбался её маме, и та улыбалась ему в ответ.       – А знаешь, что? – заговорщическим тоном проговорил Сергей, поманив к себе девочку. – Я в один из кухонных шкафов положил конфеты, «Белочку». А «Белочка»-то взяла – и спряталась! Теперь, вот, Оленьку хотел угостить, а найти не могу. Может, ты попробуешь?       – Ой, попробую! – радостно всплеснула руками Машенька. Подбежала к Оле, уцепилась за подол её платья и потянула за собой в сторону кухни. – Пойдём! Скорей-скорей! Там «Белочка»!       Оля тихонько рассмеялась и пошла за ней. Сергей, попросив Лару подождать ещё минутку, сходил за свечой. Вернувшись в прихожую, увидел, как она задумчиво и грустно разглядывает лежавшую на тумбочке кобуру. Только тогда вспомнил, что так и не убрал пистолет.       – Возьми, я... сейчас.       Так ничего и не сказав, Лара взяла свечу и прошла в гостиную. Проводив её взглядом, Сергей вытащил из-за ремня пистолет, убрал его в кобуру, отнёс в спальню и запер в шкафу – как делал всегда, когда у него дома была Машенька.       Дом глухо стонал под порывами зимнего ветра – словно ему было холодно и больно. Словно он был ещё живой, но уже умирающей, больной птицей, что сидела, не в силах взлететь, в сугробе и обречённо ждала, когда же её заметёт совсем. В такие мгновения становилось особенно тоскливо и на душе Сергея, и ему тогда тоже хотелось лечь на пол и глухо стонать. Может, выйти на улицу, упасть прямо на снег и умолять его забрать, заморозить эту страшную боль.       Клэр смотрела на него с фотографии своими горькими речными глазами. В тот день, что навсегда застыл, пойманный в объектив фотоаппарата, всё ещё было хорошо, но она, наверное, уже тогда предчувствовала всю ту боль, через которую им придётся... пришлось пройти. Она уже закончила свой путь. Она была далеко, не прилетала тёплой синей птицей, хотя и обещала ему это в горестной тишине больничной палаты, когда он видел её живой в последний раз. Он не винил её. Он ведь первый не сдержал своего обещания: не пришёл, не вернулся, пока она ещё дышала. Его не было рядом с ней, когда она умерла. Он хотел бы спросить её, о чём она думала в свои последние мгновения. Понимал, что теперь уже никогда не сможет этого узнать, и эта невозможность была так непереносима, что хотелось биться головой о стену, пока по старым пожелтевшим обоям не потечёт густая тёмно-красная кровь. Он и теперь не мог осознать до конца, что она умерла, что её больше нет. Такого ведь не могло быть – чтобы её правда не было, нигде-нигде. Мир, в котором вдруг не оказалось места для его Клэр, не мог быть правильным, не мог быть настоящим. Это всё не взаправду, это только сон – тяжёлый, дурной, – и он обязательно должен его развеять.       У него получится. Потому что это не может быть никак иначе, и ни в чём не будет смысла, если он не сможет исправить свою страшную ошибку и вернуть родных людей. Лара разглядывала стоявшие на полке книги, осторожно освещая огоньком свечи корешки с названиями: раньше Сергей держал их у себя в спальне, и поэтому она их ещё не видела. Теперь выставил, потому что Оля всё время просила у него что-нибудь почитать. Да и что там было прятать? Традиционный набор классики, что была в каждом читающем советском доме, осталась от прежних жильцов: ещё недавно достать книги было по-настоящему трудно, а теперь, когда это сделалось совсем легко, людям стало не до чтения.       – Легасов... Это тоже про аварию на Чернобыльской АЭС?       – Да. Он в Институте атомной энергии имени Курчатова работал. И был в составе комиссии по расследованию причин и ликвидации последствий.       Лара кивнула, разглядывая фотографию, на которой была главная площадь Припяти. На скамейке возле дворца культуры сидели Сергей и Клэр.       – Ого... Квантовая физика? – удивилась Лара, пробежавшись вправо по книжным корешкам. – «Теория времени».       – А ещё «кот Шрёдингера», парадокс Вигнера и «квантовое самоубийство», – устало заметил Сергей, опустившись на край дивана. На низеньком столике стояла корзинка с рукоделием, и лежала книжка со схемами для вязания, которую он купил для Оли. Она обещала связать ему шарф, несмотря на то, что зима уже близилась к концу.       – Расскажи про кота, – улыбнулась Лара, сев рядом с ним и осторожно пристроив подсвечник на столе.       С кухни доносились смех и звуки весёлой возни.       – Ну, это очень сложная и запутанная штука, – тихо рассмеялся Сергей. – Да и, если уж быть честным, в физике я не силён.       – Не силён, но разбираешься, – с улыбкой возразила Лара.       – Лишь настолько, насколько это было... необходимо.       Спецкурс по ядерной физике когда-то дался ему очень непросто, но к его освоению Сергей отнёсся как к части того долга, который он уже решил взять на себя. Знать, как не допустить диверсии на атомной электростанции, было мало. Ему предстояло следить за безопасностью её работы, и он должен был понимать, что и как там происходит. Он понимал – правда, понимал, – и подавал рапорты о замеченных им недочётах и нарушениях. В ответ ему советовали «не преувеличивать». А потом пытались повесить на него всех собак. Знавшая об этом и о его прежней службе Лара считала это несправедливым, а сам Сергей за все эти годы так и не смог найти нужных слов для того, чего он в действительности заслуживал. Вина лежала неподъёмной каменной плитой на его смертельно уставших плечах, и никто не мог убедить его в том, что он не должен нести её до конца своих дней. Он всегда что-то был должен.       – Так что там с котом?       Огонёк свечи трепетал от пытавшегося погасить его сквозняка, но продолжал храбро отгонять темноту, заставляя ту жаться к стенам. Серо-зелёные глаза Лары казались очень тёмными, почти чёрными, но Сергей и теперь чувствовал, с каким теплом она смотрит на него.       – Ну, это такой... мысленный эксперимент, – не очень уверенно начал он. – Кота помещают в коробку, где также находится прибор с крупинкой радиоактивного вещества, которая столь мала, что за час может распасться всего один атом – а может и не распасться ни одного. Если атом распадётся, то механизм активируется, и... В общем, кот погибает.       – Ужас какой... – передёрнула плечами Лара.       – Котик ведь тоже... мысленный, – утешающе улыбнулся Сергей. – Суть в том, что, до тех пор, пока мы не откроем коробку, мы не будем знать, жив кот или мёртв. И, согласно квантовой механике, это значит, что кот и жив, и мёртв одновременно.       – Это ведь невозможно!       Лара трогательно нахмурила бровки, пытаясь понять его слова. А Сергей вспомнил вдруг, как делала это Клэр, когда он объяснял ей про атомы и ядерный реактор. И как она смеялась, когда он показывал ей ёжиков и зайчиков из «Занимательной физики» для детей.       – Есть такая... многомировая интерпретация Эверетта, – терпеливо, как это было с Клэр, проговорил Сергей. – И ещё квантовая запутанность.       – Я уже запуталась, – честно призналась Лара и виновато улыбнулась.       – Это когда квантовые состояния двух или нескольких объектов оказываются взаимозависимыми.       – То есть?..       – То есть когда наблюдатель открывает коробку, он «запутывается» с котом, и образуются два… состояния наблюдателя, которые не взаимодействуют друг с другом. Иначе говоря, когда коробка открывается, реальность расщепляется на две разные реальности, в одной из которых наблюдатель смотрит на ящик с мёртвым котом, а в другой – на живого кота.       – Значит, существуют... параллельные вселенные? – помолчав, осторожно уточнила Лара.       – Поскольку эту теорию нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, многие считают её... ну, ненаучной, – пожал плечами Сергей. – Кто-то считает, что эти миры похожи, что в них действуют одни и те же законы природы. Они просто... находятся в разных состояниях. Кто-то думает, что они отличаются будущими относительно нас событиями. А кто-то считает, что существуют вселенные с разными вариантами прошлого. Там всё может быть совсем по-другому.       Лара долго молчала, всматриваясь в трепещущий огонёк свечи – так, словно перед ней открылась вдруг неведомая ей прежде бездна.       – А квантовое... Как ты сказал? Самоубийство?       – А, это ещё один мысленный эксперимент. Фактически, это эксперимент с котом Шрёдингера с точки зрения кота.       – Ещё лучше, – тяжело вздохнула Лара и потёрла лоб, убрав упавшую на него тёмную прядь волос. – Я, наверное, ничегошеньки не пойму, но ты всё равно расскажи.       – В общем, система та же, только теперь при распаде атома выстреливает направленное на участника эксперимента ружьё. Вероятность того, что ружьё выстрелит, и человек умрёт, составляет пятьдесят процентов. Получается, что в результате каждого проведённого эксперимента реальность расщепляется на две реальности, в одной из которых участник остается жив, а в другой погибает. Пока понятно?       – Вроде, да, – не очень уверенно отозвалась Лара.       – Так вот, в тех мирах, где участник умирает, он перестаёт существовать. А для того, кто не умер, эксперимент будет продолжаться, не приводя к его... исчезновению. И, поскольку результат эксперимента наблюдатель может увидеть лишь в том мире, в котором он выживает, он может также понять, что никогда не погибнет в ходе эксперимента. Это ещё называется «квантовым бессмертием». Получается, что человек вообще никогда не сможет перестать существовать, потому что всегда где-то будет реальность, в которой он выжил.       – То есть все те, кого мы потеряли, не исчезли бесследно? Они живы... где-то? – очень тихо спросила Лара.       – Ты же знаешь, что я не физик, – печально улыбнулся Сергей. – Может быть, я понимаю всё это так, как мне хотелось бы понимать. И... почему бы этому не оказаться правдой? Ещё недавно и путешествия во времени казались чем-то невозможным.       – А теперь?       Только увидев полные искреннего удивления глаза Лары, Сергей понял, что сказал лишнее. Одно дело – все эти умные слова из толстых книг. Другое – то, к чему прикоснулся он сам, и чего никто, кроме него, в этом мире ещё не знал.       – Я просто хотел сказать, что и такое однажды может стать правдой, – невнятно отговорился Сергей, прекрасно понимая, что это противоречит его собственным словам. – Ещё сто лет назад никто не мог предположить, что человек выйдет в открытый космос, а теперь... Вон, мобильные телефоны и всё такое.       О, теперь он догадывался, что за «калькуляторы», они же «миниатюрные средства связи», были у ребят из будущего... Не знал только, в каком именно году они станут плоскими, лишатся кнопок и приобретут большой экран.       – Но ведь если подумать... Получается, что, если изменить прошлое, это не изменит твоё настоящее, так?       Сергей вздрогнул, как от удара, и взглянул на Лару так, словно её подменили, и с ним говорил теперь кто-то другой. Но нет, это была по-прежнему она – только очень увлечённая новыми для неё мыслями. Тем, о чём она не задумывалась прежде.       – Моё настоящее? – сдавленно переспросил Сергей.       – Ну... не именно твоё, – почему-то смутилась Лара. – А вообще. Просто, если представить, что ты каким-то образом смог вернуться в прошлое и... не знаю... – Её взгляд скользнул по полке, заставленной книгами о Чернобыльской катастрофе. – Предотвратил аварию на ЧАЭС. Получается, это не изменило бы наш мир. Это породило бы другую реальность, в которой аварии не произошло.       Увлёкшаяся собственным рассуждениями, она не замечала, с каким ужасом смотрел на неё Сергей. Он вдруг почувствовал, как сгустившаяся темнота зимней ночи давит на него со всех сторон, и, словно в последней попытке удержаться на краю страшной чёрной пропасти, уцепился взглядом за огонёк свечи. Прерывисто вздохнул и резко поднялся с дивана, расстегнув ворот рубашки. В комнате не было жарко, но он начинал задыхаться.       – Нет... как же... Неправильно, так не должно быть, – бессвязно шептал он, поворачиваясь то в одну сторону, то в другую. Беспомощно тёр лоб, стараясь разглядеть в тёмных углах ответ на этот вставший вдруг перед ним вопрос.       – Может, это и не так, – согласилась Лара. Она тоже поднялась с дивана и, обеспокоенно глядя на него, подошла ближе и осторожно коснулась его плеча. – Я ведь честно сказала, что не очень хорошо поняла.       – Нет, ты... ты как раз поняла. Да, поняла, – всё тем же странным тоном отозвался Сергей. – Это я... Я никогда не думал об этом... так. Почему... так?..       – Серёжа, ну что ты...       Он вздрогнул и взглянул на Лару, как пёс, который ждал удара, а его вместо этого погладили по голове. Она нечасто называла его так – говорила, что стесняется, хотя он был уверен, что просто не заслужил, – и всякий раз это напоминало ему о том безвозвратно потерянном времени, когда его имя произносили родители и друзья. Его Клэр.       – Это ведь... так греет душу, – печально улыбнулась Лара. – Если знать, что наши родные где-то есть... Пусть далеко, пусть там, где мы никогда их не отыщем... Просто знать, что где-то есть мир, в котором мы вместе... – Она вздохнула, не в силах подобрать нужных слов. Вытерла рукавом тёплой кофточки скатившуюся по щеке слезу. – Я обязательно Машеньке расскажу, – с усталой улыбкой прибавила она. – Ей понравится.       Сергей мотнул головой и прерывисто выдохнул. Отвернулся, обхватил себя руками, отступил на полшага назад, в густую тень, будто бы беспомощно пытаясь спрятаться.       – Почему же только... где-то? – сдавленно проговорил он. – Почему не может быть здесь?       – Потому что прошлое нельзя изменить, – печально вздохнув, ответила Лара. В голосе её слышалась боль, и глаза были горькими-горькими. Ей не было ещё и тридцати, а внутри у неё уже надломилось что-то очень важное, без чего так трудно быть сильной и каждый день смиряться с тем, что на твою долю выпало не жить, а только лишь выживать. – «Что посеешь – то и пожнёшь», разве не так? Каждый делает свой выбор и отвечает за... последствия.       – Каждый? – Сергей вскинул на неё больные, колючие глаза. – А разве не бывает так, что кто-то другой делает выбор за нас? Человек или что-то... другое. Природа, стихия, стечение обстоятельств, наконец? Твой муж не выбирал себе такую участь. И ты не выбирала, и твоя дочь. И моя жена...       – Она хотела быть там, где ты, – мягко возразила Лара. – Она искала тебя, а нашла смерть. Так тоже бывает. Мой муж спешил, чтобы поскорее принести Машеньке её любимые конфеты, и пошёл короткой дорогой, через дворы. Они, конечно, могли бы выбрать другой путь – и они выбирали, если всё так, как ты рассказывал про эти... миры. Мы ведь не можем знать наверняка, куда нас приведёт наш выбор. Мы просто... выбираем. Умом или сердцем – кто как. А жизнь, она... не всегда справедлива, ты же знаешь. И мир таков, какой он есть.       – Я верил когда-то, что он может стать другим. Справедливым, – глухо проговорил Сергей, глядя куда-то в черноту, притаившуюся в углу за шкафом. – Верил, что могу что-то сделать... изменить.       – Это и давало тебе силы нести свою службу. – Лара с тихой улыбкой снова коснулась его плеча. – Ты верил в то, что делал.       – Это... в прошлом, – коротко отозвался Сергей. Горло сдавило, будто на шею ему накинули тугую петлю. – Теперь всё не так, теперь это никому не нужно. Я... не нужен.       – Только не говори, пожалуйста, что всем было бы лучше без тебя. – Голос Лары болезненно дрогнул, и она стиснула тонкие пальцы. – Мне не было бы лучше, если бы в тот вечер, когда ты купил еду и лекарства для моей дочки, на твоём месте оказался бы... другой. Тот, кто охотно воспользовался бы моим положением и взял то, что я согласна была отдать сама.       Сергей сдавленно кашлянул: в груди будто бы зашевелилась свитая из колючей проволоки змея. Они оба старались не вспоминать об этом, потому что Ларе и теперь было стыдно за то, что она так плохо подумала о нём. А ему слишком тяжело было представлять, что могло статься с ней, доведённой до отчаяния и такой одинокой. И без её слов он чувствовал, что она бы отдала своё тело первому встречному, чтобы спасти свою дочь – вот только неизвестно, смогла бы она вернуться к ней живой. Неужели и это случилось... где-то?       – И Оленьке тоже не было бы лучше, если бы её замучили в той подворотне, – тихо прибавила Лара и провела дрожащей рукой по лицу, словно пыталась прогнать от себя саму мысль о том, что такое было возможно. – Ты не хочешь этого признавать, но ты такой же, как прежде, ты...       – Убийца, – холодно проговорил Сергей и взглянул ей в глаза хмуро и прямо. – Ты знаешь, что я с ними сделал.       Пулю в лоб – каждому из троих, считавших, что у них есть право воспользоваться беззащитностью оказавшейся на улице в одиночестве девочки.       – А разве это плохо? – каким-то не своим, надтреснутым голосом спросила Лара. Её бледное лицо застыло, будто превратившись в слепленную из снега маску. Совсем такое же было у неё в тот вечер, когда она подошла к нему и спросила про свой «долг». Спросила, когда и как она может его «отдать». Нет, не из снега была эта маска. Из боли, одиночества и страха, сквозь которые она смотрела на окружавший её мир. – Они больше никому не причинят зла. Они бы не исправились, даже если бы их осудили. Да и разве осудили бы? Они бы ведь сказали, что она...       – «Сама виновата», да, – глухо проронил Сергей. Помолчал и прибавил: – Я тогда думал о... Клэр. О том, что большая часть тех, кто искалечил её тело и душу, не понесли никакого наказания. Они просто сделали это и ушли. Может быть, даже не вспоминали потом об этом. Были уверены, что не сделали ничего... такого. Меня словно наизнанку выворачивает, когда я думаю об этом.       Ему вдруг захотелось спрятаться в тень, забиться в пыльный угол, закрыть лицо руками и завыть, вторя бившейся в окна метели; он отступил назад ещё на полшага, смутно ощущая, как припадает к его спине густая чернота, но Лара вдруг подалась к нему и взяла его руку.       – Ты очень нам нужен, Серёжа, – тихо и искренне проговорила она единственные, быть может, слова, которые могли заставить его остаться в этом маленьком круге света. – Мы рядом, мы... с тобой, понимаешь? Не из жалости, как ты, наверное, думаешь, и не только из благодарности за то, что ты сделал и делаешь для нас, а потому, что это... правильно. Потому, что мы тоже тебе нужны. – Её тихий, тёплый голос дрогнул, и она взглянула с надеждой ему в глаза. – Это ведь... правда?       – Правда, – севшим голосом проговорил Сергей. Он никогда не позволял себе думать, что они трое могли бы стать для него настоящей семьёй, но это была правда. Они были нужны ему, потому что их живое тепло не давало ему забыть о том, что и он сам ещё жив. Оставаясь один, он чувствовал себя мёртвым и, когда в глухую полночь к нему приходили его родители и Клэр, безмолвно спрашивал, отчего они не заберут его с собой, если он такой же, как они. – Только ты... Если бы ты знала, что я... каким я стал... Господи, я и сам не знаю! Но, если кому-то станет известно, что вы... со мной... Я вас всех могу погубить, Лара.       Его голос стал совсем сухим и мёртвым – будто бы те слова, которые он им произносил, выпили из него всю жизнь и всё тепло. В потемневших глазах Лары он видел страдание и смутно ощущал, что всё у неё внутри ломается и рвётся, и это были отголоски ломающегося и рвущегося вокруг них мира. Почерневшего, обуглившегося, безнадёжного, как смертельная рана.       – Без тебя мы бы уже погибли, – тихо проговорила она.       Сергей с трудом заставил себя взглянуть ей в глаза.       – Я не смогу защитить вас от... всего.       – «От всего» никто бы не смог. А ты сделаешь всё возможное, я верю. Я, может быть, только в это теперь и верю.       «А теперь пребывают сии три: вера, надежда, любовь».       – Я их вижу... каждую ночь, – шёпотом проговорил Сергей. Метель билась белыми крыльями о холодное оконное стекло. – Маму, отца... Клэр. Я знаю, что это не по-настоящему. Я их прошу... спрашиваю... Если не в моих силах их вернуть – никак, никогда, – то отчего они не забирают меня с собой? Это ведь такая... малость. Зачем я только пообещал ей, что не стану себя убивать? И зачем она просила меня об этом? Не могла она ведь хотеть, чтобы я так страшно мучился.       – Конечно, нет. Она хотела, чтобы ты жил.       – Я больше не... умею. Не могу, не хочу...       Смертельная усталость давила ему плечи, и внутри было так мучительно холодно и пусто, словно всё, что прежде было живым и тёплым, замело снегом, и оно замёрзло, вымерзло, заснуло смертным сном, и ни один луч солнца никогда не коснётся этой оледеневшей черноты.       «Но любовь из них больше».       – Мы могли бы попробовать научиться... вместе. – Лара легонько коснулась кончиками пальцев его щеки и улыбнулась чуть смущённо, увидев непонимание в его глазах. – Нет, ты не думай, я не пытаюсь занять место Клэр. Я знаю, что она всегда будет твоей женой. Я только хочу сказать, что мы можем быть рядом, пока не наступит...       – Что?       – Весна. Она всегда приходит после зимы, разве ты забыл? Даже после самой жестокой, какую, казалось, и не пережить. Это как... ночь. Ночь заканчивается, и солнце восходит. Оно так делает каждый день.       – Я не помню... весну, – растерянно проронил Сергей, понимая, что это действительно так. – Она ведь была... Почему я не помню?       – Ты верил, что она не для тебя.       Тихий голос Лары. Тиканье часов на стене. Протяжный вой ветра в старых трубах. Сергей закрыл глаза, и ему показалось вдруг, что он не стоит на месте, а падает в чёрную бездну, и бездна падает в него, и он сам и есть эта бездна, и вокруг только тьма, тьма, тьма, и он не помнит весну, потому что её никогда не было, нет, он просто придумал её, придумал, что такое бывает, а он давным-давно умер, лежит в чёрной земле, и оттого ему так холодно, оттого так трудно дышать, оттого вой ветра такой глухой, доносится издалека, над ним тяжёлая земля, могильная плита, её укутал белый снег, над ним растёт тонкая рябинка, она склоняется к нему, словно хочет поцеловать, коснуться его щеки, она роняет свои красные ягоды, похожие на кровавые слёзы, и где-то шелестят крылья живых и тёплых снегирей, которых ему уже никогда не увидеть.       И вдруг, сквозь мертвенный холод – живое тепло. Лара обняла его, словно раненую птицу с перебитыми крыльями – так бережно и осторожно. И, пусть она многого не знала, пусть не могла понять его до конца, пусть у неё не было нужных слов для того, чтобы рассказать о той горестной правде, что пришла в их жизни вместе с потерей, пусть она была не в силах залечить его раны, исцелить, сделать целым – она всё-таки была здесь, с ним, и говорила об этом теплом объятий.       Это было так... просто. И единственно важно во мраке бесконечной зимней ночи.       – Ты не один, Серёжа, – тихо-тихо прошептала она. – Слышишь?       – Да.       Он слышал – как слышал и шелест холодных белых крыльев, на которых прилетела к их дому февральская метель. Он понимал смысл её слов и знал, что она говорит правду – но чувствовал, что для него это не так. Где-то там, в глубине, в том месте, где у него было прежде живое горячее сердце, теперь осталась только холодная пустота, и в ней он всегда будет один, окружённый виной и мучительным одиночеством. Он ещё не знал – не мог знать, – что Оленьке осталось совсем недолго, и что Лара совсем скоро встретит хорошего человека и поймёт, что ещё может любить. Просто он чувствовал, что они уйдут – в смерть или в новую жизнь, – а он замкнётся в своём горестном одиночестве и каждый день будет ждать ночи, чтобы увидеть своих родных.       Пусть хотя бы так.       – Ой, мы... мы не хотели мешать.       Оленька смущённо замерла на пороге комнаты, держа в руках поднос с чайником и чайными чашками. Машенька с любопытством выглядывала у неё из-за спины и улыбалась.       – Вы и не помешали, – чуть дрогнувшим голосом возразил Сергей, осторожно отстранившись от Лары. Ему не хотелось, чтобы она решила, будто он отталкивает её, но в это мгновение он отчего-то ощутил себя почти что обманщиком. Словно он позволил им всем поверить, что они и правда могут стать настоящей семьёй. – Нашли «Белочку»?       – Ага! – Машенька продемонстрировала бумажный кулёчек. – Она так пряталась, а я всё равно нашла!       – А вот я чашку твою не нашла, – вздохнула Оля, опустив поднос на столик рядом со свечой. – Она не у тебя в комнате?       – Я... посмотрю, да. Вы садитесь, а я сейчас.       Заныло вдруг перевязанное плечо, и Сергей не удержался – мягко сжал тёплую руку Лары, прежде чем выйти. Она улыбнулась в ответ и пожала его пальцы. Уже на пороге он обернулся: они сидели рядышком на стареньком пыльном диване, и тёплый жёлтый свет свечи озарял их близость, отгоняя прочь густые чёрные тени. Машенька дала по конфетке Оле и своей маме, а потом положила ещё одну на стол – «для дяди Серёжи». Лара взглянула на него с улыбкой – и он отступил в темноту прихожей.       Маленькая кухня затаилась в полумраке, словно проснувшийся среди ночи ребёнок под тёплым одеялом. Прислушивалась к вою ветра за старым рассохшимся окном и будто бы жалась ближе к огоньку стоявшей на столе свечи, пытаясь отодвинуться от тоскливо вздыхавших стен. Доносившиеся из гостиной живые голоса робко падали в эту ночную зимнюю песню, разливая тепло и свет.       Огонёк отразился в чайной чашке, и перед глазами Сергея так ясно вдруг встала Клэр, что он невольно протянул к ней руку – но коснулся лишь пустоты. Она сидела за круглым столом в их припятской кухне, знакомой до последней пылинки на уютном красном абажуре; она ловила в чашку с чаем золотой кружочек солнца, обхватив её тонкими пальцами и улыбаясь так светло, как умела она одна. Он придумал для неё эту игру – «ловить солнышко», – когда она болела и не могла гулять по любимым до щемящей сердце боли улицам Припяти. Это было не то же самое, как когда она умирала в подмосковной больнице, глядя на тихий сад за окном и зная, что уже никогда не сможет погулять со своим Серёжей. Тогда у них была надежда. Теперь...       Сергей не знал, что теперь. Иногда ему казалось, что надежда есть – порой настолько сильная, что почти превращалась в веру. Потом это проходило, исчезало, потому что невыносимость существования лишала его последних сил, остатков того, что он ещё мог назвать «жизнью»: ему всё труднее было вспомнить, что это такое, и помогала только память о Клэр. Он сам словно раздваивался, разделял живое и мёртвое, не знал, где и в чём его было больше, не понимал, на какой он стороне – здесь или там, – ведь рядом были живые, были Оля, Лара и её дочь, а по ночам приходили мёртвые, приходили мама и папа, приходила его Клэр, и он больше не знал, что из этого настоящее, зыбкие границы растворялись в ночной темноте, в февральской метели, и ему открывалось вдруг то, чего не было, и что только могло бы быть, и он думал, что это только сон, только отголоски того бесконечного сна во мраке вечной ночи, которым он должен был спать в холодной чёрной могиле, но он не спал, нет, он не спал в этот вечер, когда увидел вдруг себя сквозь снежную пелену, и когда понял, что тот, другой, тоже его видит.       Наверное, он просто сошёл с ума, и не было в действительности ничего: ни других миров, ни родных, мёртвых лиц, ни потемневших глаз, с тоской глядевших на него сквозь зимнюю ночь и вечную тьму. Не было ни веры, ни надежды – потому что он обещал, что вернётся, потому что он не вернулся, потому что она ждала его, а он не пришёл, и теперь у него нет права ждать, что она прилетит к нему синей птицей. И он ненавидел себя – за это и ещё за многое другое, – и ему казалось, что Клэр не узнала бы его теперь, потому что в нём ничего не осталось от того человека, которого она любила так сильно. Может быть, только... отголоски. Пожалуй, сегодня он был немного похож на того, кем был когда-то, потому что сделал то, в чём видел прежде свой долг: защитил тех, кто нуждался в его защите. Защитил и спас.       Нет, он не знал, есть ли у него ещё надежда и вера. Знал только, что есть любовь – та, что никогда не перестаёт. Та, что больше и сильнее всего. Сильнее времени и смерти.       Клэр появилась у него за спиной: не выступила из темноты, а словно выткала саму себя из робкого света свечи, и это было правильно, потому что Клэр – это «свет». Он видел её отражение в оконном стекле, сквозь которое вглядывалась в него холодная зимняя ночь; он не поворачивал головы, боясь спугнуть видение, впервые пришедшее к нему наяву, и уже не страшась того, что это было так похоже на безумие. В сущности, это ведь было совсем не важно, потому что он хотел быть там, где она – в аду, безумии, во тьме над бездною и мраке вечной ночи. Она положила ему на плечи свои тонкие незримые руки, и он почувствовал, как его коснулось родное мягкое тепло. Она смотрела на его отражение в оконном стекле, в снежной зимней ночи, и глаза её были похожи на спящую лесную реку.       – Я так рад, что ты пришла... – едва слышно прошептал Сергей, зная, что она услышит. – Солнышко в чашке... помнишь? Сейчас, правда, не солнышко, просто свечка. Солнца нет... не помню, когда оно было. Должно было быть, но я не помню. Солнце... весну. Помню только то, что было раньше. Про тебя помню – всё-всё. А потом ты ушла, и я умер, и всё стало неважно. – Его голос дрогнул от обиды, горечи и боли, навсегда отравивших его в страшный, последний день. – Я всё исправлю, родная. Я знаю, что подвёл тебя, не сдержал слова, предал и бросил, но ты поверь, пожалуйста, что я всё-всё исправлю! – Он запнулся, замолчал, пристально вглядевшись в стоявшую за спинами их отражений зимнюю ночь. – Знаешь... один из них родился два дня назад. Тот... Горелов. Он мне сказал тогда, что родился двадцать первого февраля девяносто пятого, а я не поверил. Думал, он... сумасшедший. А теперь думаю, что, может быть, не он, а... я. Но, если это правда, значит, правда и другое, ведь так? – Клэр молчала, прижавшись щекой к его плечу. – Ещё восемнадцать... почти девятнадцать лет. Потом я... узнаю.       Девятнадцать. Девятнадцать лет неизвестности. Ещё так долго идти по краю, соскальзывать в горькую трясину, где гаснут последние отблески надежды, тонуть в ней, захлёбываться, из последних сил цепляться за память о свете её улыбки, её глаз. О свете, которым была и оставалась она сама. Она ведь... была. Она по-прежнему была здесь, озаряя непроглядную ночь.       – Я знаю, что не заслужил, – дрогнувшим голосом проронил Сергей, – а только ты, пожалуйста, подожди меня... ещё немного. Для тебя ведь, наверное, это не так долго, как для меня? Пожалуйста, родная... Я вернусь к тебе, только подожди!       И тяжело было у него на сердце, потому что вспомнились ему слова Лары, вспомнились его собственные слова, и он никогда прежде не думал об этом так, не думал, что прошлое нельзя изменить – нельзя, даже если существует машина времени, о которой он прежде лишь читал на страницах книг, – что ничего не меняется, нет, что только рождается новый мир, другой мир, а этот остаётся прежним, и это справедливо, это справедливо, что каждый должен отвечать за сделанный им когда-то выбор. Это больно и правильно, что ни один мир и ни одна жизнь не могут и не должны быть черновиком.       Когда же, в какое мгновение, застывшее навеки на перепутье миров, он ступил на дорогу, приведшую его сюда? И что сделал тот, другой, которого он видел сквозь снежную пелену? Что, если он не сумасшедший, и всё это правда – согласился бы он поменяться с ним местами? Была ли там, за этой пеленой, его Клэр? Ловила ли она солнышко в чашку – живая, тёплая, щемяще родная? Огонёк свечи трепетал, и на озарённый потолок ложились тени – куда бы они привели его, если бы он смог разгадать скрещенья рук, судьбы скрещенья?       – Я вернусь... домой. Может быть, совсем скоро. – На мёртвую улицу, что звалась когда-то улицей Сорока лет Октября, в дом номер двенадцать, в квартиру сорок семь. Он вдруг представил очень ясно, как подходит к обитой коричневым двери, берётся за ручку и, за мгновение до того, как открыть её, понимает, что увидит за ней. Залитую солнцем комнату, а у окна – Клэр; она ждала его и поэтому сразу обернулась, и от её улыбки стало легко и светло, и он наконец вспомнил, что такое солнце и весна. – Ты будешь ждать меня?       В глазах его были горечь и боль, в голосе – мольба. Она приподняла голову и, тихо улыбаясь, коснулась кончиками пальцев его щеки. Её голос – мягкий, родной, – прозвучал у него внутри.       «Я всегда буду ждать тебя».       Из комнаты послышался смех, и сердце его вдруг снова сжалось от страшного предчувствия необратимой потери, и стало тяжело и больно дышать, словно это он упал сегодня в тёмную ледяную реку, и когтистое, беспощадное одиночество вспороло безжалостно хрупкий, невесомый покой, опустившийся на него на мгновение от беззвучных слов его Клэр. Он ещё чувствовал её близость, но чёрная бездна снова вглядывалась в него, и вокруг, повсюду, были лишь холод и снег, и мело, мело по всей земле, во все пределы, и только свеча, что горела на столе, только хрупкая близость Клэр удерживали его на краю.       – Пожалуйста, не уходи...       Её тепло коснулось его сердца.       «Я всегда буду рядом».       Синей птицей на твоём плече.